home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава десятая

— Если я встречу Бонапарта, а скорее всего, так и случится, я скажу ему, что он убил моего сына. Я скажу ему все, что думаю о его войне, его терроре и «демократических» идеях. Нам нет дела до этого. Пускай не воображает, что английская леди боится крестьянина с Корсики! Он может быть тираном, он может терроризировать Средиземноморье, но он не сможет повелевать мной. Я встречала множество избалованных французов — всех этих ярких созданий, которые приезжают сюда и пагубно влияют на решительных английских мужчин своим пижонством. Я удивляюсь, как у нас вообще остались мужчины, умеющие сражаться.

Вдовствующая виконтесса Гокрокер резко подалась вперед, когда карета накренилась на крутом повороте. Ее широкая юбка накрыла всех сидящих рядом. Но поток ее красноречия не иссяк.

— Я наконец поговорила с кузиной, герцогиней Сифорт, о том, разумно ли встречаться с Жозефиной. Ведь о ней ходит столько разных слухов! Если бы с нами ехала Долли, я бы не решилась их рассказывать. Герцогиня поведала мне общеизвестный факт, что, когда эта новая мода, — тут она с неодобрением взглянула на Розу, хотя на той было приличное платье оливково-зеленого цвета с длинными рукавами и, конечно же, нижние юбки, — что, когда возникла эта так называемая мода, Жозефина погружалась в воду в одежде, и ее легкое платье прилипало к телу самым вульгарным образом. Так платье и высыхало. Этим она хотела привлечь внимание Наполеона. — Вдова отметила, что после этих слов Джордж Фэллон рассмеялся, а Роза слегка покраснела. — По крайней мере, мы вооружены этой информацией. Поэтому мы будем вести себя очень сдержанно, когда встретим такую особу, хотя я подозреваю, что Бонапарту нас представит именно Жозефина. Но мы не должны забывать, что Наполеон — обычный человек небольшого роста. Он несет ответственность за смерть моего сына. И я ему об этом скажу!

Джордж перебил мать довольно усталым голосом, как он поступал время от времени:

— Как я сказал, мама, мы одержали победу в сражении при Абукире. Средиземноморье наше. Договор подписан. Наступил мир.

— Мы в мире с прекрасной Францией, pas Buonaparte, pas du tout[21]. У нас нет мира с ним. Он убил моего сына.

— Я повторял много-много раз, мама: когда убили Гарри, Бонапарт уже вернулся во Францию.

Казалось, она его не услышала. Когда они подъехали к морю, она повысила голос, чтобы заглушить шум колес.

— Целых пять лет нам приходилось обходиться без поездок на континент. Я воспринимаю это очень лично, как серьезную неприятность. Надеюсь, он не тронул «Hotel d’Empire»[22], а также бульвары и оперу. Жозефина проводит приемы в салоне для дам из Англии. Несколько раз на них присутствовал Наполеон. Герцогиня Сифорт все устроит, и я тоже смогу пойти туда. И я пойду. Я думаю, мой долг состоит в том, чтобы сказать ему, что я думаю о нем, но я не буду кланяться ему. Он не должен считать, что мы почитаем его!

Они уже подъезжали к Дувру. Близилась ночь. Роза Фэллон и ее деверь много часов провели в обществе вдовы. У Розы возникло внезапное желание рассказать ей, что она тоже (по просьбе супруга), надев муслиновое платье, каким-то образом доставленное из Франции, погрузилась в воду с той же целью.

Вдова, по своему обыкновению, начинала болтать без умолку, как только кто-то приближался к ней. Первый раз она открыла рот на рассвете, когда они покинули Лондон. Хотя и стояло прекрасное раннее весеннее утро, она принялась жаловаться на холод. Служанка закутала ее в шали, и очень скоро Розе захотелось, чтобы какой-нибудь отважный слуга накрыл шалью ее голову. Джордж не доверял Мэтти, но не настолько, насколько она не доверяла ему. Он настоял, что ее присутствие не обязательно для Розы.

