home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



* * *

Если одинокий, осажденный норманнами Шартр еще и держался, то это было лишь следствием защиты его небесной покровительницей. Ибо, выдержав еще один штурм норманнов, город одиноко застыл в кольце неприятельского войска, и только удары от метаемых в его стены огромных валунов из построенных викингами катапульт да звон колоколов в церквях, нарушали тишину застывшего под знойным небом города.

Войска Ролло теперь находились в праздном бездействии. Викинги, поначалу с интересом наблюдавшие за полетом камней, вскоре потеряли к этому занятию всякий интерес. Они видели, как разлетаются от ударов осколки камней, осыпаются зубчатые парапеты, но сама стена стоит несокрушимо. Римляне умели строить, а известь, скрепившая камень, за века сама превратилась в камень.

Но и жители города пообвыклись. Поначалу приходившие в ужас от каждого удара, они вскоре привыкли и к ним и даже, в свою очередь, метали валуны из баллист и наблюдали, как меж городом и лагерем норманнов обозначилась четкая граница, переходить за которую было опасно, дабы не попасть под обстрел. Жители даже издевались над норманнами, выкрикивали им насмешки со стен, но особым унижением для осаждающих было то, что горожане кидали со стен лепешки, окорока и фрукты, тем самым демонстрируя, что в городе полно провианта и им не грозит смерть от голода. А ведь у самих норманнов уже ощущалась нехватка провианта.

Конечно, они основательно пограбили нижний город, однако немало и сгорело. И теперь Ролло приходилось отсылать людей на охоту и тем самым пополнять провиант, а вот вино уже было на исходе и пиво стало просто отвратительным и отдавало привкусом муки. Хотя викингам и пообещали, что отдадут город на откуп для разграбления, но последний штурм – уже каменных укреплений – показал, что город просто так не взять.

Норманнов в нем полегло еще более, чем ранее, и теперь дети Одина и сами не очень-то рвались гибнуть под неприступной стеной. Они выжидали. Рано или поздно снаряды из катапульт пробьют брешь в стене, и тогда настанет их час. Они готовились к нему, следили, как возводятся огромные бревенчатые башни для нового, решительного штурма, но по большей части недоумевали, зачем им стоит прилагать столько усилий для взятия именно этой, столь неприступной твердыни, когда они спокойно могли уйти в глубь страны, где для них найдется и слава, и добыча, и женщины, и пиво.

И пока метательные снаряды долбили камень стен, викинги развлекали себя кто как мог. Устраивали состязания на мечах, проигрывали в кости захваченных рабов. Дороже всего стоили мастеровые люди, особенно кузнецы. Дешевле всего – дети. Женщин было достаточно, чтобы утолить пыл мужчин или заставить варить похлебку. Было несколько молодых и хорошеньких – этих захватившие их викинги держали при себе, защищали от чужих посягательств, даже одаривали подарками. Порой можно было услышать девичий смех.

Когда он долетал до Ролло, конунг становился мрачен. Северянам нравятся франкские женщины, более уступчивые и покорные, нежели северянки. А вот сам он выбрал ту, которая упряма и своенравна, но которой удалось безраздельно воцариться в его душе, покорить его сердце, его разум.

Ролло всегда считал себя ее господином, а вышло наоборот: он, как ручной медведь с кольцом в носу, вынужден идти за ней, ибо без нее ему нет покоя. Он вспоминал ее, когда думал, что его никто не видит. Лицо его в такие минуты становилось одухотворенным, нежным. Птичка, которую, ему казалось, он приручил, восхитительная женщина, ласки которой доводили его до исступления. Он вспоминал, он грезил наяву. А по ночам во снах словно вновь чувствовал ее тело рядом с собой – разнеженное, в легкой испарине, благодарное. Он резко садился, дышал тяжело, зрачки расширены. Спавший у входа в шатер Риульф просыпался мгновенно, зачерпывал ковшиком в бадейке воды, подносил. Лицо участливое, сосредоточенное. Это злило Ролло. Не хватало еще, чтобы его начали жалеть дети.

Он резко выбивал ковшик.

– Спой-ка мне лучше.

Риульф в кои-то веки отказался. У него ломался голос, петь не очень-то получалось. Тогда Ролло выходил из душного шатра в не менее душную ночь.

Ролло молча обходил лагерь. Порой, пользуясь мраком, подходил поближе к городу, изучал разломы в стене. Ни одного сколько-нибудь существенного. А вот башню со стороны ручья Эвьер разбили сильно – метким ударом снесли все деревянное на вершине, обломили угол, словно вскрыв внутренности башни.

