home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 18

После этой безумной ненастной ночи погода переменилась. Стало очень холодно для этого времени года. Дождь, не прекращаясь, заливал лес и долину. Деревья вокруг замка стояли мокрые и поникшие. Промокшие цветы прибило дождем к раскисшей земле. Лужайки и газоны превратились в подобие вязкого болота. Колеса карет застревали в колеях дорог, которые неимоверно развезло. От лета почти ничего не осталось, вся окрестность погрузилась во мрак.

Все изменилось и для Флер Сен-Шевиот. После того как она чуть не умерла при родах, наступили новые кошмарные времена. И она уже не понимала, что происходит вокруг нее.

Когда она наконец пришла в сознание и попросила принести ребенка, ей сообщили, что он родился мертвым. Сен-Шевиот даже не заглянул к ней, и она находила это совершенно ненормальным. Флер была сбита с толку. Она надеялась, что по крайней мере барон нанесет ей визит вежливости. Одна из повитух, склонившись над кроватью, сказала, что он еще до завтрака уехал из замка, взяв с собой в поездку четырех слуг, в том числе и валлийца.

На некоторое время Флер успокоилась. Правда, когда она задумывалась о ребенке, горькие слезы стекали по ее щекам. Для нее это был нежеланный ребенок — из-за его ужасного отца. Поэтому, взглянув на повитуху-ирландку, она прошептала: «Это к лучшему». Но заметила, что женщина смотрит на нее каким-то странным, особенным взглядом и повторяет:

— Да, миледи, это к лучшему… и вправду есть Бог на земле.

Однако Флер не дали увидеть крошечный трупик ее мертворожденного дитяти.

Несколько дней она лежала в постели, набираясь сил. За ней ухаживала ирландка. Вторая женщина вернулась к себе в деревню. Больше никто не приходил к Флер, даже Одетта, и это очень удивляло ее. Но на пятый день, когда утром она послала за служанкой, чтобы причесать волосы, повитуха сообщила ей, что Одетта уехала обратно во Францию.

Это была первая из многочисленных странностей, которых Флер не могла постичь. Иногда она слышала на улице скрип колес подъезжающей кареты; лежала, прислушиваясь к этому звуку, думая, что приехали гости, чтобы оставить цветы и выразить свое сочувствие. Впоследствии, спустя долгое время, она узнала, что так оно и было.

Она предположила, что Сен-Шевиот пришел в неимоверную ярость из-за того, что наследник, о котором он так мечтал, родился мертвым. Однако ей казалось отвратительным, что он так злобно и низко ведет себя по отношению к ней. Ведь не ее вина, что ребенок умер.

Иногда заходил доктор Босс справиться о здоровье миледи. Флер пыталась поговорить с ним, но старик был всегда настолько смущен, что не осмеливался посмотреть ей в глаза. А когда она задавала вопросы о несчастном ребенке, он лишь отводил взгляд и отвечал что-то невразумительное.

Как-то она робко спросила его о Сен-Шевиоте.

— Наверное, он срочно отправился в Лондон, чтобы присутствовать на коронации, — был ответ.

Но она, как и доктор Босс, знала, что коронация имела место две недели назад — 28 июня. А сейчас была уже середина июля.

В то время как ее светлость приходила в себя после родов, в Уайтлифе продолжались празднества по случаю коронации. Весь Бакингемшир пел и танцевал. Но ворота замка Кадлингтон неизменно оставались закрытыми.

Доктор Босс получил от барона приказ: он должен убедиться, что со здоровьем ее светлости все в порядке, а потом его нога никогда переступит порог замка.

Отдав последний визит миледи, доктор Босс ехал домой и по дороге повстречал Певерила Марша. Доктор натянул поводья, приостановил лошадь и заговорил с юношей, который выглядел изможденным и несчастным, но все-таки справился о здоровье ее светлости. Старик ответил, что миледи поправляется.

— Слава Богу! — облегченно воскликнул Певерил. — Ведь я до сих пор ничего не мог узнать от слуг!

Старик нагнулся к юноше и тихо спросил:

— Вы давно не видели ее светлость?

— Да… с тех пор, как он уехал. Но я боюсь за леди Сен-Шевиот. Когда барон уезжал из замка, он выглядел как сам сатана.

Доктор вздохнул.

— Увы, мы ничего не можем поделать. Остается лишь довериться Всевышнему, который не позволит, чтобы миледи и дальше страдала.