— Хорошо, — согласилась Мэтти, — я помогу пожилым джентльменам найти для вас дом.

Пронзительный голос вдовы донимал их всю долгую дорогу до Дувра: когда они ехали по холмам, когда они поили лошадей, когда они ненадолго остановились в Ситтинборне, чтобы подкрепиться. Была бы воля вдовы, то они бы вообще не останавливались. Ей недавно сказали, что кто-то добрался из Лондона в Париж за сутки. Поэтому она не понимала, почему они должны тратить несколько дней, как они обычно делали, особенно когда на дорогах в обеих странах (это знали все) их подстерегают разбойники и бандиты.

Теперь, устав снова и снова обвинять Бонапарта, причем всегда по-французски, ведь она, как большинство аристократов, имела привычку пересыпать речь французскими словами (от которой не собиралась отказываться, хоть ее страна и воевала с Францией), вдова сменила тему и снова начала распространяться об августейшей семье. Благодаря покойному мужу ей удавалось изредка общаться с королем Георгом III. Она считала, что знает его. Вдовствующая виконтесса была буквально в ярости из-за причуд сыновей короля и много раз повторяла, что было бы неплохо, если бы принц Уэльский умер, а трон заняла бы его шестилетняя дочь Шарлотта. Она снова и снова, как сломанный граммофон, повторяла вещи, которые узнала от многочисленных знакомых и приятелей или прочла в газетах. Пока карета катилась к морю, она еще раз обсудила личные дела принца Уэльского (как он привез в свой дом миссис Фитцгерберт, будучи женатым на принцессе Каролине); герцога Кларенса (и миссис Джордан со всеми побочными отпрысками); не говоря уже о герцоге Камберленде, грехи которого она отказалась даже называть вслух. Джордж тоже внес лепту в разговор. Он сообщил, что Бонапарт описал очень тучного мужа одной принцессы как «эксперимент, призванный показать, насколько можно растянуть человеческую кожу, не порвав ее». Роза не удержалась и рассмеялась. Вдова в ужасе отпрянула и потом долго не могла успокоиться, возмущаясь поведением Розы. Роза напомнила себе, что это продлится только месяц. Но сейчас месяц казался ей вечностью. Она даже позавидовала Долли. Та ехала в другой карете. Она сидела между братом и его женой, бледная как мел.

На следующее утро ветры и приливы позволили им сесть на ранний пакетбот[23], который должен был доставить их на французский берег. Хотя море казалось не очень спокойным. Как только они сели на судно, вдова и Энн отправились отдыхать. Джордж и Уильям устроились в салоне. А Роза с Долли остались на палубе вдыхать соленый морской воздух. Они решили не снимать длинных плащей, меховых муфт и индийских шалей. Судно медленно приближалось к берегам Франции. В их лица летели брызги морской воды. Роза смотрела на воду и вспоминала другие путешествия, которые она совершила когда-то.

— Мы уже одеты по французской моде, не так ли, Роза? — спросила Долли, всматриваясь в то исчезающий, то появляющийся туманный горизонт, пытаясь разглядеть Францию. — Мы и так одеты по-французски: простота революционных нравов и так далее. Одежда пастушки, как у Марии-Антуанетты, перед тем как ее отправили на гильотину. Как ты считаешь, мы столкнемся с новыми веяниями?

Роза удивилась, услышав в одном предложении слова «мода» и «гильотина», но быстро пришла в себя. Долли ведь никогда не была во Франции. Она была еще совсем ребенком, когда появились гильотины.

— Уже давно англичане не ездили туда свободно, — ответила она. — Уверена, там все изменилось.

— Женщины там все еще одеваются по моде? — нетерпеливо спросила Долли. — Насколько изменилась Франция?

