home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава первая

Когда Розетта Холл, дочь героя морских сражений адмирала Джона Холла, была маленькой девочкой, она верила, что ее назвали в честь принцессы из детской сказки — принцессы Розетты, которая вышла замуж за Короля павлинов и жила с тех пор долго и счастливо. Отец часто читал ей эту историю. Принцессе Розетте пришлось перенести много страданий, прежде чем она вышла за Короля павлинов. По морям и по долам преследовала ее злая ведьма, но когда ее спасал старый рыбак (с помощью своей одноухой собаки), восьмилетняя Розетта издавала вздох облегчения; а когда принцесса Розетта посвящала старого рыбака в рыцари ордена Дельфина и делала вице-адмиралом Моря, Роза радостно зарывалась лицом в мундир отца. «Это я, это я!» — кричала она, ведь она знала, что ее зовут Розетта и что ее отец флотский адмирал. Ее переполняла такая радость, что отец не мог сдержать улыбки.

Несмотря на то что Розетту обескураживал напыщенный тон, принятый тогда в прессе, время от времени отец читал ей заметки из газет и журналов, лежавших на его большом столе на Брук-стрит возле карт, официальных бумаг, веленевой бумаги, перьев для письма, чернил, ящика с сигарами и часов из Генуи, которые, как считала Роза, тикали на итальянский манер. Потом слышалось шуршание юбок матери, и комнату заполняли морские офицеры в синих мундирах (они всегда приносили конфеты для малышки). Розу забирали наверх, в светлую, просторную гостиную, где у матери был свой стол, письменный стол красного дерева с перьями, чернильницами и тайным ящичком. Он мог, как по волшебству, превращаться в карточный. Именно там, когда лучи солнца проникали сквозь стекла больших окон, кареты и тележки с грохотом проносились по мостовой, а торговцы со своими гремящими тачками громко расхваливали свой товар, Роза впервые в жизни взяла в руки перо и с помощью своей матери вывела особые закорючки, которые вместе образовали букву Р.

— Мы рисуем в гостиной! — в восторге воскликнула Роза.

— Нет, это не рисование, — возразила мать с улыбкой. — Я учу тебя писать. Это письмо, умение писать слова.

— Письмо, умение писать слова, — повторила Роза, охваченная благоговейным ужасом.

Иногда, склоняясь над бумагой, они могли различить звуки клавесина, доносящиеся из соседнего дома и сливающиеся с криками и ржанием лошадей на улице. Так звуки клавесина в памяти Розы стали ассоциироваться с умением писать. Вскоре она начала с нетерпением ждать следующего дня, чтобы продолжить занятия. Они были такими естественными, такими легкими и чарующими, и лишь много позже Роза поняла, что многие люди не знают грамоты, что слуги на Брук-стрит макают в чернила палец, чтобы поставить свою подпись. Очень скоро у Розы появилась мысль придумать свои собственные значки вместо привычных Р, О, З и А, которые показывала ей мать.

— Почему я не могу писать вот так, мама? — спрашивала она, выводя на бумаге маленькое изображение розы. Мать казалась озадаченной. — Это же я! Роза! — нетерпеливо повторяла девочка, указывая пальчиком на рисунок, удивляясь, что мама сразу этого не заметила. Потом она нарисовала что-то, напоминающее звезду.

— Но это же не письмо, это ни о чем не говорит, — смеясь, возразила мать, — хотя выглядит, конечно, очень мило.

— Нет, говорит! — не сдавалась Роза. — Звездочка говорит: «Моя мама». Потому что ты красивая, как звезда. Это мое письмо. Я пишу по-своему.

Иногда вместе с ней писать училась служанка Мэтти. Родители Розы поощряли ее занятия.

