home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



* * *

Бьерн не хотел приходить в себя, и каким-то подсознательным усилием воли заставлял мозг оставаться в забытьи. Там, в реальности, – плен, боль, унижение. А в бреду – заснеженные ели и они с Ролло, еще подростки, идут на лыжах в лес проверять капканы.

Голоса, где-то над головой гудели голоса, он не хотел их слышать. Он видел, как сквозь туман, что вода в бадье совсем замерзла и надо пробить лед, чтобы умыться. А потом вытереться душистым сеном из стоящей рядом скирды.

На крыльцо выходит мать. Ее платок завязан сзади, как у замужней женщины. Но замужем она никогда не была. Бьерн не знал, кто его отец, мать просто сказала однажды, что он не вернулся из похода – и все. Но Бьерн мало думал о неизвестном отце. Его интересовало другое: сказания скальдов, бег драккаров, опьянение битвой.

Вот он на своем корабле несется по морю, вот правит рулем, и к нему подходит удивительно красивая девушка. Ее красные волосы словно звенят на ветру, но, прикоснись он к ним, они окажутся удивительно мягкими. Всегда приятно, когда рядом такая красавица. Сколько их было в его жизни – красивых женщин. Но на Эмму он не имеет права.

– Огненноглазая…

– Я здесь.

Прохладная рука касается лба. Это Ингрид – его маленькая жена. Как она сердилась, когда он брал на ложе ее сестру. У Лив такое мягкое, податливое тело. Он еще помнит запах ее волос. Но он не хочет огорчать Ингрид. Какого малыша она ему родила! После его смерти останется кому продолжать род Серебряного Плаща. Почему он думает о смерти? Боль… Это все та боль, что терзает его, свивает в жгут тело.

Он тихо застонал. Голоса. Теперь он явственно различал голос Огненноглазой.

– Вы должны позволить мне ухаживать за ним. Этот человек для Ролло как брат, и если вы вот так оставите его, он умрет. А он нужен вам живым.

Бьерн тяжело приоткрыл глаза. При свете масляного светильника увидел тяжелую кладку стены, изогнутый свод вверху. Кто-то склонился.

– Он приходит в себя.

Бьерн видел смуглое лицо со шрамом. Шрам оттягивал рот в сторону, словно в усмешке. Скальд узнал его. Они сошлись на бревенчатой площадке башни Шартра, и скальд почти победил этого христианина, если бы не Лебяжьебелая. И теперь, как и тогда на платформе, его враг усмехался искривленным ртом.

Бьерн машинально стал искать рукоять меча на бедре, но едва не застонал от тупой рвущей боли.

– Как, ты сказала, его зовут? Он приближенный Ролло?

Другой голос отвечал. Запальчиво что-то требовал. Но теперь Бьерн окончательно пришел в себя. Он узнал ее.

– Огненноглазая… Ты прекрасна, как всегда. Фрея понизей.[42]

Он видел теперь ясно. Эмма. Человек со шрамом отошел. С ним был еще один. В облачении священника. Они вышли. Эмма же склонилась над ним.

– Ты слышишь меня, Серебряный Плащ? Они мне позволили ухаживать за тобой. Ты ранен в бедро. Но мышцы свело судорогой, как жгутом, и это сдерживает кровотечение. Однако нога распухла и посинела. Я сделаю тебе надрез, иначе ногу потом придется отнять.

– Сделай. Иначе, как я потом буду плясать.

Она чуть улыбнулась. Ямочки на щеках делали улыбку веселой, но в карих глазах застыла горькая печаль.

Бьерн разглядывал ее. Он знал, что ее похитили, но выглядит она прекрасно. Медно-рыжие волосы с аккуратно разделенным пробором, заплетены в две толстые косы, которые обвивали голову, точно венчали короной. Узкое платье зеленой шерсти подчеркивало изящество стана и приятную округлость груди. Из украшений – круглый медальон на цепочке и пояс из позолоченных квадратиков.

– Ролло опасался, что с тобой могут дурно обращаться. Он ведь и пришел в Шартр из-за тебя. А ты тут словно принцесса.

Эмма подняла глаза. Ее руки, раскладывавшие полотно для перевязки, замерли.

– А я и есть принцесса. Они не могут держать меня как пленницу.

Бьерну стало грустно. Неужели Рольв так рвался к ней? Неужели эти смерти… У него не было сил додумать…

– Ты рада, что оставила своих?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, Бьерн. Я очень скучаю по Ролло… По сыну.