Роза посмотрела на Долли. У нее было довольно бледное лицо, она с нетерпением всматривалась в даль. Ей на ум снова пришло сравнение с неуклюжими фламинго.

— Я полагаю, что Франция стала другой, — был ее ответ. — В детстве я очень любила Париж. Вдоль главного бульвара стояли фонари, которые работали на животном жире. Поэтому по ночам они источали особый запах, впрочем, это был не единственный запах. В Париже нам было очень интересно. Никогда не забуду. Изящество и чувство стиля у большинства француженок были превосходны. Все же некоторые женщины носили высокие парики, много пудрились и румянились. Подобные вещи еще не совсем вышли во Франции из моды перед Революцией. Мы с кузиной Фанни не могли отвести от них глаз! Мы снова и снова просили мою мать рассказать истории о ее старой тете, к сожалению, усопшей, которая провела много времени в Париже. Она носила на голове сосуды с водой, закрепленные в жестких кудрях парика. Таким образом цветы в ее волосах оставались свежими весь вечер. Мы с Фанни бегали, делали реверансы и притворялись, что брызгаем водой в маму!

Губы Долли изогнулись в легкой улыбке.

— Думаю, я не увижу подобных вещей, — тоскливо сказала она. — Это было в старые времена.

Внезапно Роза поняла, что Долли воспринимает ее как взрослую. «Думаю, теперь я действительно взрослая».

— Ходило столько слухов о le temps de terreur[24], как они его называют, — промолвила Роза, — и даже если половина из них правдива, то это было действительно ужасно. — Снова взглянув на довольно печальное лицо Долли, Роза решила ее развеселить. — Ты должна помочь мне, Долли. Нам будет необходима твоя помощь.

Долли повернула к ней удивленное лицо.

— Конечно, я помогу тебе, Роза, — вежливо ответила она. Она слегка стучала зубами от холода. — Что я должна сделать?

— Мы должны помешать вдовствующей виконтессе Гокрогер встретиться с Жозефиной и Наполеоном.

Глаза Долли расширились от удивления.

— Но, насколько я поняла, это ее заветное желание!

— Так и есть! Но… виконт Гокрогер совсем не считает, что, если его мать обругает Наполеона, это поможет налаживанию нормальных отношений между нашими странами.

— Бедная вдова! Говорят, она безумно любила сына. Неудивительно, что она хочет сказать пару слов человеку, который… ох… — Внезапно Долли спохватилась. — Прости меня, Роза. Для тебя это наверняка очень тяжело… конечно, такое развитие событий неприемлемо.

— Именно так, — мрачно ответила Роза, — совсем неприемлемо.

— Что мы будем делать?

— Вдова говорит нам… ежедневно… что она переписывается с герцогиней Сифорт, которая сейчас находится в Париже. Полагаю, нам остается только перехватывать ее почту. — Заметив удивленный взгляд Долли, Роза из приличия сделала виноватое лицо. — Вряд ли soir'ee chez Josephine[25] проводятся часто, — продолжала она, пожав плечами. — Возможно, это не окажется столь уж сложным заданием. Мы должны заинтересовать вдову оперой и театром.

— О да. — Долли взглянула на море. — Мне тоже, конечно, интересны опера и театр. И собор Парижской Богоматери. И знаменитая галерея в Лувре. Уверена, что там много красивых картин. Ты знаешь, я занималась самообразованием. Мне многое известно об этом.

Ее тон был слегка напыщенным. Роза сделала усилие, чтобы не улыбнуться.

— Ты ходила в школу?

Долли была удивлена.

— Нет. Конечно, нет. Уильяма-то послали в школу. У меня и у сестер была гувернантка, но чрезвычайно глупая. Она, по крайней мере, убедилась, что я и без нее умею читать и писать. Но я была самой младшей и, оставшись одна дома, попросила, чтобы ее отослали. — Роза представила, как несчастная маленькая уволенная гувернантка с трудом тащит багаж через площадь. — Я занималась своим образованием в отцовской библиотеке.

