home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая


САМЫЙ ИНТЕРЕСНЫЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ!

Георгий Николаевич твердо решил: он будет просыпаться в шесть часов утра. Но сегодня было воскресенье, представился удачный предлог устроить самому себе выходной. За утренним чаем пришлось ему объявить об этом Настасье Петровне; она только бровь приподняла, что означало: «Не одобряю, но молчу».

— Пойду с ребятами и с Алешей Поповичем на рыбную ловлю, — сказал он и предварительно залез в погреб перезаряжать свой фотоаппарат «Зоркий».

В полной темноте, скрючившись на снегу и поеживаясь от холода, он менял кассету, предвкушая, какие отщелкнет прекрасные тридцать шесть кадров охоты на русалку; потом прокрался в дальний конец участка отвязывать потихоньку от Настасьи Петровны гамак. Машунька засеменила следом за ним. Узлы на веревках гамака были туго затянуты. Он никак не мог с ними справиться. Машунька стояла рядом и наблюдала.

«Кража в собственном хозяйстве не считается воровством», — рассуждал он сам с собой. Один узел развязал, занялся другим.

— Дедушка, куда ты хочешь унести гамак? — забеспокоилась Машунька.

«Как бы она не вздумала позвать свою бабушку!» — забеспокоился и Георгий Николаевич.

Он с силой рванул веревку, гамак упал на траву. Георгий Николаевич спешно начал свертывать гамак и через заднюю калитку собрался улепетнуть к реке. А Машунька повернулась к дому.

— Бабушка, бабушка! — на бегу звала она, явно собираясь наябедничать на своего дедушку.

Но он уже подходил к палаткам.

Ребята в своих синих трикотажных костюмах стояли в полной боевой готовности. Мальчики, забыв о забинтованных руках, отважно размахивали увесистыми дубинками, девочки держали дубинки потоньше, усердно натирали руки и лица кремом «Тайга» и еще успевали в восхищении смотреть на мальчиков.

Явился Алеша Попович в синем рабочем комбинезоне, вооруженный отрезком железной трубы. Воинство выстроилось. Георгий Николаевич отступил на несколько шагов и сделал свой первый фотоснимок. Алла вручила ему достаточно тяжелую, туго набитую санитарную сумку с нашитым на ее боку красным крестом.

Игорь скомандовал:

— Отряд, вперед!

Все направились вдоль Клязьмы. Никто в селе не должен был знать, куда они идут, зачем идут.

За церковью подошли к устью Нуругды и остановились посовещаться. По песчаному пляжу речка растекалась несколькими мелкими рукавами, прозрачные струйки блестели на солнце… Да, действительно, заплывшая весною в Нуругду любая большая рыбина, а не только русалка, неизбежно попадала в западню.

Насколько же далеко она заплыла?

Решили перегораживать русло Нуругды гамаком возле Черного моста. Войско разделится — пять мальчиков и пять девочек под командой Алеши Поповича встанут наготове возле гамака, остальные под командой Игоря пойдут по речке вброд вверх по течению, будут ботать по воде дубинками и вопить кто как может громко, подгоняя несчастную русалку к гамаку.

Если загонщики ее не обнаружат, значит, она прячется где-то выше Черного моста. Тогда они пройдут вдоль берега так с полкилометра, снова залезут в воду и направятся к гамаку уже с другой стороны, пойдут вниз по течению. Залезут одетыми и обутыми. Придется защищаться не только от комаров, но и от цепких, свисающих над речкой веток, от коряг, лежащих на дне, от пиявок и прочей речной дряни.

— Вперед! — скомандовал Алеша. Не таким ли исполненным отваги голосом его тезка богатырь двигал русские полки на диких кочевников-половцев?

С гамаком под мышкой он повел свой отряд бугром, а Игорь во главе загонщиков бросился в речку и вскоре скрылся в чаще кустов. Георгий Николаевич успел сфотографировать и тех и других.

Санитарная сумка, перекинутая через плечо, и фотоаппарат, висевший впереди на шее, ему мешали. Он вспомнил, что назначен в резерв, и не стал залезать в воду с такой тяжелой ношей, а пошел вдоль опушки ольшаника.