— Я попытался навестить ее, — проговорил Певерил. — Но меня не пустили к ней. Слуги один за другим покидают замок, на их место приходят другие, грубые и жестокие, а миссис Динглефут становится все более властной. С ней весьма трудно иметь дело, — мрачно добавил художник.

— Послушайтесь моего совета, молодой человек. Уезжайте отсюда. Это место проклято, — прошептал доктор.

— Я не уеду из Кадлингтона, пока могу быть хоть чем-то полезным ее светлости, — ответил юноша.

— Берегитесь! — предостерег его старик.

Больше он не появлялся у своей пациентки.

Все происходящее было совершенно неизвестно Флер. Открытия начались лишь в тот день, когда ей разрешили подняться с постели.

Стояло холодное туманное июльское утро. Она прошла в будуар, в котором не была после начала родов. Она так сильно похудела, что пеньюар буквально болтался на ее хрупком теле.

Первое, что предстало перед ее ошеломленным и испуганным взором, был секретер. Он выглядел так, будто его кто-то обыскивал. Ее личные бумаги и письма в беспорядке валялись на ковре. Перья для письма были сломаны, чернила разлиты, а сургучовые печати разбиты вдребезги. Но что ее ужаснуло больше всего — это портреты ее родителей в позолоченных рамках, которые она привезла из имения Пилларз. Они были изрезаны ножом. Лица на полотнах стали неузнаваемы. Любой, увидевший это зрелище, подумал бы, что в будуар ворвался сумасшедший и бессмысленно разрушил и уничтожил все, находящееся внутри. Флер особенно потрясло надругательство над великолепным портретом Елены Роддни в сером бархатном платье.

В полуобморочном состоянии Флер дотянулась до сонетки и позвала повитуху-ирландку, которая все еще приглядывала за ней.

— Вы что-нибудь знаете обо всем этом? — спросила она, показывая женщине на учиненный разгром.

Ирландка выглядела смущенной. Разумеется, ей было все известно… но она не осмелилась рассказать об этом миледи. Старой женщине было известно очень многое, о чем она должна молчать. Ибо, как и миссис Д., с которой она делила эту страшную тайну, ей было строго-настрого приказано держать рот на замке под страхом ужасного наказания. Сама она с нетерпением ожидала того дня, когда наконец сможет навсегда покинуть замок, в котором разыгралась такая тяжелая трагедия.

И она ничего не рассказала Флер.

Тогда Флер, приложив дрожащие руки к груди, с бешено бьющимся сердцем спросила:

— А что его светлость?

— Ради Бога, не спрашивайте меня, — умоляюще проговорила женщина.

— Ничего не понимаю… — прошептала Флер. — Мне надо сойти вниз.

На это повитуха с низким поклоном сказала дрожащим голосом:

— Это невозможно, ваша светлость. О, умоляю, миледи, не вините меня, но двери ваших покоев заперты на замок.

Флер с недоумением посмотрела на женщину. Лицо ее побелело.

— Вы хотите сказать, что я узница в своих собственных покоях и заточена по приказу барона?

Повитуха проглотила ком в горле и, запинаясь, ответила:

— Да, миледи.

— У кого же ключи?

— У миссис Динглефут, ваша светлость.

У Флер перехватило дыхание. Почувствовав сильнейшее головокружение, она без сил опустилась в кресло. Ноги ее не держали. Теперь, как ей казалось, Флер поняла, что происходит. Дензил сошел с ума от ярости из-за того, что она родила мертвого ребенка. И это была его месть. Но зачем обыскивали секретер? Что там пытались найти? И почему с такой лютой ненавистью надругались над портретами ее любимых родителей?

— Это уж слишком, — проговорила Флер вслух. — Я не останусь в Кадлингтоне, где меня подвергают подобным издевательствам! И ни при каких обстоятельствах не останусь узницей миссис Динглефут!

Она протянула руку и крепко сжала пухлое запястье повитухи.

— Вы поможете мне и передадите записку? — задыхаясь, спросила она. — Если я напишу ее, вы проследите, чтобы она попала к мистеру Певерилу Маршу? Помогите мне, прошу вас!

— Это молодой художник, что живет в башне, миледи?

— Да, — шепотом отозвалась Флер, и ее щеки покрылись лихорадочным румянцем. — Я знаю, он поможет мне. Мне нужно достать карету. Я уже достаточно унижалась и страдала! Мне надо уехать из этого ужасного места и искать защиты у моей подруги, миссис Кэтрин Куинли.