– А твой жених? Ролло сообщил, что ты можешь быть с ним.

– Ну, тогда со мной и впрямь не поступят плохо. Однако зря ты думаешь, что кто-то значит для меня больше, чем Ру Нормандский.

Она протерла нож. Оглядела рану скальда. Нога его выше колена распухла и потемнела до синевы.

– Что со мной сделают? – спросил Бьерн, когда она едва коснулась кожи. Поморщился. Боль стрельнула, как удар в сердце. До мозга. Он скривился, сцепив зубы. Эмма не ответила на его вопрос. Сказала, что ему придется потерпеть. Чтобы отвлечь его, стала рассказывать, как ее похитили. Но едва она сделала первый надрез, как Бьерн потерял от боли сознание.

Эмме не нравилось состояние Бьерна. Кровь выступала вместе с гноем, ей долго пришлось возиться, удаляя этот гной. Когда все было закончено, Бьерн так и не пришел в себя. Она вышла из комнаты, усталая, встревоженная. В конце прохода при свете плошки увидела силуэты Ги и епископа. Они не заметили ее в полумраке.

– Сегодня они восстановили вокруг стен камнеметные машины, – говорил Ги. – Я не ожидал подобного от этих варваров. К тому же, похоже, они делают осадные башни. Сколько мы еще выдержим? Где герцог, обещавший помощь?

Епископ стоял спокойно, лишь руки, теребившие четки, выдавали, что он нервничает.

– Боюсь, что это одному Богу известно.

– Что сие означает? – встрепенулся Ги.

– Это значит, что по всем срокам он уже должен быть здесь.

Оба какое-то время молчали, но потом епископ, словно извиняясь, произнес:

– На Эбля мы не очень-то рассчитывали. У него всегда семь пятниц. А вот Роберт… Это ведь была его идея. Его и этой женщины, что ранила норманна в серебряном плаще.

– Но она-то здесь, – пробормотал Ги. И вдруг заволновался. – Преподобный отче, я видел, что она сегодня была в парке аббатства. Не позволяйте ей этого. Она – лютый враг Эммы и…

Епископ перебил его раздраженно:

– Нам просто необходим Далмаций. Он пленник у язычников, и они в любой миг могут казнить его. А он знает куда больше, нежели я, о приходе франков. Если этот Ролло вздумает пытать и выведает все…

Он резко умолк, увидев Эмму.

– В чем дело, дочь моя?

Она приблизилась.

– Я сделала раненому перевязку. Но в той грязи подземелья, что вы его держите, я не поручусь ни за что.

– А куда его? – вдруг огрызнулся Ги. – Город переполнен ранеными, а мы должны еще хлопотать о пленном варваре.

– Он дорог Ролло! Он его друг с детства!

Она переводила взгляд с одного на другого.

– Я слышала, что вы говорили о Далмации. И если вы выслушаете меня, то я хочу вам предложить обменять его на Бьерна.

Они оба глядели на нее – епископ заинтересованно, Ги исподлобья, хмуро.

– Я вижу, ты готова душу поставить про заклад ради любого из этих язычников.

Эмма не придала внимания сарказму в его голосе. Главное, спасти Бьерна. Он очень плох. А ей вряд ли и далее позволят за ним ухаживать.

– У нас есть Бьерн, – заговорила она как можно спокойнее. – Есть и другие норманны. Кроме лишних ртов, вы ничего не приобретете в их лице. Ролло же может согласиться выменять на них Далмация и других франков. Сообщите ему это. Думаю, он не откажет.

По их молчанию она ничего не могла понять, но настаивать не стала, чтобы своим пылом еще более не раздражать Ги, не вызвать сомнения у Гвальтельма. Ушла. Оба священника еще какое-то время говорили. О том, удалось ли им предотвратить оспу, о том, что надо забаррикадировать ворота, ибо викинги готовят новые тараны. Потом оба умолкли.

– Ваше преосвященство, – наконец сказал Ги. – А ведь мы думаем об одном и том же. О том, что в словах Эммы есть резон. Нам нужен Далмаций. Да и Роберт нам не простит, если мы не попробуем спасти его лучшего военачальника.

