home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



7

Ролло снял шлем, откинул со лба слипшиеся пряди волос. Глядел на Шартр, глядел долго. Его вороной Глад даже успел остынуть и тянулся за порослью у копыт.

– Что, никак не наглядишься? – угрюмо спросил Лодин. – Думаешь, много славы тебе принесет этот город? Клянусь Одином, надо было закончить с Парижем, а не нестись очертя голову… – Он махнул рукой. Даже сплюнул вперед на дорогу между ушей коня.

Сидевший по другую сторону от Ролло скальд Бьерн белозубо улыбался из-под стального наличия шлема. Он-то знал, что послужило причиной резкого изменения планов конунга. Но предпочитал помалкивать.

– Клянусь священным Мельниром, нам с Ролло, когда мы бывали в Миклегарде или в королевстве бородатого Ятварда,[35] приходилось повидать города куда мощнее, чем эта деревня за стеной.

– И часто ли вам приходилось брать их? – с холодной издевкой в голосе спросил Лодин. Ему было жарко, нашлемные бараньи рога по бокам, как и блестящие заклепки вокруг лба, потускнели от дорожной пыли.

– Ни разу, – беспечно ответил Бьерн. – Однако мы и не пытались. Мы были молоды, и у нас было мало опыта и иные цели. Но вспомни – разве мало городов пали под натиском детей фьордов?[36] Даже такие, как крепость Эфорк,[37] каролингский Кельн и неприступная Севилия мусульман. А мы разве ничтожнее своих отцов, что пасуем перед Шартром только потому, что укрывшиеся в нем франки схоронились за построенной еще при другом царствовании стеной? Или ты, Лодин, не желаешь, чтобы твоя валькирия с гордостью следила за тобой и ждала часа встречи?

Лодин, мрачно прищурясь, поглядел на белесое от жары небо. Что-то щитоносные девы Одина, о которых с детства он был столь наслышан, не сильно волновали его воображение. Он их никогда не видел, а порой даже сомневался в существовании.

А вот город, судя по всему, хорошо приготовившийся к осаде, существовал вполне реально, и Волчий Оскал воочию видел его каменные тяжелые башни, зубчатые парапеты стен, на которых стояли ряды укрывшихся за щитами воинов, видел все эти двойные частоколы, крутые валы, видел преграду в реке Эре и ее притоках, обвивших город. И он представлял, сколько усилий понадобится, сколько крови прольется, сколько времени будет упущено в стремлении захватить сию твердыню.

И, задумчиво подергав себя за ус, Лодин сказал:

– Не назовешь разумным того, кто пытается влезть на дерево Игдрассиль.[38]

Бьерн лишь смеялся.

– Разве этот город за стеной напоминает тебе мировой ясень? Ха, Лодин, ты уже, как франк, стал опасаться препятствий, а робким нет места в жизни, и они сами уступают там, где слава ждет удачливых. Ибо удача приходит лишь к тем, кто не страшится испытаний.

Ролло краем уха слышал, о чем говорят его ярлы. Он знал, что мнение Лодина разделяют и другие викинги. Многие из них набили руку на скорых набегах и недоумевали, зачем конунг привел их к столь укрепленному городу. Ролло сам понимал, что здесь хорошо подготовились к его приходу. Он заметил это еще вчера, когда увидел, что местность пуста, люди разбежались, монастыри опустели, да к тому же сожжено все, что могло служить для пополнения провианта войска норманнов.

Пока его это не очень волновало. В хвосте его войска плелись повозки, в которых пока хватало провизии, захваченной по пути. Хотя людей у него тысячи, но со временем придется пополнять провиант где угодно. Проклятье! Что значит, где угодно? В этом городе им хватит славы, богатства и жратвы. И пусть Лодин ворчит, а люди недовольны, что им не дали пограбить Париж. У Ролло не было иного выхода. Ибо с той минуты, как ему сообщили, что Эмма и Ги Анжуйский в Шартре, он не мог больше ни о чем другом думать.