В кустах сквозь ужасающие вопли ему слышались шлепки дубинками по воде, отдельные выкрики и взвизги. Следуя изгибам извилистого русла, гул охоты то приближался, то удалялся, Георгий Николаевич пошел вдоль кустов и вскоре очутился у подошвы того склона, где вчера копали шурфы.

— Куда делся гамак?

Этот неожиданный оклик разом вернул его на землю.

На горе, возле угловой башенки церковной ограды, стояла Настасья Петровна и держала за ручку Машуньку.

Георгий Николаевич молча показал на кусты. Крики, вопли, визги, рев, хохот, вой доносились оттуда столь неистовые, что он даже собственного голоса не слышал. Где было тут объяснять, куда делся гамак!

Прислушиваясь к воплям невидимых загонщиков, он продолжал медленно двигаться вдоль опушки ольшаника. Настасья Петровна так же медленно двигалась параллельно ему по песчаному склону. Она не решалась спуститься вниз, а он не решался свернуть в чащу кустов.

— Вот она! Вот она! — Отчаянный визг девочки перекрыл все прочие крики и визги.

Тут Георгий Николаевич не выдержал, забыл о комарах, о болотной топи, сбросил санитарную сумку и ринулся в кусты. Нагнув голову, раздвигая цепкие ветви, разрывая стебли хмеля, он с трудом продирался сквозь чащу.

— Вот она! Вот она! Бей ее, бей!.. — грохотал Алеша Попович.

Наконец Георгий Николаевич достиг берега. Черная вода кипела. Загорелые, мокрые, растрепанные чертенята залезли в речку по пояс. Они неистово колотили по воде дубинками, орали, гнали невидимого врага. О, какие потрясающие кадры! Георгий Николаевич щелкал фотоаппаратом направо, щелкал налево…

Ему мысленно представилась несчастная, обезумевшая от ужаса русалка. Но он тут же вспомнил: сом — хищник, утащил у бабушки Дуни утят, сом истребляет множество рыб других пород, пожирает рыбью икру…

— Сюда гони! Сюда гони!.. — ревел Алеша. Он стоял наготове возле гамака, перетянутого поперек речки.

Крики, вой, визги разом стихли. Только слышался звенящий стон мириад комаров.

Загонщики подхватили друг друга под локти и, ощетинившись дубинками, медленно и молча пошли по черному вспененному руслу. Пошли, пошли… Комариные армии коричневым облаком висели над их головами и пели свои боевые песни. Отдельный комариный батальон впился Георгию Николаевичу в руки, в лицо. А он, забыв о боли, щелкал и щелкал фотоаппаратом.

Русалка притаилась где-то здесь.

— Крайние, пошарь под берегом, — прошептал Алеша. Правым крайним брел Миша. Он сунул дубинку под корни.

Тут Георгий Николаевич, к своей досаде, обнаружил, что пленка кончается! Оставались последние кадрики. Он решил приберечь их на русалку и держал фотоаппарат наготове. Миша совал дубинку под одни корни, под другие…

Тут вода вокруг вновь закипела. По команде Алеши чертенята опять закричали, захлопали дубинками по воде.

Вдруг Георгий Николаевич почувствовал, что у самых ног что-то забурлило и точно палкой ударило его под водой по коленке. Он чуть не свалился. И тут все ахнули: желтобрюхое темное чудище на секунду выпрыгнуло из воды. Георгий Николаевич успел присесть, щелкнул фотоаппаратом, еще раз щелкнул… Ура-а! Он засек сома на лету. Но это был последний кадр!

— Ой! — закричал он.

Проклятая русалка хлопнула хвостом по фотоаппарату и по его руке. От боли он вскрикнул, выскочил из воды, помахал рукой. Рука уцелела, и фотоаппарат, кажется, уцелел. Но, увы, зачем он ему был сейчас нужен? Пленка-то кончилась…

Повести

И вдруг опять плеснул темно-коричневый блестящий хвост. Запрыгал, натянулся гамак. Алеша Попович поднял свой богатырский меч — отрезок трубы.

Трах!.. Мимо! По воде хлопнул! Игорь, Алла, Галя-кудрявая с поднятыми дубинками ринулись вперед…

Где русалка? Неужели удрала?