– Нечего было Далмацию нестись невесть куда, очертя голову, – буркнул епископ, и складка на его переносице прорезала лоб еще сильнее. Он уже не помнил, как сам напутствовал франков перед вылазкой. Он понимал лишь, что при обмене пленных придется приоткрыть ворота, а это опасно. Особенно, если имеешь дело с такими безбожниками и христопродавцами, как норманны.

Однако Далмаций… Он один был наделен всеми инструкциями насчет задержки подхода свежих сил франков. Да и к тому же, как убедился епископ, за два дня, прошедших со времени разгрома нижнего города, Ги был никудышным стратегом. Он еле смог навести порядок в городе, а в организации обороны ничего не смыслил. Не смог помешать норманнам разгуливать среди руин нижнего города, подходить едва ли не к стене. Солдаты его плохо слушались, а у норманнов вовсю идет подготовка к новому штурму. Да, Далмация необходимо вернуть. Поэтому на другой же день епископ сам поднялся на стену и прокричал, что они готовы начать переговоры по обмену пленниками.

Ему не ответили ни да, ни нет. А вечером в шатре Ролло опять заседал новый совет. Ролло был молчалив. Далмаций, по сути дела, не представлял для него особой ценности, но Ролло рассчитывал при возможности попытаться обменять его на жену. Если она захочет…

Мысль о том, что она сбежала от него с Ги, все еще свербила душу, хотя он и стремился всячески ее отогнать. Но Бьерн… Вернуть его реально было уже сейчас. Ибо Ролло не на шутку переживал за побратима. Проклятье – и угораздило же его попасться в плен. Когда-то Ролло уже приходилось выменивать его на герцога Лотарингии, когда Бьерн так же безрассудно угодил в ловушку. Как это было давно!.. Словно в иной жизни. И вот опять храбрый Бьерн в плену.

Он прислушался к словам говоривших. Все они сходились в одном: стоит пойти на обмен, но вместе с тем воспользоваться перемирием, чтобы попытаться прорваться в город.

– Нет, – Ролло встал. – Если я пообещаю, что проведу честный обмен – я не нарушу слова.

– Вежливый Ролло всегда гордится своей честью, – криво усмехнулся Рагнар. – Но он забывает, сколько еще его воинов может полечь при осаде города. Плох же тот предводитель, который, пообещав своим людям богатую добычу, не может дать им ничего, кроме смерти и пути Бифрост.[43]

– Нет, – снова повторил Ролло. – Если я соглашусь на обмен, я не нарушу клятвы. И вам запрещаю. Мы честно освободим наших собратьев, не подвергая их жизни опасности. Все войско будет стоять во время обмена, и христиане не смогут уличить нас во лжи.

– Так и скажи, что ты просто опасаешься за жизнь твоего неудачника Серебряного Плаща, – сухо сказал Лодин. – Эй, Рольв, если бы ты не так много места отводил в сердце для тех, кто тебе дорог, тебе бы легче жилось.

«Что бы они подумали, если бы знали, что за всей этой осадой стоит мое желание вернуть жену», – подумал Ролло, но вслух ничего не произнес. Жестом дал понять, что разговор окончен. Ярлы, сокрушенно качая головами, вышли из палатки. О чем-то переговаривались, сойдясь в кружок у костра.

На другой день Ролло дал согласие на обмен пленников.

Бьерну об этом сообщила Эмма.

– Я так рада за тебя!

Она едва не обняла его. Но измученный вид скальда удержал ее. Она лишь добавила:

– Я завидую тебе. Ты возвращаешься к своим. И скажи ему… Скажи, что я люблю его. Всей душой. Но пусть он уходит. Шартр может стать погибелью для него.

Она не могла больше ничего добавить, не предав франков. К тому же в дверях появился Гвальтельм. Жестом велел ей выйти. Она стояла в стороне, глядела, как выводят пленных. Бьерн был очень слаб, и его поддерживали под руки два викинга.

– Ты можешь за него не волноваться, – сказал ей Ги, видя, какими тревожными глазами Эмма проводила пленных. – Твой Ру дал слово, что будет честный обмен, а его слову верят все.

Он надел шлем. В городе царило оживление. Люди собрались поглядеть на пленных. Слышались крики, проклятия. По мере приближения к воротам толпа увеличивалась и стала так напирать, что вавассорам-охранникам с трудом удавалось ее сдерживать. В пленных норманнов полетели камни и нечистоты. Не будь вокруг пленных столь плотной охраны, толпа разорвала бы их. Всего захваченных норманнов было человек двадцать, последними шли два викинга, поддерживающие Бьерна. Его серебряный плащ был пропитан кровью и висел клочьями.