Повитуха упала на колени у ног Флер и залилась горькими слезами.

— Миледи, заклинаю вас, не просите меня передавать письмо художнику или кому-нибудь за пределами замка! Это будет стоить мне жизни!

— Умоляю вас! — вскричала Флер, не отпуская руки женщины. — Посмотрите же… вот я — молодая, совершенно беззащитная… а вы ведь уже поняли, как скверно здесь обходятся со мною. Всего лишь три недели назад я разрешилась от бремени, а мой муж ни разу даже не зашел ко мне, чтобы выразить сожаление о смерти нашего ребенка. Он даже не справился о моем здоровье! Неужели вы не поможете мне убежать от такого низкого и злобного человека!?

В конце концов повитуха согласилась. Добрую женщину тронули беззащитность и страдания несчастной миледи. Она и сама не понимала, почему его светлость относится к своей жене так свирепо, хотя, конечно, кое-что можно было объяснить рождением темнокожего ребенка. Но все-таки… (Да поможет Господь бедняжке баронессе, ибо больше некому ей помочь, подумала ирландка и, будучи благочестивой католичкой, неистово перекрестилась.)

Флер разыскала обломок пера и немного чернил, чтобы нацарапать письмо Певерилу.


Происходит нечто такое, чего я не в состоянии понять и что переполняет меня страхом. Здесь вы мой единственный друг. Умоляю вас, после наступления темноты встаньте под моим окном, чтобы я могла поговорить с вами.


Она подписала записку инициалами «Ф.С.Ш».

Однако этой записке не суждено было дойти до Певерила. Повитуха стала выполнять обещание, данное несчастной женщине, и понесла записку в студию. Никого там не застав, она приколола записку к подушке Певерила и спустилась вниз, намереваясь сообщить миледи, что выполнила ее просьбу. Однако ей больше не пришлось увидеться с Флер. Миссис Динглефут перехватила ее по дороге и тут же рассчитала, объяснив, что доктор Босс сказал — миледи больше не требуется уход.

Никто даже близко не подходил к башне, так что никто не обнаружил записки. Сам же Певерил в это время находился в имении Растинторпов. К маркизе совершенно неожиданно приехала одна из ее невесток и стала настаивать, чтобы Марш написал и ее портрет, пока она гостит у матери. Маркиза посулила Певерилу двойной гонорар, если он согласится и останется поработать. Молодого художника утомили скитания по Кадлингтону, он знал, что безжалостная миссис Динглефут все равно не пустит его к миледи, поэтому не видел никакой причины для отказа и решил потратить несколько деньков на маркизу, которая также входила в число его покровителей. Каждая написанная им картина стоила больших денег. Теперь Певерил стал другим: идеалистические фантазии уступили место простому человеческому желанию — собрать побольше денег. Словно он инстинктивно почувствовал, что скоро наступит день, когда каждая заработанная им золотая гинея может понадобиться… ей.

Трагедия брака Флер с лордом Сен-Шевиотом вела к очень скорому и страшному концу — в этом он не сомневался.

Тем временем миссис Динглефут, пребывая в состоянии наивысшего триумфа, вступила в покои Флер, полностью взяв власть в свои руки.

— Прошу вас, мадам, не надо постоянно звонить в сонетку, поскольку никто из слуг не придет к вам, — предупредила домоправительница. Ее маленькие свиные глазки злобно смотрели на Флер, блестя от низкого удовольствия. — Его светлость приказал, чтобы вам прислуживала лично я.

— Я не желаю, чтобы вы прислуживали мне, — начала Флер. — Будьте любезны, покиньте мою опочивальню, миссис Динглефут.

Однако миссис Д. стояла как вкопанная.

— Неблагоразумно приказывать мне уйти, а если даже я послушаюсь, то будет еще хуже, миледи. Вы умрете от голода, причем очень скоро. Ибо отныне я, и только я Одна, буду приносить вам пищу.

Флер воззрилась на женщину с гордым презрением и вызовом.

— Вы, верно, забыли, что я — леди Сен-Шевиот?

— Нет, помню, но прежде всего я — покорная слуга его светлости.

— Значит, вы утверждаете, что ему угодно держать меня взаперти в этих покоях и никто не будет убирать здесь, а еду мне будут небрежно швырять, как в обыкновенной тюрьме?

Миссис Динглефут пожала плечами.