Девочка начала писать письма всем подряд: морским офицерам в Сомерсет-хауз, которые приносили ей конфеты, кузине Фанни Холл с Бейкер-стрит, родителям Фанни; и каждый раз, когда у матери Фанни рождался ребенок, Роза приветствовала новорожденного очередным письмом. (Каким-то образом младенцы всегда отвечали ей, выводя буквы ровным, понятным почерком тети.) Роза спросила мать, может, и им стоит завести побольше детей. Лицо матери погрустнело, она ответила, что это невозможно. (Роза и Фанни собирались иметь много-много детей.) Но мать взяла ее с собой в книжную лавку, и Роза моментально влюбилась в запах книг, бумаги, туши, тетрадей и карт.

Мать купила одну тетрадь и показала Розе, как вести дневник: записывать все, что делаешь, что читаешь. Она села за стол возле матери и начала наблюдать, как на странице возникают различные значки. Даже теперь она не могла до конца принимать слова как нечто само собой разумеющееся. Ее всегда поражало, что она способна переносить образы, рождающиеся в ее голове, на бумагу. «Мы катались на коньках в Гайд-парке», — написала она и остановилась, пораженная, поскольку значки на бумаге словно бы перенесли ее в парк, где она снова увидела лед и весело резвящихся братьев и сестер Фанни. Она не находила слов, чтобы передать свое невероятное удивление. Роза даже топнула ножкой, желая как можно точнее изложить свои переживания. «Как это произошло? Как люди изобрели такое — выражать мысли на бумаге? Кто до этого додумался? Кто решил, что эта буква означает одно, а та — совершенно другое? Это самая странная мысль из всех, что приходят мне в голову!» Наконец Розу уложили спать, чтобы она немного отвлеклась от этих размышлений.

На следующий день все началось опять. Она снова сидела за столом, время от времени пиная его ножку и пытаясь выразить свои мысли.

— Писать — это… Писать — это лучше, чем говорить, мама, — сообщила она, — потому что когда говоришь, то сразу же забываешь, о чем шла речь, но вот в моем дневнике или в моих письмах Фанни все останется навсегда. — Мать не переставала улыбаться, успокаивая дочь. — Этими особыми значками в дневнике я пишу нашу историю, мама. — И тут она поняла. — Я пишу нашу жизнь!

Всегда, когда Роза писала о матери, она рисовала звезду.

Начав изучать французский язык, Розетта заметила, что большинство значков в текстах на этом языке были привычными для нее буквами, но значили они нечто совершенно другое и звучали иначе. Она очень мучилась, подолгу думая о том, как такое может быть.

Отец, заинтересовавшись необычным любопытством Розы, показал ей книги на греческом. Там были абсолютно другие значки, которые делали текст совершенно непонятным. Она не могла оторвать от них удивленного взгляда. Он перевел некоторые слова. Отец говорил о дальних странах, а также об иностранных языках. Он дал ей попробовать сигару и кофе, который он привез из Турции. У себя в кабинете на Брук-стрит он хранил множество вещей со всего мира. Однажды он достал очень старую книгу и показал Розе непереводимые иероглифы Древнего Египта. Роза уставилась на странные значки широко раскрытыми глазами. Там были нарисованы разные птицы: одна была похожа на сову, другая — на ястреба. Еще там была пчела. Прямые линии и завитушки. Небольшой лев, лежащий на земле. Один значок напоминал ступню, другой — прелестную маленькую уточку, еще один — жука.

— Что такое Египет? — спросила Роза, разглядывая красивые картинки.

Отец долго думал, как ответить на вопрос. По крайней мере, так показалось Розе.

— Египет является одной из древнейших цивилизаций в мировой истории. В Египте до сих пор находят надписи на камнях и на древней египетской бумаге, сделанной из тростника. Их письмо, — продолжал отец, — это сама древность, которая говорит с нами. Но мы глухи к ее речам.

Роза, завороженная словами отца, повторяла про себя снова и снова: «Сама древность, которая говорит с нами. Но мы глухи к ее речам».

— Папа, ты на самом деле видел Египет? То есть — не только в этой книге?