У ворот Ги взбежал на башню. Огляделся. Норманны стояли на расстоянии двух выстрелов из лука. Их было хорошо видно, так как нижнего города уже не существовало: хижины ремесленников превратились в кучи золы, то там, то здесь еще виднелись остатки частокола. Обугленный остов башни возвышался, как одинокий нищий, и под ним виднелась группа конных норманнов. Остальные же стояли плотной стеной, закрывшись круглыми щитами из прочного дерева с железной окантовкой и бляхой посередине.

За ними Ги увидел сидевшего верхом Ролло. Даже зубами заскрипел от ненависти к этому захватчику – своему сопернику. Ролло сидел на высоком вороном жеребце, кольчуга бугрилась под напором его мышц. Верхняя половина лица была скрыта под стальным наличием шлема, но какая воля читалась в его надменном подбородке, какая величавость в осанке, в посадке горделивой головы. И Ги, несмотря на всю его ненависть к норманну, невольно затаил дыхание, глядя на него, словно завороженный. Но тут же одернул сам себя.

– Дьявол! Оборотень! Враг всех франков и лично мой!

Ги увидел, как Ролло тронул повод коня и, выехав немного вперед, поднял руку. Норманны расступились, выпустив вперед группу пленных. Среди них был Далмаций. Несколько воинов конвоировали захваченных франков. Один из конных викингов догнал пленных, что-то сказал Далмацию и расхохотался. Ги узнал под высоким шлемом обожженное лицо Рагнара. Проследил, как Рагнар, ловко правя конем, подъехал туда, где собирались другие конники. Что-то говорил им, оглядываясь на город.

Странно вел себя и Далмаций. Он словно удерживал франков, что-то говорил им. Они сплотились вокруг него. Конвоиры-норманны торопили их, подталкивали древками копий.

Не нравилось все это Ги. Он дал приказ лучникам на стене держать стрелы наготове, подождал, пока над бойницами укрепят котлы со все еще пузырящейся смолой. Приказал быть готовыми ко всему. Никогда нельзя знать, что придет на ум коварным язычникам. И хотя слову Ролло верят – он такой же варвар, как и другие.

Ги еще раз огляделся. Пора!

– Ну, Господи, на все воля твоя! – Ги перекрестился, и по его сигналу стражники стали выталкивать тяжелые брусья засовов из пазов. Ворота приоткрыли лишь настолько, чтобы пленные смогли выйти. Несколько человек франков, которым была обещана награда, сопровождали их. Не посули им Гвальтельм золота, вряд ли бы нашелся хоть один из желающих выйти навстречу норманнам. Сопровождающим были даны строжайшие инструкции при малейшем подозрении в поведении норманнов, тащить пленных назад в город.

Сверху Ги было хорошо видно, как группа франков вела норманнов к месту передачи. Они двигались медленно. Стояла напряженная тишина. Было даже слышно, как кукует кукушка в соседнем лесу. Даже воздух, казалось, напряженно застыл.

И тут случилось непредвиденное: не успели франки с норманнами пройти и половину расстояния, как Рагнар вдруг резко свистнул, вздыбил коня, и тотчас окружавшие его конники рванулись вперед.

– Стреляйте! – крикнул Ги лучникам.

Вмиг все вокруг пришло в движение. Словно все только и ждали этого. Далмаций и пленные франки побежали в сторону города, их настигали конники, но град обрушившихся со стен стрел уложил их. Ги видел, как лошадь Рагнара через голову полетела на землю, а сам он так и покатился, вздымая облако золы.

Франки неслись со всех ног, а пленные викинги кинулись к своим. Но не успели, столкнулись с бегущими франками. Произошло столпотворение, люди толкались, падали. Но франки, которых было гораздо больше, невольно увлекали северян опять к воротам. А всадники были уже рядом, поднимали палаши, секиры и тут же падали, сраженные стрелами со стены. Как вихрь, вдоль рядов воинства пронесся Ролло, но не в силах был уже удержать панику.

– Закройте ворота! – кричали на стене.

– Нет! – крикнул Ги. – Они уже рядом, впустите своих.