— Он помогал и наставлял тебя?

— Конечно, нет. Я просто прошлась по полкам. — Она не открыла Розе, что именно обнаружила на них. Но, устав от разговора об образовании, она сказала Розе умоляющим голосом: — Поэтому я знаю, что мы должны приобщиться к культуре, но, Роза, что мне особенно придется по душе, так это новые веяния в моде. Правда, я такая высокая.

Она снова расстроилась.

— Дорогая Долли, ты… — Роза попыталась найти верные слова, — однажды ты станешь изящной, потому что ты высокая. Ты больше не должна печалиться. Ты помогла матери всем, чем могла. Но потом она умерла. Однако, Долли, она хотела бы, чтобы ты была счастлива! Конечно же, мы поедем на бал. У вдовы обширные знакомства. Затем мы познакомимся с последней модой.

Неожиданно для себя самой Роза внезапно обняла Долли, которая действительно буквально возвышалась над ней.

Долли так удивилась порыву Розы, что ее щеки залила краска.

— Ох! — воскликнула она сдавленно. — Ох! — Вдруг она затараторила: — Мне было все равно, высокая я или нет, когда я приглядывала за матерью. Она, казалось, больше не замечала этого. У нас было много счастливых моментов. Я так часто говорила с ней. А она меня, в конце концов, слушала. Но ты же видишь, что я намного выше большинства девочек. До болезни мать не раз повторяла, что с таким ростом мне никто не сделает предложение. Она утверждала, что я останусь старой девой. Поэтому теперь я просто сижу дома на Беркли-сквер. Но мне понравится французская мода, — закончила она как-то непоследовательно, снова вперив взгляд в побережье страны, которая, казалось, решала, какой должна быть мода.

— С твоим положением в обществе ты очень скоро обзаведешься множеством поклонников, — заметила Роза. — Энн и Уильям позаботятся об этом. И, — стараясь не улыбнуться, добавила она, — это еще не конец света, если ты высокая!

— О да, — ответила Долли серьезным голосом, — это и есть конец света.

— Ну, тогда нам придется найти тебе высокого мужа, — со смехом сказала Роза, — хотя четырнадцать лет — это, пожалуй, слишком юный возраст, чтобы задумываться о замужестве.

— Мне пятнадцать! Мне исполнилось пятнадцать накануне нашего отъезда!

— Ну, тогда… ты поможешь мне сделать так, чтобы вдова и Наполеон не встретились. А я помогу тебе найти высокого мужа, когда ты подрастешь, если того желает твое сердце.

— Конечно, мое сердце желает этого! — с чувством воскликнула Долли. — Ах, Роза, спасибо тебе. Я хотела бы записать наш разговор в дневнике. Кроме того, я не хочу ждать, пока повзрослею. Я была взрослой в четырнадцать лет. Я стала очень взрослой в пятнадцать. Я знаю обо всем, что происходит после женитьбы. На самом деле, Роза, я, как и вдова, мечтаю встретиться с Жозефиной и Наполеоном. Это было бы очень трогательно, не так ли? Как ты думаешь, в чем будет Жозефина? Но нет… лучше я помогу тебе и напишу обо всем. Понимаешь, кто-то читает мой дневник. Подозреваю, что это брат. Я очень надеюсь, что это он, дорогой Уильям; он всегда был добр ко мне. Мне нравится делать дневник как можно интересней для него. Ведь жизнь-то у меня довольно скучная.

— Уильям читает твой дневник? — Роза немного растерялась от такой смены темы разговора. — Хочешь сказать, что показываешь его брату?

— Нет. Просто его читают.

— Но как?

— Я не знаю, — ответила Долли, внезапно снова помрачнев. — Но кого бы еще он мог заинтересовать? Я никого больше не интересую. Уильям был очень добр, слушая мои истории, когда я была маленькой. Поэтому я пишу, чтобы было увлекательно, даже если не совсем правду.