Какое-то время отец попыхивал сигарой, то и дело выпуская кольца дыма.

— Однажды, — начал он, — когда я был молодым гардемарином, я отправился в Египет. — Он открыл атлас и показал, как он пересекал океан. Глаза Розы округлились от удивления. — Я только попал на флот. Это было задолго до того, как я познакомился с твоей мамой. Египет был странным и прекрасным местом, но таким далеким и любопытным… Небо было синим-синим, не как у нас, и целый день раздавались голоса, призывающие людей к Богу, к их Богу, совершенно отличному от нашего. Это было очень странно и вызывало тревогу. Там повсюду был песок, мили и мили безлюдных, нескончаемых песчаных пустынь, которые простирались до самого горизонта. — Розе начало казаться, что отец полностью погрузился в воспоминания и не замечает ничего вокруг. — В воздухе витал аромат апельсинов и… и… думаю, мяты… на Ниле. Один торговец взял нас на свое судно в путешествие по Нилу. Оно началось в красивом городке под названием Розетта.

— Розетта?

Он улыбнулся ей, взглянул на сигару. Но ничего не сказал.

— Он назывался Розетта? — снова спросила она удивленно. — Розетта?

Наконец он ответил:

— Именно потому тебя так назвали, дорогая, в честь этого чудесного городка. Ты должна была стать нашим единственным ребенком, и мы хотели дать тебе очень необычное имя. Но тебе так понравилась история о принцессе Розетте и Короле павлинов, что мы не могли заставить себя объяснить тебе, что тут совершенно другая история.

— О, папа, — прошептала Роза, сама не своя от счастья, — расскажи мне о Розетте!

Отец вздохнул, но остался невозмутим.

— Конечно, прошло уже много-много лет. Тогда там проживало немного иностранцев, и они были в диковинку для местных жителей. Египтяне — дружелюбный народ. Они много смеялись, кричали и размахивали руками. С нами они были очень щедры. Розетта тогда была небольшим портовым городком возле устья реки Нил. Нил пересекает весь Египет и течет дальше в Африку. — В атласе он показал, где находится Египет, Розетта и Нил. — Помню, там были замечательные мечети. Так они называют свои храмы. Везде росли фруктовые деревья. Водяные мельницы забирали из реки воду для орошения полей. Женщины прятали свои лица под платками. Но, — добавил он медленно, — не свои прекрасные глаза. — Он снова умолк. У Розы были сотни вопросов, но она не осмелилась их задавать. Она каким-то образом поняла, что необходимо подождать. А отец, словно устремив свой взор на берега Нила, продолжил: — Одним жарким ранним утром в Розетте я увидел на берегу каких-то арабов в длинных одеждах и тюрбанах. Они мололи кофейные зерна в большой каменной ступе, ловко орудуя увесистыми каменными пестами.

— Что такое пест?

— Пест похож на большую гирю с длинной ручкой. Возле ступы, скрестив ноги, сидел старик и пел странную песню, что-то… отличное… от нашей музыки. — Розе показалось, что она слышит эту песню. — Арабы с пестами находились на возвышении над берегом, и я снизу смотрел, как они мелют кофейные зерна. И тут внезапно… казалось, она возникла из ниоткуда… я увидел, как маленькая коричневая рука проникает в ступу сквозь отверстие в ее стенке. Естественно, я испугался, что ее немедленно раздавят тяжелыми пестами. Но неожиданно старик араб запел громче, и песты тут же подняли. А маленькая рука не пострадала. В жизни не был так удивлен! Маленький мальчик должен был перемешать молотый кофе и отодвинуть зерна. И когда старик запел громко, мужчины убрали песты. А когда он снова стал петь тише, мужчины поняли, что мальчик уже убрал руку и они могут продолжать молоть зерна.

Роза ждала, потрясенная рассказом отца.