Сейчас Ролло вдруг вспомнил, как этим утром они наткнулись на довольно большую группу севров, пытавшихся со своим скарбом укрыться в лесу. Завидев норманнов, люди, побросав все имущество, кинулись кто куда. Тщетно. От нормандской стрелы не убежишь.

Ролло велел привести к нему тех, кто успел уцелеть. То, что он узнал, его озадачило. Пленные сквозь плач говорили, что неделю назад их согнали с мест люди аббата Далмация, велели всем с пожитками идти в Шартр, якобы чтобы спастись там от нашествия. А этой ночью вдруг выгнали за стены, велев убираться куда глаза глядят.

Воистину странно ведут себя франки! Хотя, возможно, Далмаций просто не рассчитал, сколько ртов он сможет прокормить во время осады. А об осаде он знал наверняка. Ролло чувствовал, как его тонко заманивали в капкан. Даже то, что оборону городу поручили аббату Далмацию, одному из лучших франкских стратегов, говорило о том, что его тут давно ждали. А приманкой сделали именно Эмму. Как ни странно, эта мысль успокаивала Ролло. Ибо теперь побег Эммы больше походил на похищение, чтобы заманить его в мовушку.

Что же задумали эти франки? Ролло оглядывался на дорогу. Из леса появлялись все новые и новые отряды викингов – конных, пеших, в телегах и возках. А ведь это был только его авангард. Скоро их будет столько, что они смогут окружить город плотным кольцом, осадить, пойти на штурм, сжать в стальном кулаке, раздавив, как гнилое яблоко.

И все же он волновался. Почему именно Шартр? Конечно, когда глядишь на эти стены, рвы, частоколы, разрушенные мосты через реку – город кажется неприступным. А вся округа опустошена. У него теперь нет иного выхода, чем взять город, чтобы пополнить провиант. И, конечно, вернуть Эмму.

На миг Ролло задержал дыхание, вглядываясь в столпившихся на стенах людей. Показалось ему или нет, что кто-то машет рукой? На миг он забыл обо всем на свете, замер. Не разглядеть. Люди на стенах стоят стеной. Блестит на солнце чешуя кольчуг, острия высоких копий. Ролло тряхнул головой, вновь оглядел укрепления. Вся местность вокруг расчищена, укрыться негде. Река и ее притоки окружают город с трех сторон. Местность пологая, но на основных подходах к воротам навалены баррикады из бревен.

– Бьерн, – наконец заговорил Ролло, – тебе не известно из саг и сказаний, был ли кем-либо уже побежден это город?

Бьерн сидел в седле, как в кресле, откинувшись на луку, сложив на груди обнаженные руки в обитых бляхами кожаных широких наручнях, беспечно жевал травинку.

– Конечно. Ничто не может устоять перед любимцами Одина и Тора. И несколько лет назад славный Гастинг, бравший даже Рим,[39] сделался графом Шартрским, подчинив себе эти земли и город.

Правда, взял он Шартр хитростью, равной коварству Локи. Когда его потрясатели стали[40] окружили Шартр, он притворился умирающим и послал своих людей к длиннополым попам якобы с просьбой, чтобы его схоронили и причастили, как христианина. И эти глупцы поверили.

Они дозволили викингам с телом своего Бога звенящей стали[41] пройти внутрь укреплений и даже, безоружные, собрались вокруг, чтобы его отпеть. И тут Гастинг откинул крышку гроба и с боевым кличем – живой и невредимый – вырвался наружу. Это послужило сигналом, и его воины тут же безжалостно стали разить христиан налево и направо.

После этого Гастинг дожил до самой старости в Шартре и, говорят, даже принял христианство. Ибо – идет молва – под собором Шартра хранится одна из величайших реликвий поклонников Иисуса, и всякий, кто увидит ее, ни о чем другом думать не может, как о поклонении их Богу и Мадонне с младенцем.

Бьерн рассказывал цветисто, как всегда красуясь. И Ролло слушал его, хотя и понимал, что дважды таким образом взять Шартр не удастся. Он окинул взором укрепления.