— Может быть, кто-нибудь из слуг?

— Слуги не умеют читать, Роза, разве ты не знаешь?

С берега Франции дул ветер. Он развевал их шали и плащи, ворошил волосы под шляпками. А они стояли и наблюдали, как приближается земля.

— Вероятно, тебе не стоит писать о наших планах относительно вдовы, — наконец сказала Роза, сняв шляпку. — Не думаю, что это было бы мудро.

— Ох, но, Роза, я хочу сделать журнал интересным для Уильяма!

— Долли, я полагаю, что ни один честный человек не будет читать твой дневник, не спросив разрешения у тебя. Я уверена, что Уильям так не поступил бы.

Внезапно Роза вспомнила слова Джорджа Фэллона: «Я в курсе ее мыслей». Но откуда у Джорджа доступ к дневнику Долли? И зачем ему это? Он никак не мог… Внезапно ее осенило. Семья Долли является частью le beau monde[26]. Все знали, что герцог Торренс, его отец и дед принадлежали к древнему роду английских землевладельцев (несмотря на их бедность). Но, естественно, Джордж не посмел бы… Долли? Которой только минуло пятнадцать?..

— Я могла бы написать, что у меня появился поклонник! Это так интригует!

— Почему бы и нет, — согласилась Роза, все еще пытаясь выкинуть из головы мысль о том, что Джордж мог читать дневник невинной Долли. — Если ты абсолютно уверена, что Уильям привык к твоим выдуманным историям. Просто постарайся показать, что поклонник — очень значительный человек! Это хоть как-то разнообразит наше длинное путешествие, отвлечет от проблем со вдовой!

— Я начну сегодня же вечером! — сказала Долли. — Я знаю, что я сделаю… тайные поклонники есть во всех новых романах. Я назову его… — Она сделала паузу, взглянула на весеннее небо, на белые облака, которые, казалось, спешили наперегонки к берегам Франции. — Я назову его месье Икс — для таинственности!

— Молодой, очень высокий и красивый месье Икс, — отозвалась Роза.

— Или, возможно, маркиз Д’Икс, — предложила Долли. — Французский аристократ, который… который стал героем Революции! Это будет так захватывающе! Скажу, что встретила его на пакетботе, он очень низко поклонился мне, и конечно, он очень высокий и красивый. Он сказал мне, что тоже собирается остаться в Париже, хотя ему необходимо смотреть в оба, чтобы не угодить на гильотину! — Впервые за много недель ее глаза заблестели. В отдалении показались очертания портового города Кале.

На пристани началась суета с чиновниками, паспортами, документами, разнообразными вещами, которые следовало задекларировать, проштамповать или получить на них разрешение. Вдовствующая виконтесса Гокрогер не умолкая говорила по-французски (что, однако, удавалось ей не так хорошо, как она считала). Наконец какой-то служащий поклонился им и сказал: «Bienvenue `a la France»[27]. Они направились в Париж; по дороге им пришлось провести две ночи на сомнительных постоялых дворах.

Какое-то время спустя даже вдова притихла. Возможно, потому, что очень скоро им стали попадаться разрушенные церкви и здания. Им не оставалось ничего другого, как воспринимать Революцию как реальность. Роза помнила необычного вида богатые chateaux[28], разбросанные по сельской местности. Они проезжали мимо, когда она была девочкой. Теперь же их окна были разбиты, двери выломаны, кругом висели обрывки каких-то тканей. Однако во многих местах были высажены аккуратные ряды деревьев. Попадались небольшие опрятные фермы, с которых им часто махали руками дети. Затем следовал очередной пустой, унылый chateau. Время от времени они проезжали то, что кучер назвал un bois de libert'e[29] — деревья были посажены на деревенских площадях в честь празднования Революции. Иногда какое-нибудь дерево за небольшим белым забором казалось испачканным, словно празднование не удалось.