— Голос поющего араба проникает в твои сны, когда ты вдалеке от дома. И прекрасные глаза женщин. И шум водяных мельниц, их скрип, когда буйволы с завязанными глазами ходят по кругу. — Наконец он вернулся на Брук-стрит, к дочери Розе. — И я увидел эти письмена, иероглифы, собственными глазами, Рози. Но культура Древнего Египта была забыта уже тысячи лет назад, а стелы и статуи лежали в песке и постепенно рассыпались, покрытые надписями, значение которых никто и нигде уже не знал.

— А это… первые письмена во всем мире?

— Возможно, да. Все-все, что мы видели, было таким древним… образ жизни, разрушенные статуи, сама земля. Я почти почувствовал, — он попытался найти слова, — словно оказался в Библии.

Но Роза не поняла.

— Почему дамы прятали лица?

— Таков обычай.

— Почему?

— Другие люди живут не так, как мы, дорогая. Мы не единственный народ в мире.

— А зачем завязывать буйволам глаза? Это тоже такой обычай?

— Буйволам завязывали глаза, чтобы у них не закружилась голова. Они целыми днями ходили по кругу. Так они приводили в движение водяную мельницу, чтобы вода попала на поля, а колесо мельницы, медленно поворачиваясь, потрескивало и пело.

— Папа, может, мы поедем в Розетту как-нибудь? В город с моим именем? — Она затаила дыхание в ожидании ответа.

— Может быть, дорогая, — ответил он. — Возможно, в один прекрасный день. — И он снова вздохнул, но этот вздох, казалось, раздался издалека. — Он находится неблизко и очень сильно отличается от наших мест. Но… — и он улыбнулся ей, — кто знает, что нам уготовано судьбой? Возможно, однажды мы поедем в Розетту, если мечте суждено сбыться.

Она была слишком маленькой и не понимала, что он имел в виду не только ее мечту. А адмирал, всегда такой аккуратный с документами, позволил ей нарисовать маленькую розочку на карте, ее знак, там, где находится Розетта, где река встречается с морем.

— Папа, — наконец сказала Роза, — но ведь эти надписи сделал человек, даже если они сейчас испорчены. На тех камнях и вещах — всего лишь записи, вроде тех, что я делаю в дневнике. Описание жизни.

— Да, но ключ к ним утерян, — ответил отец.

Отец и его соратники в голубых мундирах всегда были в море. Пока он отсутствовал, его жена и мать Фанни водили дочерей, а иногда и старшего брата Фанни в парки развлечений, новые галереи, библиотеки, концертные залы, которые открывались по всему Лондону; однажды даже в новый цирк, где животные делали удивительные трюки, а мужчины и женщины ходили по канатам высоко в небе. Последней модой были акробаты. Для детей самой любимой из всех забав в Воксхолл-гарденз, кроме оркестров, фейерверков и фокусников, стали «поющие акробаты» — очаровательные леди в искрящихся шарфах, которые скользили по веревкам или столбам и пели «Где бы ты ни шел» мистера Генделя (любимца детей, поскольку мистер Гендель когда-то жил на Брук-стрит) или последние песни мистера Шуберта. «Поющие акробаты» пели, вися на канате вверх ногами (детям запрещалось повторять подобные трюки дома). Иногда семья ездила в Гринвич, чтобы поглядеть на Обсерваторию, и кузины кубарем скатывались с холма Гринвич-хилл, смеясь, с ног до головы покрытые травой.

Брук-стрит поражала всех детей, и причиной тому был не только мистер Гендель. Дети, даже самые маленькие, бывало, становились на колени перед большими окнами адмиральского дома; они смотрели, как мимо проносятся лошади, коляски и люди — дельцы, торговцы, разносчики. Однажды они очень удивились, увидев, как нищий быстро убегает, забыв о костылях. Ночью их убаюкивал звук проезжающих карет, громкое пение мужчин, которые возвращались домой из пивных и таверн, либо резкие окрики караульных. Фанни разговаривала со своим дорогим другом — Господом — и просила его присмотреть за нищими и уличными торговцами, найти для них приют на ночь.