— Шарьте, шарьте под берегом! — гремел Алеша.

И опять огромная туша, темная сверху, желтая снизу, выпрыгнула из воды. Все завопили. Двое или трое ударили дубинками, но промахнулись. Алеша трахнул сома по голове. Оглушенный, тот всплыл на поверхность желтым брюхом кверху. Алеша кинулся к нему, смело залез ему рукой в разверстую черную зубастую пасть, другой рукой засунул трубу под жабру и высоко поднял свою добычу, держась обеими руками за трубу.

Раздался такой неистовый победный крик восторга и ликования, что, наверно, даже в самом Радуле было слышно.

Московские ребята! Ведь многие из них никогда и с удочкой-то на бережку не сидели и червяка насаживать на крючок не умеют. И вдруг эти самые московские незнайки поймали такое чудище, какое многие бывалые рыбаки отродясь не видывали!

Георгий Николаевич ликовал вместе со всеми. Он смотрел на удачливых рыболовов и думал про себя:

«Да об этом событии в «Пионерскую правду» немедленно телеграмму надо бы послать и снимки! Эх, жаль, что новых-то снимков больше не будет!»

Между тем Алеша Попович и Миша взялись за два конца трубы, вытащили сома из воды и медленно поволокли его по топкой чаще кустов. Остальные с радостными возгласами двинулись следом за ними.

Только теперь все вспомнили о комариных полчищах, услышали их боевые песни и, отмахиваясь, принялись давить их окровавленными руками на своих лицах и шеях. Наконец один за другим счастливцы выбрались на лужок и вздохнули с облегчением.

Сома положили на травку и обступили его, внимательно разглядывая добычу.

Сом был ростом больше Аллы — такой, как Миша. Со спины темно-коричневый, гладкий, с блестящими черными плавниками, с темно-зелеными боками; брюхо надутое, светло-желтое с голубоватыми крапинками. Его длинные веревки-усы, похожие на розовых глистов, шевелились. Тупомордое чудище, выпучив оранжевые злые глазки, то открывало, то закрывало свою широченную, как у русской печки, пасть, показывало добрую сотню загнутых назад острых и мелких зубов. Какая там сотня зубов! Двести штук, не меньше!

Понятно, почему те радульские девчонки так испугались в прошлом году. Эдакая пасть могла проглотить обеих сразу.

Толстяк Игорь, сияющий, мокрый, грязный, с улыбкой, столь же широкой, как сомовья пасть, подошел к Георгию Николаевичу. Бинты на его ладонях развязались, он не замечал этого.

— Приходите к нам сегодня обедать. В трех ведрах сварим, на костре испечем. — От избытка чувств он схватил Георгия Николаевича за обе руки.

— Послушайте, варить такую прелесть в ведрах на костре — это же преступление!

Только теперь все заметили Настасью Петровну. Оказывается, она давно спустилась с бугра и сейчас стояла сзади рыболовов вместе с Машунькой.

— Я вам уху приготовлю, — продолжала она, — да такую, какой даже сама никогда в жизни не пробовала. И сделаю такое заливное — уму непостижимо! Потом чай.

— Самое первоклассное разрешение пищевого вопроса! — радостно провозгласил Алеша Попович.

— Только мне нужны помощники — один мальчик и три девочки, — докончила свою речь Настасья Петровна.

И тут все, все, кроме Игоря, забыв о соме, ринулись к ней.

— Можно я?… Можно мне?…

— Тише, дисциплина прежде всего! — Громкий окрик Игоря одернул его подчиненных. — Мне тоже очень хочется самому помогать, но я не имею права. Назначаю, назначаю… — Он медлил, оглядывая всех. — Назначаю Мишу, Галю-кудрявую, Аллу… — Он еще помедлил, оглянув на этот раз только девочек. А те так и впились в него глазами… — Назначаю другую Галю. — Он кивнул на Галю — бывшую начальницу.

Свергнутая повелительница так и засияла. Еще вчера на археологических изысканиях Игорь назначил ее, как самую аккуратную, хранительницей находок. Правда, находок, если не считать горстки мелких белых камешков, не было, но верблюжье выражение тогда же исчезло с лица Гали и само лицо ее вроде бы укоротилось. И постепенно за эти два дня бывшая «княгиня»-задавака преобразилась в самую обыкновенную живую девочку, столь же увлеченную поисками и охотой, как и все остальные.