На вторую ночь над Амьеном поднялась яркая желтая луна. Из окна постоялого двора Роза видела, как лунный свет освещает обломанные шпили церкви, оставшейся без крыши. На длинную траву легли тени. Она достала из ящика маленькую сигару, медленно зажгла ее, вдохнула запах табака. Неожиданно она достала старый дневник, который взяла в поездку в самую последнюю минуту. В городе, в котором между двумя странами велись мирные переговоры, она снова почувствовала острое желание записать на бумаге своего рода магические значки, передать свои мысли, чтобы ее описание Франции, сделанное однажды лунной ночью после Революции, осталось навеки.


Розетта

Пятнадцатилетняя Долли тоже делала записи в дневнике. Она поведала о внезапно вспыхнувшей страсти к высокому, красивому маркизу Икс, который помог многим людям голубых кровей избежать гильотины, который поклонился ей так низко и с таким романтичным видом поцеловал ее руку. Она подумала о дорогом Уильяме, как бы ему понравились ее истории.

В «Hotel de l’Empire», с его тяжелой темной мебелью и исключительно дорогими номерами, компания виконта Гокрогера остановилась в очень просторных апартаментах. Долли сразу начала озираться, высматривая образцы французской моды. К своему разочарованию, она обнаружила, что большинство постояльцев — англичане. Не теряя времени, вдова послала сообщения герцогине Сифорт, которые Роза, по указке Джорджа, нехотя перехватила. Джордж забрал их себе. Вся ситуация показалась Розе чрезвычайно мелодраматичной. Ей захотелось рассмеяться виноватым смехом. Она напомнила себе, что это наверняка будет последний раз, когда она имеет дело с Фэллонами.

Управившись с насущными хлопотами, все погрузились в chariot-fiacre[30], чтобы взглянуть на этот новый, другой Париж. Некоторые здания, которым пришлось пострадать в эти годы беспорядка, уже успели отстроить. Также начали появляться совершенно новые здания. Но многие районы города до сих пор лежали в руинах. Межевые знаки исчезли, названия домов изменили, даже улицы часто представляли собой лишь нагромождение камней и грязи, которую лошади месили копытами. К смятению Розы, многие статуи на фасаде собора Парижской Богоматери, которые она хорошо помнила, были разрушены. Над одним из портиков до сих пор стояла Дева Мария, но в руках у нее уже не было младенца. Собор имел потрепанный, запущенный вид. Однако Лувр был открыт для публики. И публика, включая свиту виконта Гокрогера, наполнила величественное здание. Люди не переставали им восхищаться: огромное пространство, лестницы, длинная-длинная галерея и скульптуры, полотна итальянских, фламандских, голландских, французских мастеров. Это было великолепно.

— Ради этого почти стоило начинать революцию, — прошептал Джордж.

— У них должны быть и английские картины, — сказала Долли патриотично. — Наши картины не хуже, в Лондоне теперь появилось много галерей.

— Полагаю, ты не совсем понимаешь, Долли, — сухо заметил Джордж. — Многие из этих картин прибыли из стран, побежденных Францией. Они не победили Англию!

— Ах! — воскликнула Долли. — Понимаю. Тогда я рада, что английских картин здесь так мало.

Энн решила, что они с Долли не будут носить траур в Париже. Они снова могли надевать светлые платья. Долли глубоко разочаровалась во французской моде, потому что большая часть женщин была одета так же, как она, или даже еще более скромно. Долли хотелось драмы.

— Возможно, — ответила Роза, — люди считают, что не стоит одеваться слишком заметно. Это новое общество.

— Глупости, — возразила вдова. — Старое общество вернется, я доживу до этого. В Англии революции не было. Здесь народ снова захочет возвращения монархии. Помяните мои слова! Кроме всего прочего, я не могу представить людей, которые желали бы жить в обществе, где невозможно судить о человеке по его внешности!