Однажды девочек привезли в доки, и они даже попали на борт корабля Ост-Индской компании, где наблюдали, как отец Фанни подписывает бумаги. Они с благоговейным трепетом пили чай, который подавали индийские джентльмены с тюрбанами на головах. В воздухе витал аромат перца и корицы, который смешивался с запахом Темзы. Девочкам довелось увидеть огромных крыс. Все эти события Роза записывала в новый дневник.

Когда Фанни с братом и сестрами уехали назад на Бейкер-стрит, Роза заскучала и снова спросила мать, не могут ли они завести еще детей.

— Это невозможно, — печально ответила мать.

— У меня все равно будет много детей, — заявила Роза, постукивая ножкой по стулу и прислушиваясь к тишине, царившей в пустом доме. В комнате матери стояла кушетка с четырьмя небольшими подушечками. Роза выстроила их вдоль стены под окном и прочла им сказку о принцессе Розетте и Короле павлинов, а также о Робинзоне Крузо. Подушечки получили имена: Маргарет, Элизабет, Энджел и Монтегью. Иногда Энджел сопровождала Розу и мать в восхитительные лавки на Бонд-стрит, а еще Роза потихоньку делилась с ней секретами.

Когда адмирал возвращался из плавания, они с братом, отцом Фанни, уезжали за границу — в Германию, Испанию, Италию. Адмирал считал, что детям путешествия пойдут на пользу, они лучше узнают другие народы и немного познакомятся с искусством. (Отец Фанни с радостью соглашался на это, если в конце дня их ждала обильная трапеза и вино.)

Чаще всего они ездили во Францию. Роза и Фанни любили эту страну больше всех. Они без умолку твердили друг другу: «La belle France»[3]. Они радостно повторяли, что осталось три, потом два, потом один день до их очередной поездки в la belle France. Девочки приходили в неописуемый восторг, когда путешествие к морю наконец начиналось. Франция — это изящные женщины и бульвары, река Сена и мост Пон-Неф, звучащий повсюду французский язык. Роза с одинаковым восторгом глядела на великолепные наряды и великолепные соборы, все записывая в дневник. Фанни, более серьезная девочка, чем ее кузина, читала альманахи и стихотворения, размышляя о смысле жизни даже в Париже, даже в окружении меньших сестер, цепляющихся за руки или платье. «Фанни у нас задумчивая», — говорили взрослые. На маленьком, упрямом, покрытом веснушками личике Фанни часто отражалась напряженная работа мысли. Она пыталась понять смысл жизни, но благодаря Богу, с которым она была знакома лично, не для себя, а ради мира, в котором она жила. Для Розы, с другой стороны, Бог был чем-то милым, незаметно присутствующим рядом. Когда Роза отвлекалась от своей joie de vivre[4], то ее воображение захватывало значение слов, а не жизни.

Сколько Роза себя помнила, к ним на Брук-стрит всегда наведывались в гости многочисленные друзья. Они сидели в гостиной, а зажженные свечи отбрасывали тени на серые стены и портреты Розы, ее родителей и родителей ее родителей. И они разговаривали.

Сначала это напоминало разноголосый гомон, и взрослые только улыбались малышке перед тем, как отправить ее спать; позже ей (и Энджел) стали позволять остаться и слушать военных моряков, мужчин в сюртуках, стариков в коротких белых париках, юношей, чьи волосы были собраны в хвостики на затылке, девушек с локонами, старух в белых чепцах на седых волосах. Роза навсегда запомнила одну женщину в белом чепце, которую звали мисс Горди.

— А она правда гордая, мама, поэтому ее и зовут мисс Горди? — шепотом спрашивала Роза, а мать отвечала:

— Я бы была гордой на ее месте. Она объехала весь мир, и она пишет книги.