Он едва не заскрежетал зубами, когда увидел, что за месиво из живых человеческих тел образовалось внизу. Люди – пленные франки, увлекаемые назад норманны, конвоиры – столпились у ворот, лезли в щель задвигаемых створок. Теснились, так как норманны-пленные рвались к своим. Но пленных франков было больше, и они втаскивали норманнов назад. Люди стонали, сжатые створками. Кого вталкивали, кого, наоборот, выталкивали. Ги увидел Далмация, прорвавшегося вовнутрь, как тараном сбившего, толкнувшего еле стоящего на ногах Бьерна.

Все. Ги сам кинулся помогать закрыть ворота. Первый брус – засов упал, когда створки уже трещали под напором варваров. Потом опустился второй брус, третий. Теперь они были защищены. А за стеной стоял рев, вопли отчаянья. Воины со стены метали булыжники, пускали стрелы. Потом полилась смола. И толпа нападающих отхлынула. У ворот корчились на земле умирающие, вопили обожженные. И первый порыв у викингов прошел, они отступили от ворот, от стен. Отошли, отбежали от града стрел и дротиков, какие метали в них осажденные.

И тут в их рядах произошло замешательство. Застыв, викинги глядели туда, где скакал Ролло. На длинной веревке он тащил человека, ярла – Рагнара. Тело Рагнара перескакивало через кочки, распыляло золу, билось об останки строений. Пожалуй, Ролло так бы убил Рагнара, если бы Лодин Волчий Оскал на ходу не перерубил веревку. Ролло тут же почувствовал это, так резко развернул коня, что тот вздыбился.

– Как ты посмел, Лодин? Этот пес пошел против моего приказа. И ты был с ними. Вам всем следовало сделать «кровавого орла».

Но Лодин стоял на широко расставленных ногах, даже не попятился, схватил храпящего Глада под уздцы.

– Ты сам во всем виноват, Рольв. У нас был великолепный план проникнуть в город, а ты лишь волнуешься, что мы нарушим твое слово.

– Разрази тебя гром, Лодин! Вы все – безмозглые тролли. Вы не посоветовались со мной, вы сорвали передачу пленных, вы упустили франков. Да, я ничего не знал, и в этом моя удача. Ибо вы действовали столь неразумно, как овцы, задумавшие пасти своих пастухов.

Лодин готовился вспылить, но в этот миг заговорил едва сумевший подняться Рагнар.

– Он прав, Лодин. Мы поспешили, и в этом прежде всего моя вина. Я был нетерпелив и все сорвал. И я прошу прощения, Ру.

Тут даже Лодин открыл рот. Но Ролло лишь стеганул Глада и понесся прочь.

– Я виноват, – повторил Рагнар оторопевшему Волчьему Оскалу. Он был весь в кровоподтеках, золе, грязи. – И, кроме Ру, это видят и другие наши люди. Они бы не заступились за меня, вздумай он меня покарать. Поэтому я наступил ногой на горло собственной гордости и признал вину. Ибо если я хочу еще иметь авторитет среди детей Одина, мне следует не злить Ролло, а смириться и поискать у него защиты от своих же людей.

Он вытер струящуюся из разбитой скулы кровь, сплюнул. И несмотря на смиренные слова, поглядел на отъезжающего Ролло отнюдь не ласковым взглядом.

– Я еще докажу, что не зря ношу шлем ярла.

В этот миг он обернулся на стену.

– Что это затеяли франки?

В городе стоял шум, за массивными квадратами зубьев стены мелькали тени. Отошедшие на безопасное расстояние от города норманны следили за ними, не зная, что ожидать. Но вот те высунули над амбразурами зубьев стены длинные брусья, к каждому из которых была привязана на конце веревка. А потом на стене показались те из норманнов, кого в толпе смогли затолкать назад в город. Их было человек восемь, и среди них – Бьерн. Викинги внизу разразились проклятиями, когда увидели, что их пленным собратьям на головы надевают петли. Они поняли, что пленных собираются повесить на стене у них на глазах.

Это была идея Далмация. В первый миг, что он оказался в городе, он только катался по земле, его рвало, и каждый спазм сопровождался мучительным стоном. Когда он бежал в город, он не чувствовал ничего, но теперь боль просто разрывала голову, отзывалась во внутренностях, вызывала спазмы в желудке. Когда же он наконец пришел в себя, то увидел спешащего к нему епископа Гвальтельма.