Игорь и Миша с трудом подняли сома за отрезок трубы, продетой сквозь жабры, взвалили на плечи и пошли по радульской улице. Остальные удачливые рыбаки и не менее удачливые рыбачки шагали сзади. За ними гордо шествовали Алеша Попович и Георгий Николаевич. Шествие замыкала Настасья Петровна, держа Машуньку за ручку. Сомовий хвост волочился по земле.

Из домов выбегали ребятишки и присоединялись к процессии, за ворота выходили взрослые; острый подбородок бабушки Дуни выглянул из резного окошка ее дома. Илья Михайлович не по-богатырски проворно сбежал с крыльца.

— Мальчишкой был — видел такого, из Клязьмы вытащили, — говорил он.

Радуляне ахали, притрагиваясь пальцами к добыче, удивлялись, поражались.

— Подобное исключительное явление природы в результате коллективного участия в охоте…

Дальше Георгий Николаевич не стал слушать глубокомысленные рассуждения Алеши.

Его сердце ликовало не только из-за удачной рыбной ловли. Все последние дни он настоятельно просил Настасью Петровну пригласить ребят как-нибудь вечерком на чашку чая. Ведь многие из них никогда в жизни не пили из самовара. Но Настасья Петровна наотрез отказывала. И из-за чего?

Недавно она купила в сельской лавочке великолепный чайный сервиз в двенадцать очень красивых желтеньких с черными и белыми зигзагами на боках чашечек и очень боялась — не дай бог, кто-нибудь да кокнет блюдечко!

А теперь она сама приглашала всех на роскошный обед и — Георгий Николаевич был убежден в этом — на столь же роскошный чай. Он-то хорошо знал: если его жена по сусечкам поскребет, то нашарит запасы таких лакомств, которых не только Машунька, но и он сам никогда не пробовал.

Настасья Петровна указала на стол, что стоял в огороде под верандой. Здесь она будет чистить сома. Игорь и Миша положили чудище на стол. Сомовий хвост свесился вниз.

— Помните, бабушка Дуня рассказывала про своего папу;- заметила Алла, — как он в стародавние времена повез пойманного сома в город на базар и с его телеги также свешивался рыбий хвост?

— Наша русалка, наверно, гораздо больше того сома, — добавил Миша.

Никто не хотел уходить. У ребят просто не было сил уйти. Затаив дыхание все следили, как Настасья Петровна взяла два больших, как у мясников, ножа и начала их точить один о другой. Ножи визжали, зрители молчали.

— Подождите кромсать! — кричал Георгий Николаевич. — Буду вас фотографировать.

— Некогда ждать! — кричала Настасья Петровна, размахивая сверкающими на солнце ножами.

Он собрался было спуститься в погреб перезарядить «Зоркий», но патрон с отснятой пленкой, как назло, никак не вынимался — погнулся шпенек зажима. Это русалка в разгаре битвы ударила хвостом по фотоаппарату. Георгий Николаевич взял перочинный ножик, попробовал разогнуть шпенек — ничего не получалось…

Между тем четверо избранников суетились в кухне, в сенях и на веранде. Галя — бывшая начальница особой машинкой строгала на звездочки морковку и петрушку; Алла разводила в кружке желатин; Миша то приносил чистую воду из колодца, то, наоборот, выносил грязную воду в силосную яму да еще успевал притащить из сарая дрова и подложить их в печку. Галя-кудрявая без толку носилась взад и вперед. А Георгий Николаевич все возился с фотоаппаратом и никак не мог выправить зажим.

Настасья Петровна одна потрошила сома. Ребята — не избранники, а прочие — столпились вокруг нее, но она никого не подпускала близко к «операционному» столу и ловко орудовала ножом.

Все чугуны и кастрюли были мобилизованы. Огонь пылал в плите и в русской печке; один чайник стоял на электроплитке, другой на керосинке, пламя гудело в самоварной трубе.