Роза с интересом смотрела на эту пожилую леди в белом чепце. Мисс Горди читала книги с такой жадностью, что подчас создавалось впечатление, что она их ест, склонившись над очередным фолиантом. Несколько раз ее вежливо выпроваживали из библиотеки на Ганновер-сквер. Как всегда, она оказывалась последним посетителем. Однажды вечером ее там заперли. Библиотекарь спешил домой и забыл проверить отдел карт. Мисс Горди с удовольствием рассказывала эту историю. Она утверждала, что посчитала за честь спать в окружении такого количества книг. Глубина ее знаний поражала. Молодые поэты и писатели часто навещали ее. Они разговаривали, и время пролетало незаметно. Один из ее братьев и молодой Уильям Вордсворт были друзьями; брат привел мистера Вордсворта, мистер Вордсворт привел мистера Кольриджа и мистера Саути; они разговаривали о поэзии, революции и правительстве. Они пили чай, общались, спорили. Внезапно оказалось, что уже два часа пополуночи. Молодые люди наконец вышли на улицу, не переставая разговаривать, подхватили зажженные фонари и, освещая себе путь, отправились по домам.

В гостиной на Брук-стрит люди беседовали обо всем. И это «все» было таким завораживающим, таким безграничным: книги, права человека, новое изобретение под названием электричество, театр, антиподы, образование женщин, Бог, монархия, евангелисты, телескопы, микроскопы, путешествия на воздушном шаре, унитаристы, астрономия. Философия, музыка, здравый смысл. Роза знала все эти слова еще до того, как ей исполнилось десять лет (хотя не всегда понимала их значение). Иногда они говорили об огромном количестве новых книг, выходящих в последнее время, о новомодных глупых романах. Неужели люди будут читать лишь подобный абсурд и забудут все великие сочинения, знание которых сейчас считается обязательным для образованного человека? Появятся ли колледжи для женщин? Глаза матери сияли, когда она укладывала Розу спать.

— Дорогая моя, тебе так повезло взрослеть в это захватывающее время.

В воздухе продолжал витать теплый аромат, и это означало, что мать еще в комнате. Этот запах разливался по комнате вместе со слабым светом, проникающим из коридора. Снизу доносился приглушенный гул голосов, и Роза наконец засыпала.

Фанни и Роза испугались и растерялись, когда во Франции началась революция. Они поняли, что больше не смогут ездить туда. Но адмирал объяснил им, как важна для всех людей свобода.

— Это может помешать нам отдыхать там, но, тем не менее, это к лучшему, к вящей славе свободы, равенства и братства людей. — Роза снова и снова повторяла про себя: «Свобода, равенство и братство людей». Она часто обсуждала эти вещи с Маргарет, Элизабет, Энджел и Монтегью.

Но вскоре юные девушки, которые любили читать, как Роза и Фанни, уже не могли обойти своим вниманием заметки в газетах, которые больше не упоминали о свободе и равенстве, а лишь о крови, ужасе и смерти в горячо любимой ими Франции. Говорили о сумасшедшем французе по имени Наполеон Бонапарт и войне. Брат Фанни Ричард вступил под знамена славной английской армии Его Величества и носил красный камзол. Служанка Мэтти переехала на Брук-стрит, поскольку ее мужа, Корнелиуса Брауна, отправили на войну. Адмирал ушел в плавание. Роза с матерью много плакали. Они снова плакали, когда он вернулся целый и невредимый. Они плакали еще сильней от радости, когда было решено, что ему следует остаться в Лондоне, где его навыки и знания понадобятся в Адмиралтействе. Друзья продолжали навещать их, в гостиной не умолкали разговоры. Роза слушала оживленные споры о том, к чему приведет революция, о том, сколько крови было пролито, о том, стали ли республиканцы предателями, когда объявили войну Англии. Бывало, разговоры затягивались далеко за полночь.