– Лодин, прибыл ли уже Халид?

Халидом звали пленного арабского инженера, услуги которого Ролло высоко ценил и надеялся использовать его знания в этой войне.

Однако Лодин был о поклоннике Аллаха иного мнения.

– Как же, прибыл, – съязвил, машинально вращая в воздухе утыканную шипами палицу. – Этот брюхатый мудрец нежен, как женщина, кормящая грудью. Везут его в носилках за занавесками, пить он требует непрестанно, капризничает, а то вдруг плюхается на колени, воет, подняв зад и уткнувшись лицом в пыль.

Но Ролло знал, что мусульманин Халид ему сейчас необходим. Поэтому он велел разбивать лагерь, а едва инженер явился, Ролло, не дав ему передохнуть, стал объезжать с ним укрепления города. Толстяк Халид внимательно оглядывал сооружения города, что-то бормотал на своем гортанном наречии. Наконец, когда Ролло на него прикрикнул, стал объяснять, что нижний город следует взять штурмом или сжечь, так как он почти весь из дерева и по нынешней засухе быстро сгорит. А вот каменная стена…

– Я скажу тебе, ясноглазый правитель, лишь когда сам потрогаю ее кладку. Где установить тараны, где бить брешь, а где и понадобятся осадные башни. Клянусь пророком, славные укрепления! Эти ромеи умели строить на века. Однако, да поможет нам Аллах, думаю, нам под силу взять и этот город неверных.

Его слова ободрили Ролло. И он не стал долго тянуть со штурмом нижнего города. И если первые два дня викинги были заняты тем, что разбивали лагерь, сооружали плоты, сколачивали лестницы для штурма, то на третий день Ролло готовил решительное нападение.

Шартр, как темная кость среди муравейника, возвышался над всей округой. В положенные часы в нем гудели колокола, в остальное время он затихал. Но службы в нем шли непрестанно. Люди исповедовались, причащались. Само появление норманнов вернуло им религиозный пыл.

Норманны – бич Божий, и только христианская вера и милость небес смогут охранить их. Ибо эти пришельцы-язычники посягнули на город Богоматери, хранилище ее чудотворного покрывала. И епископ Гвальтельм вещал с амвона, что каждый, убивший пришельца, будет отмечен особым вниманием Пречистой и завоюет себе Царство Небесное. Он говорил горячо. Его словно вырубленное из дерева лицо пылало благородным гневом.

– Наша миссия священна и почетна. Мы – защитники Христовы. Нам нечего бояться, ибо еще Блаженный Августин отмечал, что задача войны – удержание мира и безопасности. Ибо только христианин может вести праведную, справедливую войну. Аминь!

Он достойно сходил с кафедры, исполненный величия своего долга. Поднять веру защитников, укрепить их дух – вот задача духовного пастыря.

В толпе он разыскал Далмация.

– Ну что?

Аббат сразу понял, о чем спрашивает его преосвященство.

– Еще один болен, – сказал тихо, бесцветно.

– Уничтожить! – сквозь сцепленные зубы требовал Гвальтельм и набожно крестился. Он не мог позволить себе быть милосердным. Лучше уж убийство, нежели всеобщая паника смерти.

Шел на стену, глядел на копающихся внизу викингов.

– Ваше преосвященство, вы рискуете, – говорил синеглазый красавец – франк Хродерав, подавая епископу щит. – Прикройтесь. Ненароком шальная стрела.

Сам он долго не задерживался с Гвальтельмом. В отличие от епископа, он за целый день нагляделся на норманнов внизу, даже стал привыкать к их виду. «Это хорошо», – думал Гвальтельм, заметив, что Хродерава больше волнует горожанка, что поднималась на его участок с горшочками в руках. Хродерав был смазлив, и женщины его всегда баловали. Один раз Гвальтельм слышал, что Хродерав хвалился епископским вавассорам, что сама рыжая пассия герцога призывно улыбается ему.