Во время заката лучи освещали нутро башни, и можно было заметить прилепившуюся внутри лестницу сходней. Кривая балка выглядывает наружу, как протянутая к небу искалеченная рука. Но высоко. Снизу видно лучника, меряющего шагами площадку наверху. Он то приближается к парапету, то отходит. Для себя Ролло отметил, что этот участок наиболее безлюден. Но здесь и самая высокая стена.

Он сплюнул сквозь зубы, пошел назад к кострам. Ему протянули мех со скверным пивом. И как всегда вопросы – так уж им нужен Шартр, чтобы тратить под ним столько сил и времени. И ему приходилось убеждать, воодушевлять, увещевать.

А в самом городе что-то происходило. За зубцами стены поднимался дым, как от костров, пахло горелой известью. Викинги переглядывались с недоумением, прислушивались к звону колоколов. Они уже научились отличать обычные перезвоны, скликающие к мессе, от постоянно разливавшегося над Шартром погребального набата.

– Там им не так и сладко приходится, как бы они ни хорохорились, – посмеивались викинги и уходили к кострам пить свое скверное пиво.

Один раз в городе среди ночи поднялся шум, замелькали огни. Викинги глядели на город, освещенный изнутри. Шум шел от ворот, и на какой-то миг они даже приоткрылись, но захлопнулись со страшным гулом прежде, чем викинги успели схватиться за оружие. А меж башен над воротами вдруг появилась фигура с факелом. Нормандская стрела пронзила ее моментально. Викинги смеялись, радовались меткости своего лучника. И не сразу заметили, как шум в городе смолк почти моментально.

Убитым оказался монах Гукбальд. За последние дни, когда в городе разразилась оспа, он считался едва ли не святым. Лечил людей, смело входил в дома, где уже были замечены больные оспой. Конечно, и аббат Далмаций по-прежнему появлялся на улицах, по-прежнему следил за обороной. Но что-то приземленное было в Далмации, к тому же он был здесь чужаком, а худой, малообщительный и религиозный Гукбальд давно привлекал всеобщее внимание. Сам епископ Гвальтельм благоговел перед ним.

Но последние дни Гвальтельм появлялся на людях довольно редко, а Гукбальд… Это он выхлопотал, чтобы большинство монастырей в городе было отдано под лечебницы, куда изолировали больных. С каждым днем их становилось все больше, но умирали в основном дети и молодежь. Здоровым мужчинам было легче справиться с болезнью, и, пусть обезображенные, с подсыхающими на теле гнойничками, они все чаще выходили на стены и вновь брались за оружие. Наблюдали со стен, как по городу бредут похоронные процессии, как жгут трупы, засыпают известью вырытые прямо под стенами домов могилы.

Мрачно плыл в воздухе похоронный звон. Люди боялись выходить из домов. Если бы норманны знали о царящей внутри стен панике, их новый штурм мог бы увенчаться успехом. Но они продолжали лишь разбивать стены, и хотя грохот от снарядов стоял непрестанный, люди уже свыклись с ним, и норманны даже стали казаться им менее опасными, чем болезнь, которой словно был пропитан сам воздух внутри стен.

Эта мысль ширилась среди женщин, дети которых умирали особенно часто. Да, норманны – бич Божий, от них идут насилие и рабство. Но люди говорили, что если они сами сдадут город, их, возможно, помилуют. Ведь Ролло – хоть он и язычник – сумел стать достойным правителем в своих землях, и франки стекаются отовсюду под его покровительство. И даже получают его. А здесь их всех ждет только смерть.

Умерших от оспы было слишком много, и конца эпидемии не предвиделось.

Это настроение расходилось подобно кругам на воде. Достаточно было случиться толчку, чтобы вся эта назревшая идея сдачи на милость норманнам выплеснулась наружу, подобно перебродившему вину, хлынувшему сквозь прорезь в бурдюке с вином. И этот толчок последовал, когда епископ Гвальтельм не вышел проводить службу.

Мало кто знал, что причиной этого послужила болезнь его сына. У мальчика поднялась температура, и Гвальтельм, опасаясь худшего, кинулся к чудотворной Мадонне просить милости. Однако в городе сразу пошел слух, что епископ болен. Когда небеса не щадят даже своих верховных иерархов, что говорить о простых смертных?

– Мы все погибнем! – завопила одна из женщин, и несколько других повторили призыв.

Случилось то, что удалось предотвратить, даже когда стало известно об оспе. Началась паника. Уже никто не надеялся на чудо, женщины поднимали покрытых болячками детей и кричали, что этот город проклят, что тут властвует смерть, и даже норманны не пугали их более. Толпа с криками кинулась к воротам, разрасталась с каждой минутой.

Люди требовали выпустить их, требовали открыть выход из города. Не действовали уже никакие увещевания. Шартрцам надоел смрад извести, надоели похоронные процессии, надоел сам зараженный город. Они хотели свободы и больше кричали о милости Ролло, чем о защите небес. Толпа смяла пытавшихся защитить выход охранников. Многие воины, поддавшись всеобщему настроению, примкнули к вопившим и под громкие одобрительные крики стали выпихивать брусья засовов.

Подоспевшему с новой стражей Далмацию с трудом удалось справиться с людьми и захлопнуть створки. Его люди разгоняли людей пиками, кричали, что, едва они откроют доступ в город, как сюда ворвутся норманны и всех вырежут. Их не слушали. Толпа напирала. В любой миг могла пролиться кровь. Далмаций вдруг растерялся, глядел на освещенные факелами орущие лица горожан. Понимал, что ситуация вышла из-под контроля.

И в этот миг на башнях над воротами появился размахивающий факелом Гукбальд. Он взывал к толпе. Обычно его появление действовало на толпу. Но не теперь. На его крики обратили не больше внимания, чем на стоны прижатых к домам стариков. Однако когда тело монаха, подобно большой черной птице, рухнуло с высоты, люди отхлынули. Расступились, вмиг притихнув, глядели на пронзенное тело святого.

И в этой тишине вдруг раздался голос Далмация.

– Вы видите, что происходит? Вы видите, что вас ждет за стеной? Смерть и зверства более ужасные, чем умирание от оспы. Вы говорите, что ваши дети гибнут, но Господь забирает к себе только избранных. Если же вы добровольно кинетесь на мечи норманнов, то даже Пречистая не защитит вас, когда вы отдадите на разграбление варварам ее город. Опомнитесь! Идите в храмы и молите о чуде, о спасении, которое несомненно придет, если вы смиритесь и будете по-прежнему верны своей вере и долгу.

Он увидел в толпе покрытое заживающими струпьями лицо суассонского аббата. Схватил его за локоть, вытащил вперед.

– Глядите! Аббат Ги заболел одним из первых – и вот он жив! Смерть отступила от него, он выздоравливает. Но святой Гукбальд уже никогда не придет лечить вас, и смерть его будет на ваших сердцах, как подтверждение того, что нет пощады, нет избавления для тех, кто выйдет навстречу норманнам.

Налитыми кровью глазами он глядел, как растекается толпа. Монахи подняли тело отца Гукбальда, понесли в собор. И люди шли за ним, вставали на колени, молились. Далмаций же прошел во двор клуатра. Увидел высокую фигуру епископа. Тот бежал, едва не подпрыгивая, сияющий, и чуть не кинулся на шею Далмацию.

– О чудо, великое чудо! У моего сына не оспа, он просто простудился.

Далмация начало трясти, и прежде, чем он подумал о последствиях, он нанес епископу такой удар в челюсть, что достойный прелат так и покатился к подножию колонн галереи.

– Чудо?! – орал аббат. – Да уж, поистине чудо нам необходимо, иначе еще день-два, и ваши горожане, Гвальтельм, сами впустят в город язычников. А если и не впустят, то у них опустятся руки, когда эти исчадия ада с севера вновь кинутся на штурм. Они почти разбили стену с северной стороны, они почти построили осадные башни, а защитники города так ослаблены оспой, так разуверились, что готовы сами распахнуть ворота завоевателям.

Он перевел дыхание, взял себя в руки. Даже отряхнул поднявшегося епископа. И уже более спокойно поведал о случившемся.

– Теперь вам следует и в самом деле подумать о чуде, какое вдохновило бы людей, – закончил он.

Епископ Гвальтельм внимательно поглядел на него. При свете прикрепленного к колонне факела его грубое лицо как никогда напоминало деревянную маску.

– Вы имеете в виду черную мадонну с покрывалом?

Далмаций понуро опустил голову.

– Как я устал! О, великий Боже, как я устал…


предыдущая глава | Огненный омут | * * *