Позже они пошли в оперу, которая когда-то была развлечением для богатых. Теперь, казалось, любой мог туда попасть. Всех их поразила вульгарность некоторых особ, занявших лучшие места, которые раньше отводились аристократии. Вдова громко выразила свое недовольство по этому поводу.

— Ох, посмотрите! — заворожено вскрикнула Долли, когда они возвращались в гостиницу. Один из общественных парков был открыт, и люди танцевали при свете уличных фонарей. — Под деревьями играет оркестр!

— Святые небеса! — воскликнула Энн. — Действительно произошла революция, если простые люди танцуют на улицах Парижа!

Вдова снова выразила свое неодобрение.

— Я всегда говорила, что не люблю есть в это время, — сообщила она, когда они наконец сели ужинать. — И все это, — она жестом указала на блюда, стоявшие на столе в отельной столовой, которую они сняли в «Hotel de l’Empire», — все это французская кухня. Как бы там ни было, вас порадует тот факт, что герцогиня Сифорт оставила мне сообщение. Послезавтра состоится парад. Там будет Бонапарт и вся армия. Мы займем места, где сможем увидеть все.

Долли заметила, что Роза и виконт Гокрогер обменялись взглядами, а герцогиня продолжала громким, неослабевающим голосом:

— Герцогиня так и не получила письма, которые я послала ей утром, но конечно, я не доверилась французским слугам. Я отправила с письмом свою служанку, чтобы она передала его лично. Мы не знаем, состоятся ли еще soir'ee chez Josephine[31], и, если мне не удастся остановить парад, я собираюсь отправиться во дворец Тюильри сразу же после его окончания и оставить свою карточку. Возможно, он узнает наше славное имя и вспомнит Гарри, который был достойным противником. И между прочим, герцогиня сообщила мне… — Тут она понизила голос и взглянула на Долли. — Дорогая, принеси, пожалуйста, из номера мой веер. — И когда Долли подчинилась, вдова продолжила: — Герцогиня сообщила мне, что, представьте себе, ей показал их appartements[32] во дворце Тюильри ее высокопоставленный знакомый. Она говорит, что Бонапарт и Жозефина спят на двуспальной кровати в одной комнате! Даже принц Уэльский, каким бы louche[33] он ни был, не настолько отвратителен! На самом деле меня ничто уже не удивляет. Конечно, ведь Франция теперь в руках неотесанных корсиканских крестьян!

Розе наконец удалось ускользнуть, прежде чем Джордж втянул ее в свои рассуждения о том, какой ущерб военному параду может нанести вдова. Роза очень устала. Полная дневных впечатлений, она немедленно написала дорогой Фанни, сообщая, что уже прибыла в Париж, что город изменился и все же остался таким же, как тогда, когда они бегали по мосту Пон-Неф и разглядывали дворцы. «Тебе бы понравился Лувр, Фанни, — написала она. — Теперь любой может войти внутрь, рассматривать разукрашенные потолки, подниматься по прекрасным лестницам. Там есть великолепная галерея. Ее стены увешаны картинами. Я уверена, что это самая длинная галерея в мире! Там все неимоверно прекрасно!» Поддавшись неожиданному порыву, она подписала письмо не своим именем, а нарисовала розу, собственный иероглиф.

Когда Долли вернулась в свою комнату, она была слишком взволнована, чтобы спать. Она описала в своем дневнике все восхитившие ее чудеса Парижа. Но она знала, что это покажется не слишком интересным Уильяму, поскольку он уже бывал здесь. Поэтому Долли снова обмакнула перо в чернила и, вспоминая все прочитанные романы, написала, что высокий, красивый французский маркиз признался ей в любви и попросил ее руки. «Я сказала, что ему следует подождать, пока я поговорю с папой, — вывела Долли, — но я дала ему надежду. Ведь наверняка мой отец будет рад, если я стану французской маркизой. Говорят, что это сейчас очень модно».


Глава девятая | Розетта | Глава одиннадцатая