Правда, последнее время он о своих сердечных победах помалкивал. Гвальтельм помнил, с каким недоумением глядел Хродерав на Эмму, когда та вдруг вздумала махать рукой подъехавшему Ролло. Слава Богу, Ги ее сразу увел, но слух о том, что рыжая симпатизирует норманнам, распространился моментально. Теперь девушку держали взаперти в башне. И для ее же безопасности, и для того, чтобы придержать до времени столь ценный трофей. Ибо Гвальтельм не мог знать, как все обернется. Вестей от Робертина все не было. Это тревожило епископа.

Нормандцы же вели себя вызывающе. Они пробовали выманить франков за стену: свистели, насмешничали, выталкивали вперед пленных франков и пытали их прямо на глазах у горожан. Епископ вздрогнул, услышав чей-то, полный муки, вой. Отвернулся. Стал глядеть туда, где викинги валили лес. Рядом вдруг просвистела стрела, и один из вавассоров, изогнувшись дугой, стеная, свалился за стену. Гвальтельму стало страшно. Прикрываясь щитом, он поспешил сойти с укреплений.

Вечером второго дня Ролло, сидя возле разбитой палатки, созвал своих командиров. Он нарисовал на песке план военных действий. Ждать он больше не намерен. Он не хотел сразу жечь город. Во-первых, не знал, где скрывают Эмму, а во-вторых, опасался, что в огне сгорят те припасы, которые он рассчитывал захватить для своего войска. Поэтому он вновь и вновь объяснял, где и как вести штурм, требовал, чтобы это усвоил каждый из его командиров, ибо понимал, если план полностью и не удастся выдержать, но его люди должны знать, что им делать в горячий момент и как действовать.

Штурм он назначил на раннее утро, когда еще не распалилась жара. Тягучие протяжные звуки рогов зазвучали в округе, и викинги двинулись к крепости. На стенах сразу началось движение, замелькали силуэты людей. Над городом поднялся черный дым от поставленных на огонь котлов со смолой. Гулко загудел набат на колокольнях собора.

Налаживая руки, готовя снаряды для пращей, защитники города со стен видели, как в предутреннем сумраке воины Ролло со всех сторон обступили город. Норманны двигались быстро. Река недолго служила им преградой. Сколоченные за ночь плоты стремительно отчаливали от берега. Викинги укрывались за щитами, были почти недосягаемы для стрел. Кроме тех, кто работал шестами, направляя плоты. Франкские лучники снимали их одного за другим, но их места тут же занимали новые. В то же время лучники норманнов стреляли из зарослей камышей вдоль реки, и то один, то другой защитник со стоном оседал на зубья тына, а то и с криком валился на частокол.

Это было только начало. Потом наступило настоящее светопреставление. Викинги, казалось, были всюду. Они лезли одновременно со всех сторон. Под прикрытием лучников норманны добирались до деревянных укреплений, забрасывали кошки, крюки, лезли на стену. Приваливали лестницы, карабкались по ним. Лестницы скидывали, сверху летели камни, стрелы, воины поражали взобравшихся мечами.

Под стеной все увеличивалась груда трупов, но на месте павших возникали все новые и новые. Защитники оборонялись яростно. Лили сверху кипяток и смолу. Крики ярости, стоны боли, предсмертные вопли и вопли ужаса царили над округой. А в вышине звучал набат, били колокола.

К обеду атака была отбита. Земля вокруг города была усеяна трупами. Ролло лично обошел место штурма. Норманнов погибло больше, чем он предполагал. Он не ожидал столь яростного отпора, хмурился. За ним, как щенок, бежал Риульф, стараясь прикрывать господина круглым щитом.

Ролло он лишь раздражал.

– Уйди, мальчик. Неровен час, шальная стрела…

– Но ведь и вы, господин, – хорошая мишень. Нет, я не оставлю вас. Не хочу, чтобы потом говорили, что столь великий воин погиб из-за недостойной женщины.