— Я не имею права сообщать вам какие-либо сведения, миледи, равно как и искать здравый смысл в распоряжениях его светлости. Мое дело их выполнять.

Собравшись с силами, Флер заговорила вновь:

— Чем же я заслужила такое отношение к себе? Какое преступление совершила, что подвергаюсь такому ужасному унижению?

Тут миссис Динглефут окинула Флер презрительным взглядом.

— Лучше спросите об этом его светлость, когда он соизволит возвратиться, — ответила она. — Вот вы и узнаете все. Вы узнаете!

И, разразившись отвратительным, квакающим смехом, она удалилась из комнаты. Флер услышала, как в замке повернулся ключ.

Она бросилась к окну и выглянула вниз. Там не было ни одной живой души. Заброшенный парк и задний двор являли собою печальное зрелище. Окно располагалось настолько высоко, что ей не удалось бы выпрыгнуть из него, не разбившись насмерть о мраморную балюстраду. Ее охватило невыразимое отчаяние. Казалось, что и без того ужасающая жизнь стала еще хуже. По крайней мере до рождения ребенка ей было позволено держаться с чувством собственного достоинства, как и подобало баронессе и хозяйке замка. Она отдавала приказания, свободно гуляла по окрестностям, ездила в Уайтлиф, беседовала с Певерилом…

О Господи, сейчас она вспоминала его, ее единственного друга, и ее сердце сжималось от дурного предчувствия. Передала ли повитуха записку? Придет ли он? И вообще здесь он или нет? Она не решилась задать этот вопрос миссис Динглефут.

Остаток дня Флер провела в одиночестве в состоянии тревоги и озадаченности. Ей даже захотелось, чтобы вернулся Дензил — она больше не могла оставаться в руках безжалостной домоправительницы.

Еда, которую теперь приносила ей миссис Д., была невкусной, очевидно, ее готовил не главный повар, как раньше. Вино разбавлено водой. Миссис Динглефут небрежно ставила поднос на стол и, не произнося ни слова, удалялась, смерив Флер пренебрежительным взглядом. Ей не приносили горячей воды, и никто не пытался прибрать в ее покоях.

Флер теперь жалела, что не умерла вместе с ребенком. Она бесцельно блуждала по комнате, держа в руках клочки разорванных портретов матери и отца, которые бедная женщина тщетно пыталась собрать воедино, наподобие картинки-головоломки. Она горько плакала над ними, как ребенок над сломанной, дорогой для него игрушкой. Единственное, на что она смотрела теперь с удовольствием, это на картину Рафаэля и на изображение ее рук, написанное Певерилом. Она подолгу не отводила от них взгляда и радовалась, ожидая, когда наконец на замок опустится ночь. Тогда Флер стремительно подходила к окну и пристально всматривалась в него, надеясь увидеть милую ее сердцу фигуру Певерила. Она чувствовала, что если не увидится с ним, не удостоверится, что у нее остался хоть один друг на земле, то сойдет с ума.

Но Марш не приходил. И она не знала, почему. Поэтому постепенно начала думать, что даже он бросил ее на произвол судьбы. Она больше не плакала. Ибо была так несчастна, что не могла даже плакать. Никто не приходил к ней, чтобы зажечь свечи. Флер сидела в темноте до тех пор, пока тело не начинало болеть от неподвижности, мозг цепенел, и она падала на кровать. А потом, вконец измученная и изможденная, забывалась в тревожном сне.

Была уже полночь, когда Флер услышала приближающийся цокот копыт. Вот он стал ближе, потом еще ближе, и наконец на подъездной дорожке к замку заскрипели колеса кареты. Она села на кровати, вслушиваясь. Ее сердце трепетало от волнения. Спустя несколько минут дверь открылась и в комнату вошел Сен-Шевиот в темном дорожном костюме. В руке он держал лампу.

Сердце Флер забилось еще сильнее. Она дотянулась до маленькой шали и закуталась в нее. Сейчас Флер напоминала красивого сонного ребенка, но, когда барон приблизился к ней и поставил на столик масляную лампу, она увидела в тусклом свете, какое у него дьявольское выражение лица. Судя по этому выражению, мысли и намерения Сен-Шевиота были тоже недобрыми.

— О! Вижу, вы не спите, любовь моя, — произнес он нарочито учтивым тоном. — Добрый вечер, дорогая!