Толстяк Игорь мечтал быть врачом, и не просто врачом, а хирургом. Вооруженный кухонным ножом, он наклонился над тазом с внутренностями сома.

— Смотрите, еще кушанье! — вдруг закричал он и высоко поднял над головой не более не менее как средних размеров щуку, которую только что извлек из сомовьего желудка.

— Нет-нет! Ни в коем случае! — запротестовала Настасья Петровна. — Щука вся пропитана сомовьей желчью, желудочным соком. Таких проглоченных рыб выбрасывают в помойную яму.

Будущий хирург на ступеньках крыльца сел потрошить свою находку. Если сом проглотил щуку, то какую же рыбу проглотила щука, настойчиво требовало узнать его любопытство медика и мальчишки.

— Что это такое? — Он протянул небольшую темную пластинку, длиной и шириной с палец, толщиной в миллиметр.

— Не знаю, — сказал Георгий Николаевич и поднес непонятную находку к носу. Пластинка была железная, насквозь проржавевшая, с одного конца заостренная, с другого в виде желобка.

Пока он ее рассматривал, Игорь взял у него из рук фотоаппарат и начал отгибать поврежденный шпенек не только перочинным ножичком, но и плоскогубцами.

— Ты смотри там не сломай! — забеспокоился Георгий Николаевич, все еще рассматривая пластинку.

— Нет-нет, сейчас выправлю, — отвечал Игорь. — Ой! — вдруг отчаянно крикнул он.

— Эх, корявец! — воскликнул Георгий Николаевич. Игорю удалось вытащить из фотоаппарата зажатый патрон, но тот треснул; серой змейкой вывернулась из него пленка и… все погибло. Великолепные, совершенно уникальные кадры были засвечены.

С досады Георгий Николаевич выбранил самого себя — зачем доверил мальчишке фотоаппарат? Ругать Игоря вслух ему не хотелось. Невозможно сердиться в эти минуты торжества, когда все так упоены удачной охотой и ожиданием великого пира…

Четверо быстроногих избранников помогали Настасье Петровне всё так же усердно. Особенно отличалась Галя — бывшая начальница. Настасья Петровна была больше всего довольна именно Галей, которая буквально с полуслова схватывала на лету любые указания.

Тут осторожно скрипнула калитка, и показался Алеша. Он был чисто выбритый, надушенный, торжественный — в темно-зеленом костюме, в темно-зеленой фетровой, осеннего сезона шляпе; на его кирпично-загорелой шее красовался ярко-лиловый, с блестками галстук.

Очевидно, радульские красавицы сочли бы его неотразимым. Но, увы, от храброго русского богатыря Алеши Поповича в нем ничегошеньки не осталось.

Почетный гость тщательно закрыл на щеколду калитку, непривычно мелкими шажками подошел, равнодушно строгим взглядом скользнул по ребячьей толпе, с видом знатока осмотрел найденную в желудке щуки пластинку, потряс погибшую пленку… И тут он случайно поднял свой нос и втянул бесподобную смесь запахов, доносившихся из открытой двери кухни…

И лицо его расплылось в самой простой и широкой русской улыбке. Эта улыбка была искренняя, предвкушающая.

Так улыбались богатыри, когда после очередной победы над дикими кочевниками собирались в гриднице киевского князя Владимира Красное Солнышко на пир, а отроки вносили червленые серебряные блюда с жареными лебедями, с соловьиными языками, с кабаньими головами и с прочими яствами.

Так улыбался и современный радульский богатырь, когда удачливый рывок его стального коня-бульдозера на клязьминской пойме сокрушал очередную неподатливую ветлу.

— Предвидится, предвидится… — начал Алеша и замолчал, так и не успев придумать очередное мудреное изречение.

Настасья Петровна высунулась из сеней.

— Скорее открывай погреб! — крикнула она мужу. Четверо ее помощников, один за другим, осторожно начали спускаться с крыльца. Каждый из них нес по большому блюду, наполненному золотой жидкостью. В жидкости плавали розовые и белые куски сомовины, зеленые веточки петрушки и сельдерея, оранжевые звездочки моркови, желтые дольки лимона.