Ролло резко остановился. Паж Эммы правильно рассудил, что привело Ролло к Шартру. Но он помалкивал, и Ролло был благодарен ему за это. Хотя и не очень понимал, отчего паж так возненавидел ту, которую ранее боготворил.

В воздухе просвистела стрела. Ролло кинулся к мальчику, повалил на землю. Смотрел вблизи на его побледневшее в испуге лицо.

– Она ведь была тебе доброй госпожей, Риульф. И она не виновата, что ее похитили. Ты не должен ненавидеть ее, подобно волчонку, всегда готовому забыть свою хозяйку.

Риульф вдруг расплакался. Хотел было что-то сказать, но передумал. Побрел за Ролло, глотая слезы и взвалив на спину тяжелый щит, перешагивая через трупы.

И в самом Шартре убитых было предостаточно. Однако осажденные ликовали. Теперь уже из города доносился свист, насмешки, пение, выкрики франков, воодушевленных победой. А внизу, среди строений, складывали раненых, сносили в сторону убитых, которых тут же, наскоро отпев, собирались придать земле.

Далмаций лично обошел место боя. Несмотря на воодушевление горожан, он был мрачен. Понимал, что это только начало. Неожиданно замер, глядя на одного из раненых. Из его предплечья торчала стрела, не такая и серьезная рана, чтобы так отчаянно стонать.

Воин почувствовал, что Далмаций глядит на него. Приподнялся.

– Вот здесь болит, – указывал на спину здоровой рукой. – В самом крестце.

Дышал тяжело, лицо блестело испариной. Потом его свело, стал рвать желчью.

Аббат резко отступил, перекрестился. Подозвал одного из своих ближних людей с рябым от былой оспы лицом, которому уже не страшна зараза.

– Гезелон, добей раненого, и никому ни слова.

Оспа. Она все же осталась в городе. Скольких еще скосит она?

В тот вечер Далмаций еще долго молился с редким для него религиозным пылом.

– Господи, все мы в руце твоей. Будь же милосерден, ибо мы дети Твои, и Тебя чтим, стоя против язычников.

Ему доложили, что в нижнем городе обнаружено еще несколько больных. Далмаций отыскал епископа.

– Как ты говорил, Гвальтельм, можно обезопаситься от оспы? Ибо я готов на что угодно, только бы устоять против норманнов.

Этим вечером и Эмма долго молилась, запертая у себя во флигеле. Она не могла молить Пречистую за язычников, но она просила, чтобы смерть миновала тех, кто ей дорог, и чтобы вражда окончилась и она могла вернуться домой, к мужу и сыну. Молилась упоенно. Хмурая Дуода сидела у окошка с прялкой, то крутила веретено, свисающее на нити, то сучила новую нить, вытянутую из кудели. Поневоле женщина была заперта с пленницей, никуда не могла выйти.

– Нельзя, – только буркнула она, когда Эмма попросилась пойти в собор. Хотя Дуоде и самой не терпелось выйти в город. Она волновалась за сына, с которым толком и свидеться не могла, и за Гвальтельма. Однако выйти не смела, опасаясь гнева своего епископа. Огромная Дуода трепетала перед своим сановным сожителем.

Неожиданно она оживилась. Увидела в окошко, как за подстриженным рядом кустом показался ее сын вместе с аббатом Ги.

– Матушка, – кинулся он к Дуоде, едва она отперла им дверь. С матерью Дюран держался куда раскованнее. – О, Боже, матушка, какой это был бой! Мы победили, матушка.

У Ги был не столь сияющий вид. Он помог подняться с колен побледневшей Эмме. Даже вывел ее в сад, позволив матери побыть с сыном.

Они молча шли по усыпанной гравием дорожке.

– В городе много раненых, – наконец сказал Ги.

– Может, мне следует быть там… Чтобы помогать.

Ги резко остановился.

– Не стоит. С ранеными достаточно добрых христиан, которые помогают им вполне искренне… Не желая победы врагу!