Однако спустя несколько секунд она поняла, что ее обманули вежливый тон и улыбка, благодаря которой его лицо выглядело дьявольски красивым. Но она была так одинока, так несчастна, что сейчас ее изголодавшееся сердце потянулось даже к нему, к нему, причине всех ее горестей и несчастий.

— О, я так рада, что вы наконец вернулись, Дензил, — начала Флер. Но больше не сказала ни слова, ибо теперь ее глаза привыкли к тусклому освещению и она смогла увидеть не только его улыбку, но и выражение его глаз. Кровь застыла у нее в жилах. Он резко повернулся, подошел к стене напротив ее кровати и снял с крючка картину Певерила, изображавшую ее руки. Затем вернулся к Флер и высоко поднял картину.

— Ах, вот они, ваши ручки, мадам, ваши изящные маленькие ручки, которые, когда я увидел их в первый раз, показались мне руками женщины благородного происхождения. Я целовал кончики этих пальцев, а вот на этот пальчик надел обручальное кольцо. И в ладони этих рук я возложил свои надежды. Надежды, что моя очаровательная жена родит мне еще одного Сен-Шевиота… — Он замолчал и с издевательским видом зачмокал, подражая ребенку, сосущему грудь.

Вцепившись в шаль, Флер с ужасом взирала на этого зловещего человека, которого она называла мужем, и понимала, что от него нельзя ожидать ни доброты, ни хотя бы сдержанности. Ее швырнуло в бездонную пропасть отчаяния. Однако она спокойно сказала:

— Всем сердцем прошу простить меня, Дензил, за то, что наш ребенок умер…

Тихим, но язвительным тоном он перебил ее:

— Если бы он не умер своей смертью, миледи, то я бы сам нашел способ устроить его кончину.

Она в ужасе откинулась на подушки.

— Как вы можете говорить такие вещи?

— Сначала, — шепотом проговорил он, широко улыбаясь, — я намереваюсь уничтожить эту картинку с очаровательными лилейно-белыми ручками, которую мистер Марш надеялся оставить потомкам. Ваш портрет уже разорван на куски. С каким наслаждением миссис Динглефут швырнула его клочья в огонь! Портрет нынешней леди Сен-Шевиот не будет висеть в галерее замка среди портретов знатных дам, которые заслужили свои титулы. А ваш портрет должен быть забыт… стерт напрочь из памяти, как и вы сами!

Эти слова потрясли Флер, однако она не пошевельнулась и даже не вскрикнула. Она была парализована страхом. С широко открытыми глазами Флер наблюдала, как он в остервенении рвет на мелкие части работу Певерила. Специфический звук рвущегося полотна ударял ее по нервам. Она вся дрожала. Лицо ее стало мраморно-белым. И невольно с уст сорвался крик, полный боли и отчаяния:

— Вы сошли с ума… вы уничтожили шедевр!

— Черт с ним! — процедил он сквозь зубы. — А теперь поговорим о вашей свадебной опочивальне, моя прелестная супруга. Певерил потратил свой гений и мои деньги на создание этого гнездышка для вас. И он совершил огромную ошибку.

— Что же я такого сделала?! — вскричала Флер. — Неужели родить мертвого, ребенка — это преступление?

Сен-Шевиот схватил ее за нежные руки и выволок из кровати. Он поставил ее напротив себя и с высоты своего огромного роста вперился в нее ненавидящим взглядом.

— Что он умер, это только к лучшему! — свирепо произнес он.

— И вы… его отец… говорите такое?! — выдохнула она.

— Его отец… да, и тот, кто желал растить вместе с вами прекрасных сыновей. Вы, вы, целомудренная мисс Роддни… невинная девушка, такая скромная и хрупкая, что едва могли выносить ласки возлюбленного. Ах, какие мы нежные! Да мне смешно это! Слышите? Смешно!

Тут она всерьез решила, что он повредился рассудком. И она рухнула бы на кровать без сил, но его стальные пальцы удерживали ее, а потом он начал яростно трясти ее, как куклу, пока у нее не застучали зубы.

— Кожа ребенка оказалась черной! — злобно прошипел он. — Черной, вы слышите, дорогая?! Он был негр. Мой ребенок… да, вне всякого сомнения, я — отец этого гнусного отродья. Я не обвиняю вас в неверности. Этот ребенок был зачат в Бастилии. И он ваш… и мой.

— Что вы такое говорите?! — с трудом произнесла Флер. — О, до чего это чудовищно и гадко! Это не может быть правдой!

Он снова неистово затряс ее.

