home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава тридцать третья

Сначала появился слух. Мужчины в переполненных прокуренных кофейнях передавали его из уст в уста с прочими сплетнями, рассказывали женам. Что же случилось? Неужели еще один член августейшей фамилии, то ли принц-регент, то ли сам король сошел с ума?.. Это вызвало смех или кое-что еще кроме смеха — презрение. Но молодая принцесса совсем другая, как говорили в народе.

Наконец в газетах появилось официальное сообщение:

«Ее Королевского Высочества принцессы Шарлотты не стало. Эта молодая, красивая и интересная принцесса умерла в два тридцать ночи в четверг шестого ноября 1817 года, через несколько часов после рождения ребенка».

Мисс Горди согнулась над газетой, внимательно изучая заметку. Она сидела дома, возле камина, на Саут-Молтон-стрит. За прошедшие годы она вся усохла, превратилась в маленькую старушку. Ее очки, напротив, увеличились в размерах. В них были такие толстые стекла, что она стала похожа на сову.

— Значит, королевы Англии не будет, — сказала мисс Горди пустой комнате. — Если бы монархом стала женщина, то женщины Англии стали бы свободными. Теперь наш шанс потерян.

Она так сильно задумалась, что не заметила, как несколько углей из камина попали ей на тапочки. Почувствовав запах дыма, она неуклюже отодвинулась, рассеянно похлопала по тапочкам, не отрываясь от газеты:

«…окружили заботой Ее Королевское Высочество как родоначальницу длинной и славной линии британских королей, но все же недостаточно внимания уделяется состоянию наследования при неожиданной кончине. Однако теперь мы вынуждены уделить этому внимание, поскольку перспективы никоим образом не обнадеживающие. Сыновья и дочери настоящего монарха не имеют законнорожденных наследников…»

Служанка мисс Горди, которая в это время оплакивала принцессу, сидя на кухне, внезапно почувствовала запах дыма, прибежала в гостиную, увидела валяющиеся полуобуглившиеся тапочки и мисс Горди, которая с трудом натягивала пальто и шляпку. По всему Лондону зазвонили в колокола.

— Вы не должны выходить из дому, мисс Горди, не с вашим ревматизмом. Слишком холодно и опасно. Повсюду бродят толпы народа, одноногие пьяные солдаты!

Мисс Горди улыбалась, но, казалось, не слышала. Служанка вздохнула и помогла мисс Горди обуться и оделась сама. Две женщины вышли в серый ноябрьский день и направились по направлению к Уайтхоллу[99].

Казалось, общее горе поразило Лондон — люди плакали на улицах, словно их сердца были готовы разорваться из-за утраты принцессы. Они плакали возле новых газовых фонарей, новых статуй герцога Веллингтона. «Просто святая принцесса… ее выродок-отец так плохо с ней обращался». Они старались не обращать внимания на солдат и матросов, которые тоже бродили по улицам, кричали и просили дать им денег или работу. Их тошнило от недоедания и слишком большого количества выпитого джина прямо на новые изящные монументы, установленные в честь битвы при Ватерлоо и победы над Наполеоном. Конные драгуны с опаской поглядывали на большие толпы, грубо теснили их лошадьми. Смутьяны постоянно жаловались на все, на что только можно было жаловаться — на умопомрачительную стоимость восточного дворца в Брайтоне; на чрезмерное количество памятников победе в то время, когда солдаты, которые одержали эту победу, умирают с голоду; на само правительство. Правительство выловило нескольких таких крикунов, которые нарушали общественное спокойствие, и они были повешены. Наполеон, возможно, уже никогда не выберется с острова Святой Елены, но в воздухе Англии отчетливо пахло революцией. Поэтому в тот день драгуны высматривали в толпе все новых и новых недовольных. Мисс Горди едва ли можно было принять за бунтаря, но когда мимо нее потащили юношу, который взывал к толпе, ей удалось сунуть ему в руку соверен. Он удивленно посмотрел на нее благодарным взглядом. Она тоже была благодарна. Вдовствующая герцогиня Хоуксфилд настояла на том, чтобы мисс Горди принимала от нее деньги. Она всегда их тратила подобным образом.