Он сказал это с недовольной злобой. Все еще не мог забыть, как кинулась к зубцам парапета стены Эмма, когда узрела Ролло, как махала ему руками. Тогда он утащил ее едва не силой. И он все еще гневался на нее, не верил в сочувствие своим соплеменникам.

Эмма замерла, глядела с укором на Ги. Видела, как из-под облегающей голову шапочки на лоб падает почти мальчишеская прядь. А лицо со шрамом словно кривилось в горькой усмешке. Лицо воина, жесткое, решительное. Поверх сутаны – кольчуга, у пояса – меч. А рукава сутаны все еще забрызганы кровью. И весь он пропах кровью, потом и дымом. Это был уже совсем иной Ги. Не тот мальчик, с которым она заигрывала в майскую ночь близ Гилария.

Они дошли до большого каменного креста в конце аллеи.

– Ты многих убил? – тихо спросила Эмма.

Но Ги ее словно не слышал. Глядел на крест.

– Помнишь, Эмма, такой же крест был во дворе аббатства Святого Гилария-в-лесу. И к нему Ролло велел прибить твоего благодетеля отца Ирминона. А мы – двое детей – глядели в окно, как эти звери истязают его. Тогда в твоем сердце не было жалости к ним. Ты хотела лишь одного – убивать, убивать, убивать. И мы с Эвраром не могли остановить тебя. Ты была прекрасна в своей мести, и я восторгался тобой. Именно ты научила меня ненавидеть, торжествовать над поверженным врагом.

И каждый раз, убивая, я вспоминал тебя, вспоминал твое разрушенное счастье. Я остался верен тому, к чему ты призвала меня там, у стен разрушенного лесного аббатства. Ты же… Ты забыла свою ненависть, позволила плотской любви возобладать над святой яростью. И вышло, что мы, моя Птичка, оказались по разные стороны поля боя.

Он поглядел на нее. Она была бледна, и от этого ее огромные темные глаза казались еще больше. И взволнованное, печальное выражение в них еще сильнее красило Эмму. Что-то дрогнуло в душе Ги. Он шагнул к ней, ласково погладил по щеке.

– Как ты изменилась, Птичка! Что сделал с тобой это варвар, этот колдун Ролло, какими чарами тебя оплел? Клянусь ранами Спасителя, его надо убить, как волка. Проткнуть колом, как оборотня, чтобы вытекла его черная кровь и…

– Не говори так. Он отец моего сына.

Но Ги словно не слышал.

– И тогда эти чары рассеются. Ты очистишься от всей скверны, станешь такой, как прежде – веселой, беспечной Птичкой… Моей Хлоей, какой нашел ее Дафнис.

Он взволнованно дышал, глядел на ее губы, этот манящий сладкий плод, который он целовал когда-то.

– Помнишь, как мы клялись над древним алтарем, Птичка. Как целовались… Боже мой, я ведь и не знал тогда, что такое поцелуй. Но научился вмиг, едва коснулся этой сладкой ягоды, твоего рта…

Как завороженный, он вновь склонился к ней, но Эмма резко его оттолкнула.

– Тебе бы пора повзрослеть, Ги. И понять, что мы не Дафнис и Хлоя. Ты – священник, а я – законная жена правителя Нормандии, хоть и викинга. И то, что он здесь, лишнее доказательство, что я много значу для него. И не жди, что я его предам!

Она быстро повернулась и пошла прочь. Но успела услышать гневный голос Ги.

– Клянусь Богом, что сделаю все, чтобы твой Ролло пал от моей руки.

И он, и Эбль – все желали доказать ей, что они сильнее Ролло. Она не верила. И ужасно боялась за своего Ру. Но ничего не могла поделать. Даже сбежать. Кругом были стены, кругом были франки. И Дуода уже спешила к ней.

– Помилуй нас Боже, девушка. Но в нижнем городе оспа. – И добавила с вызовом: – Мой сын будет жить с нами. Я не отпущу больше Дюранда в нижний город. Это приказ Гвальтельма.


* * * | Огненный омут | * * *