– Слава святым угодникам…

– Ко всем чертям! – завыл Далмаций. – Это не наша заслуга. Все сорвал этот краснобай Рагнар Жженый, похвалившись перед передачей и своим нетерпением дав нам шанс быть наготове. Вы же могли потерять город!

– Но, Боже правый! Мы ведь хотели спасти тебя. Мы же и спасли этим тебя.

– Я спас себя сам! – глухо рычал Далмаций. Он еле смог подняться. Увидел пленных норманнов.

– Повесить их всех. Пусть эти волки, измывавшиеся над нами, знают, что и в наших сердцах живет ярость. Повесить их на стене, чтобы все видели.

Подошел Ги. Он слышал последние слова аббата, стал возражать, что этим они лишь вызовут гнев норманнов и спровоцируют новый приступ.

– Черта с два! – ругался Далмаций. – Плохо же ты знаешь Ролло, щенок, если думаешь, что он позволит вновь начать неподготовленный штурм. Но пусть и его глаза зальются болью. А франкам казнь язычников доставит сладость и воодушевит.

Гвальтельм и Ги переглянулись. Они понимали, что Далмаций сейчас не в себе, и его ослепляет ярость. Но собравшиеся встретили его речь с воодушевлением, и через миг вся площадь скандировала лишь одно: «Казнь! Казнь!! Казнь!!!» Люди были слишком напуганы неожиданным нападением норманнов, кричали, что хваленое слово Ролло не стоит и стоптанного башмака, и желали отомстить ему хотя бы таким способом.

Когда викинги увидели своих товарищей на стене, все их воинство замерло, а затем словно колыхнулось в едином, похожем на стон, вздохе. Пленные викинги стояли у самой кромки стены, руки их были связаны за спиной, шею обвивала веревка, другой конец которой был прикреплен к концу просунутых сквозь зубья деревянных балок. Не оставалось сомнения, к какой участи их готовили. Быть повешенным для викинга – что может быть ужаснее! Быть подвергнутому самой позорной казни, умереть, как скотине для убоя, связанному, без возможности защищаться, без возможности выказать желание подвига! Навсегда лишиться доступа в Валгаллу… Лучше бы матери и вовсе не рожали их.

Когда первого викинга столкнули с зубчатого парапета, и его тело, извиваясь, стало раскачиваться на веревке, норманны разразились страшными проклятиями. Иные даже рыдали в голос, не стыдясь слез, другие выли по-волчьи, третьи выкрикивали угрозы. Некоторые же точно оцепенели. Полыхающими глазами взирали, как один за другим падают со стены их товарищи, как извиваются, сучат ногами и замирают, а дух их оседает в сырое безрадостное царство мертвых Хель, где никогда нет места подвигам.

Последним к зубьям подтащили Бьерна. Он был бледен, скрипел зубами, превозмогая боль в раненой ноге. Но, как и всякий викинг, пытался выказать свое пренебрежение к смерти. Насмехался в лица тащивших его франков.

– Смерть – я хоть избавлюсь от боли в ноге. Ну же, не толкайтесь. Ха, вижу, вам и четырем трудновато справиться с раненым викингом.

Его почти установили меж зубцов стены, когда он увидел Снэфрид. Глядел ей в лицо с презрительной улыбкой и сказал ей свою последнюю вису на их общем языке:

Белой Ведьме, что корону раньше на челе носила,

Быть собакою у франков – все, что в жизни ей осталось.

Быть прислугой у крещеных, с сердцем, полным росы горя,[44]

Вспоминать о днях прошедших, когда чтили клены копий[45]

Ту, что честь уж потеряла, и…

Он не закончил вису, как Снэфрид выхватила копье у стражника и толкнула древком скальда в спину. Каким-то чудом, покачиваясь, он все еще удержался на краю стены. Крикнул куда-то вперед:

– Ру, Эмма передала, что…

Он не успел докончить фразу, как Снэфрид, с диким рычанием налегла на копье, и новый толчок опрокинул скальда со стены. Веревка натянулась до предела, и тело Бьерна забилось в последних конвульсиях. Он так и раскачивался вдоль кладки стены, пока последняя дрожь не прошла по телу, и он застыл, выпрямившись, склонив набок светловолосую безжизненную голову.

Ролло потемневшими глазами глядел на тело друга. Потом зажмурился, сгорбился в седле. Но лишь на миг. Резко выпрямился. Он видел, что его люди доведены до предела, что они готовы кинуться на беспорядочный, панический штурм. И он не мог допустить этого. Он уже и так потерял многих при взятии нижнего города, а теперь, когда впереди неприступно взмывала гранитная стена римской кладки… Нет, бессмысленная гибель его людей ни к чему не приведет.