Но сегодня на Уайтхолле люди забыли о голодающих солдатах и оплакивали любимую принцессу. Через какое-то время мисс Горди и служанка медленно направились обратно домой.

По всему королевству тысячами сочинялись оды и элегии различного качества на смерть принцессы.

Церковь была напугана даже сейчас, когда завершались приготовления к королевским похоронам. Да, люди горевали, но было слишком много неуверенности, некоторые люди считали Наполеона, поверженного врага, героем. Что, если эти толпы на улицах повернутся против престола и церкви? Как случилось во Франции. Это недопустимо! Поэтому слова предупреждения, призывающие людей вернуться к религиозным принципам либо ждать небесной кары, провозглашались в каждой церкви королевства, печатались на бесчисленных листовках. Церковники распространили среди народа двести сорок девять тысяч девятьсот тридцать две Библии.

Джордж Фэллон, виконт Гокрогер, испытывал крайнюю степень отвращения. Священники по всей стране без конца проповедовали отречение от греховных удовольствий, аморального поведения и расточительности. Вместо этого они требовали воздержания и приверженности домашнему очагу. Подобные настроения начали потихоньку проникать в его собственную жизнь. Его жена виконтесса, немного похожая на корову, сообщила своему милому мужу, что теперь, когда место наследника трона вакантно, все королевские сыновья, все эти развратные, аморальные герцоги немедленно начали уделять больше внимания своим законным женам и стараться оплодотворить их. Виконтесса сказала, что подобное поведение входит в норму в высших кругах. Почему бы и им не последовать их примеру? Ведь у них был всего лишь один ребенок — сын, конечно.

— Черт подери! — в бешенстве воскликнул Джордж, отшвырнув газету.

В день королевских похорон в Виндзоре мисс Горди снова начала одеваться. Она хотела услышать, что говорят в церквях. По всей стране будут читаться проповеди. Мисс Горди ожидала, что церковь использует смерть принцессы в своих интересах. Вместе со служанкой она села в первом ряду в церкви на Пиккадилли. Она уже давно не бывала здесь. Закрыв глаза, она слушала органную музыку, вспоминала детство в Уилтшире и весенний день, когда она прошла по приделу в подвенечном платье.

Старший священник начал речь обманчиво тихим голосом.

— Дорогие братья, обратите взоры свои на продолжительную агонию и преждевременную кончину славной, доброй и действительно добродетельной принцессы на двадцать втором году жизни. — Священник начал повышать голос, переходя к собственно проповеди. — Когда воля нашего всемогущего Создателя скажет мечу Ангела Смерти: «Меч! Иди по землям, ибо творят зло живущие там!» — кто сможет избежать его? Все вы, что грешите, — покайтесь! Где египтяне, персы, где ассирийцы? Где их великие царства? — Священник перешел на крик. — Они сметены мечом разрушения, уничтожены! Но до этого они долгое время тонули, — его голос понизился до шепота, — в лицемерии, роскоши и грехе.

В этот момент мисс Горди тихо встала и пошла к выходу из церкви в сопровождении служанки. Мисс Горди выглядела такой милой старушкой, что сидящая вокруг паства подумала, что ее переполнили эмоции. В чем-то они не ошиблись. А голос Апокалипсиса у нее за спиной продолжал вещать:

— Флоты и армии наших самых заклятых врагов не смогли уничтожить нас! Так давайте не позволим, чтобы наши внутренние свары, наши гнусности сделали то, что не смогли сделать враги! Покайтесь!

— Покайтесь во грехах! — громко сказала мисс Горди.