Страницы в журнале Розы были исписаны неровным почерком. Повсюду стояли кляксы. Доктор сказал, что она слишком много читает, и добавил, что в «Диккенс и Смит» можно приобрести небольшие очки с увеличительными стеклами. Но их следует носить лишь по часу в день, поскольку они вредны для глаз. «В день читать только один час», — твердо повторил он. Роза смотрела на него отсутствующим взглядом, словно и не было там никакого доктора. В первую же неделю после покупки очков она подожгла одеяло, пытаясь при свечах писать в дневнике в постели, а потом дамасскую скатерть, тайком читая «Робинзона Крузо» под большим столом в гостиной.

Муж Мэтти, Корнелиус Браун, как и многие другие моряки, не вернулся в Англию на корабле. По всей видимости, убит он тоже не был. Он отправился посмотреть мир.

— А о матери своей он подумал? — воскликнула Мэтти возмущенно.

— А о флоте он подумал? — резко отозвался адмирал. — Он бросил короля и свою страну, Мэтти. Теперь в записях напротив его имени стоит буква Д — дезертировал. Мне очень жаль, Мэтти, но наказание за дезертирство — казнь через повешение.

У Розетты перехватило дыхание, когда она посмотрела на несчастную Мэтти.

— Ну, — сказала Мэтти, — очень жаль, сэр, правда. — Но видна была ее уверенность в том, что никто не сумеет поймать Корнелиуса Брауна. Она почти улыбалась. — Вы можете даже утверждать, что он и от меня дезертировал, но я сказала ему, что не хочу иметь тринадцать детей, как его мать. Большое спасибо, не надо! Потому надеюсь, что в далекой стране он найдет подходящую девушку, которая выполнит свой долг. — И она принялась убирать со стола. Затем она заявила: — Он у меня еще попляшет, вот увидите! — Впрочем, Роза заметила, что Мэтти не слишком горевала, задумчиво напевая что-то себе под нос.

Когда жена адмирала, любимая мама Розы, начала терять вес, она поначалу все еще интересовалась происходящим в мире, все еще с нетерпением ожидала вечерних посиделок на Брук-стрит. Мэтти старалась подкормить ее. Затем начались боли. Было ясно: что-то съедает ее изнутри и она умирает; в течение года красивая женщина, которую Роза всегда изображала в виде звезды, превратилась в скелет. Ее лицо исказила гримаса боли. Они ничем не могли помочь, они не могли смягчить ее боль, и они не могли этого выносить. Наконец по совету доктора ей дали опиум. Они не хотели сдаваться, но были не в силах спасти ее.

— Мама, — плакала Роза, — не покидай нас!..

Но однажды летним вечером на Брук-стрит — Розе было пятнадцать лет, — когда в темнеющем небе порхали соловьи, возвращаясь в свои гнезда на деревьях Ганновер-стрит, боль, страдания и ужас наконец ушли, и красивая женщина покинула их.

Адмирал плакал.

— Но у меня осталась ты, — сказал он Розе, увидев, как его горе расстраивает ее. — Твоя мама потеряла столько детей. Поэтому ты так дорога мне.

На похоронах Роза и Фанни крепко держались за руки. Слезы ручьями текли по их юным щечкам. Они никогда раньше не задумывались над тем, что люди, которых они любят, не будут жить вечно.

В первый раз в жизни Роза пережила горе и боль утраты. Она нарисовала последнюю звезду, красивую и сияющую. Рисунок похоронили вместе с матерью. Роза прислушивалась к тишине в пустом доме. Она поклялась, что у нее будет много-много детей и ей никогда не придется жить в пустом доме.

А потом она встретила капитана Гарри Фэллона, виконта Гокрогера, на балу неподалеку от Вау-хилл, а Фанни встретила преподобного Горация Харботтома в библиотеке на Ганновер-сквер.


1795 ГОД | Розетта | Глава вторая