— Когда вы выходили за меня замуж, вы знали, какая кровь течет в ваших венах. Вы знали об этом позорном пятне, которое в равной степени могло перейти на вашего отпрыска!

Она смотрела на него глазами, полными ужаса, и Сен-Шевиот, несмотря на беспредельную ярость, владевшую им, перестал говорить о вопросах наследственности. Он осознал, что она не понимает ни одного его слова. Однако ее незнание не уменьшало его гнева. Он швырнул Флер на кровать.

— Итак, если вы ничего не знали, то я проклинаю память вашей матери. Вашей матери-квартеронки, дорогая моя. Вы слышите? Гордая красавица маркиза де Шартелье, а потом леди Роддни была квартеронкой. Через нее и передалась эта гнусность, и я поступил как последний болван, дав вам мое имя.

Флер пока еще не могла постичь всего значения услышанного. Она по-прежнему считала, что барон сошел с ума. Он начал метаться по комнате, словно дикое животное, ищущее, на кого бы обрушиться. Он обрывал изящные кружева на ее постели и скатерти, украшающей столик, сдирал атласные обои, швырял на пол вазочки и хрупкие женские безделушки, делавшие ее гнездышко столь очаровательным. Он сорвал с окон изысканные белоснежные занавеси, бросил их на пол и топтал своими огромными сапогами для верховой езды.

— Завтра все это отправится в камин! — кричал он в ярости.

Он топтал ее гребешки из слоновой кости и прочие предметы туалета. Затем стал открывать ее шкатулки с драгоценностями и рассовывать их по своим карманам.

— Этих фамильных драгоценностей, принадлежащих моему роду, вы никогда не наденете снова, — приговаривал он, брызгая слюною от злобы.

Потом сняв со стены картину Рафаэля, он несколько мгновений рассматривал ее, затем презрительно усмехнулся.

— Эту надо сохранить из-за ее ценности. Но она больше не будет висеть в этой проклятой комнате! Между вами и Мадонной нет ничего общего, к тому же, как мне сказали, вы больше не можете родить ребенка. Да и не дай Бог, а то произведете на свет еще одного черномазого ублюдка — отвратительное свидетельство истории вашей милейшей мамочки! Теперь я понимаю предсказание горбуньи. «Берегитесь черного Сен-Шевиота». О Боже, до чего убедительно она говорила тогда… и до чего потусторонне! Да, мы Черные Бароны, но черный цвет кожи вашего сына явился из самого ада и смертельно ранил мою душу!

Несчастная женщина безмолвно лежала там, куда он ее бросил; ее глаза взирали на него сквозь тонкую паутину прекрасных волос, лицо и тело покрылись испариной. Она конвульсивно вздрагивала и повторяла со стоном:

— Я не понимаю, я не понимаю!

Когда он перестал громить Комнату, та стала олицетворением ужасающего беспорядка и больше не была похожа на изысканную, красивую опочивальню, в которую Флер вошла как новобрачная. Он вытащил из комодов даже ее одежду и грудой набросал на пол. Больше она не будет наряжаться, как светская дама, добавил он. Ей мало что понадобится из одежды, ибо больше она никогда не переступит порога этой комнаты.

Тут наконец Флер осознала смысл угроз Сен-Шевиота. Ее совершенно не волновало то, что дорогие и красивые наряды бесформенной грудой валяются на полу, ибо она никогда не хотела носить их. Но внезапно до нее дошло ужасное значение слов относительно ее ребенка. Она села на кровати и вдруг, смело посмотрев ему прямо в глаза, проговорила:

— Вы сказали, что мой ребенок был черный. Вы назвали мою мать квартеронкой. Это может быть только бредом сумасшедшего.

Дензил подошел к ее кровати. Достав из кармана несколько листков бумаги, заполненных мелким почерком, он протянул их ей.

— Прочтите вот это. Сейчас, немедленно. Прочтите внимательно, — произнес он.

— Дензил, мне плохо… — начала она.

— Читайте же, я вам сказал, а потом уж говорите, что я сумасшедший! — проревел он.

Флер, чувствуя, что может лишиться сознания, дрожащей рукою взяла бумаги. Ее пальцы так сильно тряслись, что она едва удерживала документы. Она подвинулась ближе к лампе. Сен-Шевиот безмолвно наблюдал за ней жестоким взором.

И она стала читать…


Глава 17 | Невеста рока. Книга вторая | Глава 19