Когда она вернулась домой, то обнаружила в газете заметку одной довольно известной дамы, которая взывала к женщинам Англии:

«В эти тревожные дни женщины должны указать путь. Они должны забыть обо всем, о себе, уделить все внимание семьям. Они должны полностью отдаваться им, помогать мужьям, служить примером детям. Они обязаны возродить общественную мораль и разбудить спящий дух религиозных устоев. Их очаг — это их храм. Для женщин мир движется назад».

Интерес ко всему египетскому, привитый Наполеоном, приобрел огромные масштабы. На Пиккадилли проводились египетские выставки, женщины по всей стране носили тюрбаны как модный аксессуар. Древности из Египта теперь прибывали на каждом корабле, бросавшем якорь в Марселе или Портсмуте, — огромные гранитные ноги и руки, обелиски, головы фараонов. В Египте англичане и французы заключали между собой сделки, обманывали, вырезали надписи на сокровищах, разделяли между собой места раскопок, раболепствовали перед новым пашой Мохаммедом Али, которого они раньше называли не иначе как «сумасшедший албанец». Этот «сумасшедший албанец» не мытьем так катаньем умудрился уничтожить мамлюкских беев. С исчезновением беев, которые учинили над ним расправу в бане города Розетты, Джордж Фэллон мог бы сколотить в Египте еще одно состояние, если бы не миссис Венеция Алебастер, которой он успел перейти дорогу. Теперь она была замужем за свирепым бедуинским шейхом. Даже сейчас Джорджу Фэллону было небезопасно появляться в Александрии или Розетте. Поэтому он не мог контролировать поток сокровищ, текущий из Египта. Однако ему удалось захватить немного драгоценностей, ограбив несколько древних гробниц, расположенных в верховьях Нила. Он нашел золотые кубки и великолепные украшения, которые время от времени надевала его старая, выжившая из ума мать. Поговаривали, что виконт Гокрогер осквернял могилы — разбивал саркофаги, чтобы найти драгоценный папирус, который хоронили вместе с телами, и продать его. Джордж Фэллон заполучил эти папирусы, но ничего не смог прочесть на них.

Однако в Уэртинге Томас Янг, английский лингвист, сидел возле моря, держа в руках древний папирус и копию Розеттского камня. У него был отпуск, но он работал.

— Египтяне вели подробные записи о своих правителях, а у них было много иностранных правителей, — сообщил он жене, когда они сидели под сенью старого дуба в саду возле гостиницы. — Понятное дело, им нужно было записать иностранные имена, используя свой алфавит и фонетику, поэтому мы должны сначала найти иностранные имена, такие как Клеопатра, Александр, Птолемей с более чем одной похожей буквой.

Наконец ему удалось доказать, что он нашел пять образцов имени «Птолемей» внутри картушей на Розеттском камне.

Английское правительство, впечатленное его находками и желающее найти ключ к иероглифам раньше французов, приказало генеральному консулу в Египте немедленно найти еще образчики древней египетской письменности.

— Но пожалуйста, не посылайте целые обелиски, — твердо предостерегли его.

Когда в Лондон прибыли новые интересные древности, молодой поэт Перси Биши Шелли и его счетовод, Гораций Смит, решили сходить в музей посмотреть на них, а потом проверить, кто из них напишет лучшую поэму, посвященную иероглифам. Поскольку мисс Горди водила дружбу с обоими молодыми людьми, то она смогла раздобыть экземпляры обоих произведений. Но она отказалась выступить в роли судьи.

— Один поэт, — сухо сказала она Розетте, — а другой — биржевой брокер.

Мистер Смит — брокер — написал поэму, начинающуюся следующим образом:

В египетской тиши песчаной

Стоит гигантская нога.

Отбрасывает тень молчанья,

Единственную тень здесь лишь она.

— Аз есмь великий Озимандиас, — молвит камень, —

Я царь царей и сей могучий град воздвиг!

Но эта слава — только краткий миг.

Мистер Шелли — поэт — создал поэму, названную «Озимандиас».