Когда вся эта прелесть исчезла в недрах погреба, Настасья Петровна очень строго оглянула ребят и сказала:

— Дети! Сейчас же бегите одеваться! Не допущу, чтобы такие грязнули сидели за нашими столами.

И тут их точно ветром сдуло. Георгий Николаевич остался вдвоем с Алешей.

Тот рассказал, что еще вчера перевел бульдозер на эту сторону Клязьмы (паромная переправа находилась в двух километрах от Радуля вверх по течению). Завтра он поедет в город сдавать машину в капитальный ремонт и приведет новую, еще большей мощности. Он хотел еще что-то добавить, но тут Настасья Петровна отворила дверь в дом, и новые облака бесподобных запахов не дали ему говорить. В кухне готовилась знаменитая уха из головы, хвоста, плавников и потрохов.

Через полчаса явились ребята, притихшие, нарядные, чистенькие, все в красных галстуках, мальчики в белых рубашках и трусах, девочки в белых блузках и плиссированных юбочках.

Накрытые разноцветными клеенками столы начинались на веранде, продолжались по сеням и заканчивались возле двери в сарай. Ребята уселись — примерные, вежливые, притихшие.

Георгий Николаевич достал хрустальный графин с заветной настоечкой темно-рубинового цвета. Он считал эту настойку самой душистой и самой вкусной на свете. По указаниям бабушки Дуни она изготовлялась на желтеньких невзрачных цветочках зверобоя. Радульская добрая баба-яга утверждала, что это лекарство чудодейственное, оно исцеляет от девяноста девяти болезней.

Георгий Николаевич налил стопку Алеше, налил себе, они чокнулись.

Так начался невиданный пир, какой бывает только на радульских свадьбах.

После заливного пили чай из двух самоваров и из драгоценных желтых с зигзагами чашечек и ни одну не разбили.

Настасья Петровна очень жалела, что пиршество организовалось так скоропалительно, что она не успела блеснуть своим тонким и многообразным искусством печь разные вкусности из теста. Среди своих запасов она раскопала только крыжовенное варенье с начинкой из грецких орехов. Но именно эта восхитительная смесь составляла ее особую гордость.

— Дедушка, а где гамак? — вдруг спохватилась Машунька.

Повести

— А где санитарная сумка? — вдруг спохватилась Алла и вопросительно поглядела на Георгия Николаевича.

Да, гамак и сейчас оставался привязанным поперек Нуругды на месте побоища, а санитарная сумка валялась где-то на лужку под бугром. Игорь отставил чашку, вскочил.

Я виноват: я отвечаю за сохранность казенного имущества, — сказал он и кивнул Мише: — Пошли.

Не допив чаю, оба тут же исчезли за калиткой.

Вскоре они вернулись, ко всеобщему удивлению, такие же чистенькие, сияющие; в их руках была санитарная сумка, а на плечах свернутый мокрый гамак.

Миша подсел к Георгию Николаевичу и потихоньку ему признался, что им пришлось лезть в Нуругду в одних трусах: ведь нельзя же было пачкать парадную пионерскую форму. Комары их кусали, как он выразился, «точно зубы русалки». Зато два миллиона кровососов было убито.

По окончании пиршества девочки вымыли всю посуду, вымыли пол, а мальчики расставили по местам мебель.

Только после захода солнца гости разошлись, сытые, довольные, усталые.

В тот вечер многие из ребят писали домой письма. И все они начинались одной и той же фразой:

«Дорогие родители, сегодня был, наверное, самый интересный день в моей жизни, опишу его во всех подробностях…»

А Георгий Николаевич еще долго сидел вместе с Настасьей Петровной за кухонным столом.

Он рассказал ей о необычайных приключениях сегодняшнего дня, а в конце концов вспомнил о ржавой железной пластинке, найденной в желудке щуки. Супруги долго поочередно рассматривали ее и никак не могли понять: что она — старинная или недавнего происхождения? Решили показать находку Федору Федоровичу, когда тот снова приедет к ним.


Глава десятая РАДУЛЬСКАЯ ЗЕМЛЯ ПОКА НЕ ОТКРЫВАЕТ СВОИХ БЕЛОКАМЕННЫХ ТАЙН | Повести | Глава двенадцатая КАК НАЧАЛСЯ ТУСКЛЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК