home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





* * *


Георгий Николаевич тем временем подошел к своему дому. К его удивлению, в окнах светилось электричество. Настасья Петровна не спала. Она стояла к нему спиной, наклонившись над корытом, и стирала Галины вещи. На столе он увидел початую коробку шоколадных конфет, которая еще с весны береглась «про черный день».

— А девочка где? — спросил он жену.

— Выкупала ее в корыте, теперь спит. — И она показала на русскую печку.

Под самым потолком на подушке лежала кудрявая, светлая Галина голова. Ее длинные мохнатые ресницы доходили чуть ли не до половины щек.

Настасья Петровна, продолжая стирать, молча выслушала взволнованный рассказ мужа. Узнав, что он собирается идти звонить, вызывать «скорую помощь», она повернулась от корыта.

— Никуда ты в пионерские лагеря ночью не пойдешь! — не допускающим возражений голосом сказала она. — После такого дождя никакая машина к нам не доберется.

Георгий Николаевич хотел было ей возразить, что человек, может быть, умирает, что ждать — преступление.

— Иди и разбуди Илью Муромца, — продолжала она. — Только он один и сумеет довезти. А сам пристроишься на запятках. Да скорее иди! И знаешь, как будить старика? Посвети своим фонариком ему в окошко.

Илья Михайлович, тот, которого Настасья Петровна назвала Ильей Муромцем, славился по всей радульской округе не только как искусный плотник и художник-самоучка, но еще и обладал мотоциклом повышенной мощности, да еще с коляской. Был он с виду, несмотря на свой преклонный возраст, настоящим богатырем.

Его тезка — прославленный во многих былинах старший богатырь Земли русской — в летописях, однако, не упоминается. Многие ученые вообще сомневались: а существовал ли на самом деле в десятом столетии такой крестьянский сын, уроженец села Карачарова возле города Мурома?

Насчет того богатыря — был ли он или не был — неизвестно, а вот в селе Радуль и сейчас, в двадцатом столетии, живет старик, которого за глаза все его односельчане зовут Ильей Муромцем.

Но с недавних пор случилась с ним беда: он совсем оглох. Вот почему Настасья Петровна и посоветовала его будить с помощью фонарика.

Подойдя к дому старика, Георгий Николаевич пустил яркий луч в окошко и заиграл им по стенам и потолку.

— Кто там фулюганит? — услышал он заспанный сердитый голос.

Увидев знакомое лицо, Илья Михайлович выскочил из двери. Георгий Николаевич осветил его фонариком и невольно улыбнулся — уж очень комично выглядел старик на фоне своего резного, как на боярском тереме, крыльца: высокий, лохматый, с седой бородой, в майке, в трусах и босиком.

Георгий Николаевич складывал ладони трубочкой, вопил старику в ухо на все село — безрезультатно. Они зашли в дом. Пришлось нацарапать огрызком карандаша:

«Человек у Клязьмы под оврагом умирает. Надо сейчас доставить его в больницу».

Илья Михайлович не торопясь извлек очки из комода, не торопясь надел их на нос, но как только прочел записку, так выпрямился, расправив свои широкие богатырские плечи.

— Мигом доставлю, — сказал он. — Только знаешь какое дело… Ведь у меня права-то отняли. Придрались такие-сякие, говорят: «Ты, дед, слышишь не шибко важно». Я теперь на своем коньке только что сено да дрова вожу, а в город ездить опасаюсь. Ну, да была не была! Время ночное, авось проскочим.

Через пять минут старик вывел своего «коня» из сарая. И еще через пять минут с треском, чиханием и ревом, подпрыгивая на кочках, двое на мотоцикле помчались вдоль села, провожаемые лаем собак. Яркая фара освещала им путь. Возле церкви был отлогий спуск к реке, они повернули налево, вновь повернули налево, покатили вдоль берега, наконец подъехали к палаткам.

Георгий Николаевич оглядел ребят, собравшихся вокруг своего воспитателя.

Все были в одинаковых синих, обтянутых спортивных костюмах. Не сразу он мог отличить мальчика от девочки.

Приехавших встретили встревоженные, но исполненные надежды лица и голоса:

— Ему лучше! Нашему Петру Владимировичу лучше. Может, не надо в больницу?

— Действительно, резь в животе не такая зверская, — сказал больной.

— Нет, Петр Владимирович, немедленно повезем вас в город, — как можно решительнее возразил Георгий Николаевич.

Расталкивая ребят, вместе с Ильей Михайловичем он подошел к больному.

— Вы говорили мне, что очень любите ребят и любите возиться с ними? — спросил его Петр Владимирович.

— Да, говорил, — подтвердил Георгий Николаевич, не совсем понимая, куда тот клонит.

— И вот потому, что вы любите возиться с ребятами, я сейчас очень серьезно продумал одно дело. Я выслушал мнение отряда, мнение единодушное, — продолжал Петр Владимирович. — Отряд останется жить здесь, в палатках. А вас, как верного ребячьего друга, я решаюсь просить: ну хоть одним глазком за ними поглядывайте.

Петр Владимирович говорил спокойно, веско, видимо, боли и правда уменьшились.

— Деньги у них есть, продукты частично есть, частично покупать будут. Они в интернате к самостоятельности привыкли. Ничего с ними не случится. А самое главное, они мне обещали, дали честное пионерское, что дисциплина у них будет, как на космодроме. Галя, подойди сюда! — позвал он.

Подошла высокая, белокурая, длиннолицая девочка, та, что раньше выказывала недовольство, почему другая Галя, кудрявенькая, осталась ночевать в доме писателя на печке.

Петр Владимирович указал на эту высокую девочку.

— Она командир отряда. Есть еще звеньевые. Миша — вы с ним познакомились — он физрук.

Девочка, сжав губы, подняла голову.

— Не сомневайтесь, дорогой начальник похода, — самоуверенно отчеканила она, — я их заставлю себя слушаться!

— Не «заставлю», а сознательно. Сколько раз я тебе повторял — сознательно, — поморщился больной. Видно, боли опять возобновились.

— Буду заходить к вашим ребятам, каждый день буду, — обещал Георгий Николаевич. — Вот только…

— Что только? — забеспокоился Петр Владимирович.

— Ведь я же над новой повестью работаю. С утра до обеда, до двух часов, я занят.

Георгий Николаевич говорил не очень решительно. Он хотя сознавал, что будущая повесть для него самое главное, но нельзя же тринадцатилетних оставлять одних. В душе-то он ликовал. Пионеры из лагерей ходить к нему почему-то перестали, и в последнее время он совсем заскучал без ребят. А тут неожиданно привалила новая дружба. Но его очень смущало: а что скажет Настасья Петровна? Не так будет легко ее убедить, что эта дружба с отрядом туристов нисколько не помешает: наоборот, добавятся свежие материалы для следующих произведений.

Словом, Георгий Николаевич согласился присматривать за ребятами, но только с двух часов и до вечера. Он добавил, что любит не только детей, но и русскую историю и постарается заинтересовать стариной своих новых друзей.

Однако подробности самостоятельной жизни юных туристов они обговорить не успели. Георгий Николаевич почувствовал, что его кто-то тронул за рукав. Он оглянулся, увидел Илью Михайловича.

Старик сейчас и правда выглядел, как Илья Муромец с картины Васнецова — в шлеме мотоциклиста, высокий, дородный, могучий, — тот, что дубы с корнями выворачивал. Богатырь нетерпеливо теребил свою седую бороду.

— Чего еще языком чесать. Поехали, — сердито проворчал он.

Ему, видно, надоело ждать: ведь он, бедный, ничего не слышал.

Ребята хотели приподнять Петра Владимировича. Богатырь легонько их отстранил, один поднял больного, словно мальчика, и бережно втиснул его в коляску мотоцикла на постеленные одеяла. Георгий Николаевич примостился на багажнике, обняв могучего водителя за поясницу.

Мотор затрещал, зафыркал.

И тут ребята не выдержали. Все до одной девочки, в том числе и строгая командирша отряда, принялись плакать.

Мотоцикл взревел, заглушая плач девочек, и тронулся…

Илья Михайлович вел машину осторожно. Выбирая дорогу, он то и дело сбавлял скорость. Несколько раз по пути и ему и Георгию Николаевичу приходилось слезать, проталкивать стреляющий мотоцикл через грязь, вновь пробиваться дальше, буксуя и кашляя, разбрызгивая лужи. Черные очертания развесистых сосен, острые пики елей на какой-то миг выскакивали из тьмы, выхваченные лучом фары…

Не обращая внимания на трудности дороги, Илья Михайлович рассказывал, как он, пожилой солдат, во время войны служил в санитарной команде и вытащил с поля боя тридцать девять раненых, за пять лет был награжден многими орденами.

Повести

— Сейчас сорокового бойца доставляю, — говорил он. — Ну, в ту пору хлопотнее бывало — тащишь на своем горбу, а фриц из пулемета строчит.

Наконец они выбрались из леса на асфальтовую дорогу. Вдали показались огни города. Подъехали к больнице. Дежурный хирург, молодой и, кажется, энергичный, тотчас же распорядился нести Петра Владимировича прямо на операционный стол.

На обратном пути Илья Михайлович вел машину по городским улицам осторожно, с оглядкой — вдруг еще на милиционера нарвешься, прав-то у него не было. Зато как миновали последние здания, показал он свою былую солдатскую удаль. Мотоцикл с тарахтеньем и ревом помчался со скоростью ракеты, прыгая по глубоким колеям и поперечным ребрам корней. И опять свет фары выхватывал из таинственной тьмы вихрем проносившиеся назад черные сосны и блестящие лужи.


* * * | Повести | Глава третья ДИСЦИПЛИНА У НИХ — ВО!