Я встретил путника из древних стран

И молвил он: «Две каменных ноги бестелого колосса

Стоят в пустыне… Подле них разбитая гора:

В песок полуушедший лик, чья грозная гримаса

И губ кривых усмешка вещают, что тиран

Изваян был в порыве тех страстей,

Что разрушают время на безжизненных камнях.

Они ваяющей руки теперь живей.

Надтреснуты слова на пьедестале:

«Я Озимандиас, великий царь, и на костях

я победил отчаяния бремя…»

И рядом — ничего. Песка пустынный плен,

И одинокое безжалостное время,

Да царственных останков тлен».[100]

Пятнадцатилетняя леди Розетта Хоуксфилд внимательно прочла обе поэмы и сходила в Британский музей, чтобы лично взглянуть на сокровища родной страны. Она сразу же рассказала мисс Горди обо всем, что там увидела.

— В египетской коллекции много больших каменных ног. Есть о чем писать стихотворения, было бы желание. Но я не уверена, что мистер Шелли действительно видел ту красивую гранитную голову молодого фараона.

— Почему?

— Ах, мисс Горди, вы должны посмотреть на нее! Она такая большая, ей тысячи лет! И она пересекла океаны, но до сих пор улыбается! Невероятно красивая! Ее наверняка нашел в песках в верховьях Нила сумасшедший итальянец, который раньше работал силачом в цирке, а теперь нанялся к британскому консулу в Каире. Она называется «Голова молодого Мемнона»; ее погрузили на лодку на Ниле. Думаю, что силач сам ее погрузил. Потом ее переправили в Александрию, где разместили на барже. По пути в Англию она несколько раз чуть не утонула. Зачем писать поэму о ноге, если можно написать о такой замечательной голове?

Леди Розетта Хоуксфилд была здравомыслящей и трезвой молодой особой. Поэтому мисс Горди с любопытством наблюдала за ее необычным интересом к этой голове.

— Я не думаю, что мистер Шелли видел голову в музее, — повторила Розетта.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что на лице, которое пересекло океаны, нет холодного выражения властности! Оно красивое и такое доброе!

Мисс Горди, к сожалению, не выходила из дому, потому что болела со дня похорон принцессы, и не могла проверить слова Розетты. Но она сказала:

— Мистер Шелли пишет о чем-то другом, я полагаю.

— Что вы имеете в виду?

— Он очень сердит на правительство и церковь.

— Из-за бедных солдат, матросов и памятников?

— И несправедливых законов. И денег, которые тратятся на принца-регента и его дворец в Брайтоне. И мистера Вордсворта, который когда-то был революционером, а потом принял предложение занять должность распределителя печатей. Это очень расстроило мистера Шелли. И то, что вешают людей. И то, как церковь всецело поддерживает монархию. История, возможно, вынесет свой приговор нашим лидерам. Я думаю, что в своей поэме он пишет именно об этом.

Розетта засияла улыбкой отца. Голубое платье очень шло к цвету ее глаз. Как и предсказывала Роза, Розетта носила повязку на одном глазу, как пират. Она тепло посмотрела на мисс Горди.

— Вы всегда хотели, чтобы я видела все это изнутри.

— Я лишь хочу, чтобы ты знала свет, милая моя.

Они услышали шуршанье юбок, и Фанни, которая всегда останавливалась у мисс Горди, когда приезжала в Лондон, сбежала вниз по лестнице. Она поцеловала Розетту.

— Мне очень жаль, что заставила вас ждать.

— Мама встретит нас там, — уверила Розетта.

— Мы расскажем ей обо всем, — сказали они мисс Горди, выбежали под падающий снег и нырнули в карету, которая, как всегда, перекрыла движение на Саут-Молтон-стрит.

Несмотря на погоду, в зале было много людей, словно приближение даты рождения Христа заставило их стать более задумчивыми, чем обычно. Там были обозленные раненые солдаты, рядом с ними стояли задумчивые мещане в пальто, леди в шляпках и шалях. Дети жались поближе к родителям.

Когда заговорила Фанни, наступила тишина. Она говорила очень просто. Люди к ней тянулись, потому что знали ее и потому что ее рыжие волосы никогда не были как следует уложены под шляпкой. Она казалась одной из них, также прибежавшей сюда запыхавшись и считавшей, что это необходимо. Была еще одна вещь, за которую любили Фанни. На поясе она завязывала прекрасный синий шарф цвета египетского неба, который сильно контрастировал с ее серым платьем. Люди невольно начинали улыбаться, потому что он был такой красивый, такой веселый, что вселял в них надежду.

Фанни сказала:

— В этом суетливом городе мы собрались, чтобы в тиши подумать о наших жизнях. Давайте минуту помолчим. Давайте воспользуемся моментом, чтобы успокоить сердца и послушать. Возможно, в тишине к нам обратится некий голос или появится решение проблем.

Люди засуетились, но тишина наступила быстро. Кое-кто покашливал, некоторые закрыли глаза, некоторые тревожно оглядывались, словно бы они не привыкли оставаться наедине с собственными мыслями.

В наступившей тишине откуда-то из глубины зала послышался разгневанный крик:

— Идите домой, ухаживайте за мужьями и детьми! В Библии сказано: «Ни учить, ни властвовать над мужчиной женщине не позволяю, но пребывать в молчании». Первое письмо к Тимофею, глава вторая!

Рябь пробежала по толпе. Люди стали оборачиваться на голос. Они увидели какого-то солдата в оборванной, грязной форме. У него не было оружия. Присутствующие зашептались — они не знали, сердиться на него или смиренно склонить головы. В этот момент Фанни протянула руку к солдату в примирительном жесте.

— Друг мой, — мягко сказала она, — гнев, который ты хранишь в сердце, любого может привести лишь к печали. Один из моих помощников подойдет к тебе в конце собрания. Возможно, мы как-то сможем помочь тебе. Ты сражался за нашу страну, за что мы тебе благодарны. Мы гордимся тобой.

Солдат молча смотрел на Фанни. На какое-то время замолчали все: и мещане, и солдаты, и женщины, словно бы леди с развевающимися рыжими волосами и синим шарфом на некоторое время впустила в их души покой.

Фанни рассказывала о надежде, добре и любви. Так как она была одета в серое квакерское платье и говорила с добротой в голосе, люди в зале подумали, что она беседует с ними о Боге. Только Роза, вдовствующая герцогиня Хоуксфилд, заметила, что Его имя на самом деле так ни разу и не прозвучало.

Позже тем же вечером рыжеволосую квакершу ожидали в концертном зале на Ганновер-сквер. Она должна была прийти туда не для того, чтобы послушать музыку Генделя, которую там часто играли, а чтобы посетить особое собрание, организованное попечительским советом Британского музея. Интерес к событию был столь велик, что подъезжающие кареты заблокировали проезд. Рыжеволосую женщину сопровождала брюнетка в прекрасном плаще, подбитом мехом, и странная девушка. Ее странность заключалась в темной коже, не такой, как у лондонцев, и черной повязке, закрывавшей один глаз, словно бы она была дочерью пирата. Они заняли свои места. Зал сгорал от нетерпения.

Роза огляделась. Председатель попечительского совета Британского музея поднял руку, и она улыбнулась. В своем большом доме на Гросвенор-сквер она принимала философов, лингвистов и членов парламента, улыбаясь всем и каждому. Роза увидела Джорджа Фэллона, виконта Гокрогера, пресловутого охотника за древностями. Он был с женой. Они холодно кивнули друг другу. Теперь никакие его интриги не могли причинить ей вреда, потому что она находилась на самом верху. А Джордж Фэллон остался там, где был всегда, — вне магического круга власти, хоть и богател день ото дня.

Рядом с Джорджем стояли Уильям и Энн, герцог и герцогиня Торренс. Передние зубы Энн удалили давным-давно, но зато у нее родились три сына. Она часто прикрывалась веером, потому что новые фарфоровые зубы были не лучшего качества. Она до сих пор считалась светской львицей, но теперь она мало говорила, а больше загадочно молчала, потому что фарфоровые зубы довольно громко клацали при разговоре. Уильям посмотрел на Розу и поднял руку в знак приветствия. Энн заметила это, но ей было все равно. Ее не волновало, возник между ними роман или нет. Пускай эта святая вдовушка сама возится с его пропитанной вином слабостью.

Но Энн поняла все неправильно.

Однажды вечером, уже очень давно, Уильям и Роза очутились наедине в длинном ухоженном саду, где когда-то досадили мимозу и ладанное дерево. В тот вечер герцога неожиданно вызвали в Виндзор. Уильям растерянно озирался, как бывало каждый раз, когда неподалеку появлялась Роза. Он всегда старался поскорее убраться от женщины, которая знала о нем слишком много. Но Роза положила руку ему на плечо.

— Нет необходимости избегать меня, Уильям. Я меньше всего настроена обсуждать тебя с мужем, — спокойно сказала она, — но… я пообещала, что однажды передам тебе последние слова Долли.

Она заметила, как он испугался. На сад, где греческие статуи держали зажженные факелы, легли тени. Внезапно они оба снова увидели темноту александрийской ночи, москитов, услышали вопли женщин, увидели Долли. Уильям не смотрел на Розу. Он с преувеличенным интересом разглядывал статую Афины, богини мудрости.

— Она попросила передать тебе кое-что на словах.

Роза заметила, что ему неприятен этот разговор.

— Чтобы ты ни думала обо мне, Роза, пожалуйста, не считай, что я не раскаиваюсь в том, что подвел, — он не смог произнести ее имя, — сестру. — Роза молчала. — Я знаю, что она любила меня, — продолжал он, разглядывая Афину, — с самого детства она любила меня больше всех, а я не платил ей взаимностью. Я думал, что Джордж будет заботиться о ней. Я сказал ему, что ей требуется… серьезный уход. Но… ему стало скучно. А я видел то, что хотел видеть. — Уильям уставился на складки одежды богини. Он провел рукой по холодному мрамору, словно это могло его успокоить. — Однако я знаю цену своего наследства. Нет нужды напоминать мне. Я буду помнить об этом весь остаток жизни.

— Она попросила сказать тебе кое-что, — повторила она. — В конце. — Он с неохотой повернулся к ней. — Она попросила сказать, что, — Роза вспомнила изможденное лицо Долли и вздрогнула, — ей очень жаль, что она была такой обузой для тебя, и… и что она любила тебя сильнее, чем кого-либо еще.

Роза увидела, как поникли плечи Уильяма, как посерьезнело его лицо. Прежде чем он успел отвернуться, она обняла его за плечи и тоже зарыдала. Наконец Долли была должным образом оплакана в темном саду ее дяди, где уже не осталось и следа ладанного дерева. Оно умерло, как и она, в чужой стране.

Поэтому в концертном зале на Гросвенор-сквер Роза подняла руку и поприветствовала брата Долли.

С Джорджем пришел его новый друг Чарльз Купер. Он успел повоевать, и теперь у него было важное дело — срочно жениться на богатой наследнице. В противном случае он должен был стать священником. Его симпатичные холодные глаза внимательно осматривали гостей. В свое время Джордж таким же образом искал себе невесту. Единственное различие состояло в том, что Чарльза интересовали деньги, а не титул. Роза четко дала понять Джорджу, что Розетта не продается.

— Если бы она была моей, — ответил Джордж, ощущая старый гнев, — она бы вышла за него!

Но леди Розетта Хоуксфилд не принадлежала Джорджу.

Когда Роза, вдовствующая герцогиня Хоуксфилд, оглядывая гостей, заметила Пьера Монтана, который застегивал пуговицы на туфле какого-то маленького мальчика, у нее все поплыло перед глазами. Она издала тихий звук и оперлась о стоявший рядом стул. Она не заметила, что Розетта внимательно смотрит на нее. Розе быстро удалось взять себя в руки. Волосы Пьера Монтана немного поседели. Он жестом указал мальчику на место возле какой-то женщины и другого, старшего мальчика. Пьер радостно улыбался им всем.

Только это. Это единственная боль в целом мире, которую я не смогу вынести.

Пьер Монтан оставил семью и направился к возвышению, на котором собирались выступающие. Он подошел к каким-то большим плоским сверткам, лежавшим за сценой. Молодой человек принялся помогать ему их разворачивать и показывать содержимое. Тут и Фанни заметила Пьера, быстро повернулась к Розе, увидела выражение ее лица. Фанни не сказала ничего, но крепко сжала ее затянутую в перчатку ладонь.

— Что случилось, мама? — спросила Розетта. Она видела все, но ничего не поняла из происходящего.

— Ничего, милая моя. Просто померещилось.

Когда сцена осветилась множеством ламп, Роза и Фанни затаили дыхание от удивления. Одна из странных, но прекрасных картин, которую они видели много лет назад в Комиссии по делам Египта, находилась на самом видном месте на сцене. На ней была изображена река Нил, пышная прибрежная растительность, буйволы с шорами на глазах, вращающие колесо водяной мельницы, паруса джерм и фелюг, освещенные лучами солнца. Роза вспомнила, как они плыли по Нилу с Фло, вездесущий скрип водяных мельниц, храм. Она посмотрела на Розетту. Девочка внимательно изучала картину. На ее лице было какое-то странное выражение. Едва ли она что-то вспомнила. Но, тем не менее, она глубоко задумалась.

На другой картине были изображены иероглифы — сокол и лев, солнце и скарабеи. Роза быстро опустила взгляд. Кто-то посторонний подумал бы, что иероглифы ее совершенно не интересуют.

Раздались аплодисменты. Доктор Янг, англичанин, который брал с собой копию текста на Розеттском камне, чтобы почитать в отпуске, рассказывал знатным зрителям о своих мыслях по поводу иероглифов, о небольших успехах в переводе нескольких слов. Теперь им было известно наверняка, что между двумя надписями на камне существовала связь, что иероглифы хотя бы частично соответствуют алфавиту. В зале началось радостное оживление. Но, зная, что среди приглашенных есть француз, доктор Янг не сообщил, к каким выводам он пришел — что иероглифы также частично имели фонетическое значение.

— Британский консул постоянно шлет нам данные, — сообщил он, — но спустя двадцать лет мы все еще находимся лишь в начале расшифровки значения письмен Древнего Египта.

Он бросил взгляд на французских гостей.

Пьер Монтан, сидя на сцене вместе со своими драгоценными картинами, которые были получены ценой жизней стольких французских солдат, ставших теперь лишь памятью, внимательно слушал удачливого англичанина. Он не сказал, что во Франции один способный, но бедный лингвист Жан-Франсуа Шампольон, которому каким-то удивительным образом удалось не попасть в армию Наполеона, разыскал в Париже старого коптского монаха, чтобы тот научил его коптскому языку. Месье Шампольон знал, что этот язык более всего похож на древнеегипетский. Этот молодой человек вел ночами кропотливую работу в поверженной Франции. Он полагал, что находится на верном пути к раскрытию загадки. Пьер слегка наклонил голову. По его лицу ничего нельзя было прочесть. Когда пришла его очередь говорить, он рассказал об «Описании Египта» — фундаментальном труде, который на протяжении многих лет выходил по частям, и о тех книгах, которые еще должны были выйти. Люди слушали его словно завороженные, поскольку многие видели эти замечательные книги или даже обладали ими. Пьер рассказывал о своей работе — о том, как они трудились в Египте при Наполеоне, о любви императора ко всему египетскому, словно бы Наполеон Бонапарт до сих пор был у власти, а не томился на далеком острове в южной Атлантике под бдительным оком англичан. Свою речь он завершил, сказав, что его заветной мечтой всегда было желание, чтобы иероглифы расшифровали при нем. Тогда всем бы удалось узнать больше о бесценных сокровищах этой древней прекрасной страны.