– Назад! – крикнул он, рывком пришпорил Глада, вынесся вперед, сдерживая глухо рычащую, двигающуюся к городу толпу викингов. – Назад, ибо клянусь богами Асгарда, что зарублю каждого, кто сделает еще хоть шаг.

Понадобилась вся его воля, все присутствие духа, чтобы удержать норманнов в повиновении.

Франки тоже наблюдали за вражеским войском со стены. Они были наготове. Кипели котлы со смолой, черный дым поднимался к небу. Ги носился по стене, отдавая приказы. Когда увидел, что норманны отходят, даже не поверил своим глазам.

– Этот Ролло не дурак, – произнес поднявшийся на куртину[46] стены Далмаций. – Он знает, что штурм сейчас ни к чему не приведет. Однако, клянусь крестами, нам недолго осталось тешиться передышкой.

– Преподобный Далмаций, – резко повернулся к нему Ги. – Какого черта медлит наш светлейший герцог?! Ведь, если не ошибаюсь, прошли все сроки, как он должен быть здесь…

Далмаций кривился от боли в шишке на лбу. Вокруг нее образовалась опухоль и нависла над глазом. Запах от Далмация шел нездоровый.

– Как в городе с оспой? – не отвечая, спросил он.

– С Божьей помощью, все обойдется.

– Вот-вот, – пробормотал Далмаций, – с Божьей помощью. На Бога нам следует уповать и в борьбе с этими нормандскими волками. Ибо я не знаю, что отвечать тебе. Роберт Нейстрийский, принц Рауль, Вермандуа и Эбль Пуатье – все они уже должны быть здесь. И раз никого нет…

– Но, святые угодники!.. – спешил Ги. – Мы с отцом Гвальтельмом считали, что вы знаете, что делать.

– Знаю, – облизнул потрескавшиеся губы Далмаций. – Нам надо обороняться. Ибо эти варвары не пощадят никого. Ну, ну, не гляди так, анжуец. У нас еще есть чудотворное покрывало Богоматери – и оно защитит нас от норманнов.

В голове его словно стрельнуло. Он схватился за нее и несколько минут глухо стонал.

– Думаю, вам полегчает, если вскрыть опухоль ножом, – заметил Ги, но в голосе его была столь странная интонация, что Далмаций, превозмогая боль, пригляделся к нему.

– Думаю, сам ты не собираешься это делать. А то, клянусь спасением души, у тебя сейчас такие глаза, что ты скорее пронзишь мне мозг, чем захочешь помочь.

Ги вздрогнул, вздохнул тяжело, словно ему не хватало воздуха.

– Видит Бог, это относится не к вам, а к его светлости герцогу. Вот бы на ком я бы с удовольствием попробовал свое оружие.

– Ты не смеешь так говорить!

– Смею! Эти правители судеб никогда не думают о своих деяниях. Ради политических уловок они готовы по десять раз менять свое решение, не думая о доверившихся им людях.

Он почти кричал это, потом бессильно сел на землю, устало уронил руки на колени. Сидел, обхватив себя руками, чуть покачиваясь.

Далмаций же думал о другом.

– Нет, – решительно сказал он наконец. – Я могу сомневаться в Рауле Бургундском, не доверять Вермандуа, не надеяться на Эбля. Но Роберт… Слишком много он выиграет от этой кампании, слишком много она для него значит. Да, он непредсказуем, как все правители, хладнокровен и расчетлив. Но именно поэтому он не пожелает оставить Шартр Роллону. Ибо отдать город Покрова Божьей Матери язычникам, это и принять на себя гнев небес, и прослыть предателем по всему королевству франков! Ты слышишь меня, Ги?

Но анжуйца словно уже ничего не интересовало. Сидел, уставившись в одну точку.

Далмаций не придал этому значения. Пошел искать епископа, сказал, что анжуец посоветовал ему вскрыть опухоль на лбу.

Уже вечером, когда аббат отоспался и отходил после мучительной операции, к нему пришел взволнованный Гвальтельм. Был бледен, глаза бегали. Сказал, что в городе у нескольких человек началась оспа. И у Ги в том числе.


* * * | Огненный омут | cледующая глава