Потом гости отправились в дом Розы на Гросвенор-сквер. Они были восхищены, поражены, захвачены лекциями. Философы, доктора, лингвисты, писатели и политики вошли в огромный, залитый светом канделябров зал. Пьер Монтан представил свою жену, как только прибыл. Роза, вдовствующая герцогиня Хоуксфилд, которая много лет упражнялась в умении скрывать чувства, не переставала улыбаться приветливой улыбкой хозяйки, выказывая достаточно благожелательности жене Пьера.

— Bonsoir[101], мадам Монтан, — поздоровалась она. — Bienvenue `a Londres[102].

Председатель попечительского совета музея быстро отвел их в сторону. А люди прибывали и прибывали. Лакеи скользили между гостями с подносами в руках. Роза ходила между приглашенными, не переставая улыбаться.

Прием удался. Все были охвачены интересом к Египту. В зале стоял довольный гул. Все говорили о желании посетить Египет, поплавать по Нилу, побродить по пустыне, посмотреть сокровища.

— Я хотела бы увидеть пирамиды при свете луны, — воскликнула какая-то женщина восхищенным голосом.

— А я хочу, — патетично произнесла другая женщина, резко тряхнув головой, отчего цветы в ее волосах дрогнули, — увидеть то место, где младенец Моисей был найден в корзине женой фараона на берегах Нила. Или… это была его дочь?

Пьер Монтан приветливо кивнул Фанни, одетой в серое платье квакера, но не сделал попытки заговорить. Доктор Янг, английский лингвист, тоже был квакером. Он беседовал с Фанни. Розетта разговаривала с дядей Джорджем, которого она не очень любила, но которого давно научилась обводить вокруг пальца. Нужно было только улыбаться. Она обращалась со старой бабушкой, которая была прикована к постели и не уставала возмущаться реставрацией Бурбонов во Франции, таким же образом — с долей раздраженного сочувствия. Роза восхищалась умением Розетты общаться с родственниками. Словно бы Розетта понимала их, была с ними одной крови. Их страшило само ее существование, но, несмотря на это, они ее невольно обожали, хоть совершенно не могли ее постичь.

— Ты должна путешествовать, милая Розетта, — советовал Джордж племяннице, — ты должна увидеть родину. Я все устрою.

Он ей предлагал это уже в двадцатый раз, и в двадцатый раз Розетта отвечала:

— Моя родина — это Англия.

— Конечно, Англия — это ее родина, Джордж, — охотно согласилась жена, хотя знала, что англичанин должен находиться в самом отчаянном финансовом положении, чтобы жениться на одноглазой, темнокожей внебрачной дочери английского капитана. Даже Чарльз Купер, у которого были проблемы, не считал, что они настолько серьезные.

Когда к дому подогнали кареты, Пьер Монтан перед уходом поклонился вдовствующей герцогине Хоуксфилд.

— Это моя дочь Розетта, — сказала Роза.

Когда Пьер поклонился Розетте, на какое-то мгновение с него спала маска безразличия. Он оглянулся на Розу. В его взгляде Роза увидела, что он помнит и ребенка в кроватке на Саут-Молтон-стрит, и окна, выходящие в ночь, и свечи, и суматоху, и любовь, и опасность. Ни один из них не заметил, как Розетта внимательно посмотрела на них, так же, как смотрела много лет назад.

И он ушел.


1817 ГОД | Розетта | Глава тридцать четвертая