home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




6

Выходные прошли чудесно. Погода была прекрасная, и в субботу Люсия и Чарльз с удовольствием поиграли в теннис. В воскресенье они пообедали и уехали на целый день в лес. Ни разу за эти два дня Люсия не упомянула о детях. Чарльз ничего не знал о предстоящей операции Джейн. Но как только в понедельник утром он уехал на работу, Люсия тут же вернулась в свое обычное состояние напряженного тревожного ожидания. Гай не ответил на ее письмо. Это было так похоже на него, так неоправданно жестоко. Надо ехать в Лондон и там, на месте, решить, что делать. Она как раз успеет вернуться, чтобы встретить поезд Чарльза.

Первым делом Люсия отправилась к матери. Она застала миссис Кромер в постели, с приступом артрита. Старушка была очень рада увидеть дочь.

— Ты так загорела и очень хорошо выглядишь, дорогая. Надеюсь, ты счастлива?

— Да, очень, — кивнула Люсия. — Но я страшно переживаю за Джейн.

Она присела на постель к матери, сняв шляпку и пиджак. Лондон показался ей суетным и душным, в спаленке матери было жарко и тесно после приволья и свежего воздуха, к которому она привыкла, живя за городом.

Люсия рассказала матери про предстоящую операцию Джейн по удалению миндалин, про то, как она написала письмо Гаю, на которое он не удосужился ответить.

— Ну ты представляешь, какой подлец, мам? — возмущалась она. — А операция будет сегодня утром, возможно даже, уже закончилась, а я не могу узнать, как моя малышка ее перенесла.

Грустные тускло-голубые глаза миссис Кромер внимательно смотрели на Люсию. Старуха вдруг поняла, что и загар, и благополучный вид — это лишь маска, а на самом деле с ее девочкой не все так благополучно, как кажется.

Миссис Кромер покачала головой:

— О, детка, я знала, что все плохо кончится. Напрасно ты…

— Прошу, не надо об этом, мама, — перебила Люсия. — Я и так уже на нервах, не хватало еще твоих нравоучений! Я ушла от Гая, и все, и больше тут говорить не о чем. И я никогда об этом не пожалею!

— Да что ты, милая, я не собиралась читать тебе нравоучений, — жалобным голосом проговорила миссис Кромер. — Я себя сегодня неважно чувствую.

— Ну, если мои проблемы ухудшают твое состояние, то я лучше пойду… — вздохнула Люсия.

— Нет, нет, детка, останься, давай поговорим! — торопливо остановила ее миссис Кромер. — Просто, ты же понимаешь, я хочу, чтобы ты была счастлива. Ты ведь у меня столько всего натерпелась в жизни.

— А может, мне не судьба быть счастливой? — с горечью сказала Люсия. — Впрочем, что касается Чарльза — тут все в порядке, мы с ним обожаем друг друга.

— Ох, боже мой, жалко мне Джейн.

Люсия сжала кулаки.

— Мама, мне надо узнать, как у нее дела, и ты должна мне в этом помочь.

— Все, что угодно, дорогая.

— Тогда позвони Гаю. Прямо сейчас — ты еще застанешь его в квартире. Попроси его, чтобы позволил мне поехать в больницу к Джейн. Скажи, что он не должен мне в этом отказывать, тем более когда ребенок болен.

Миссис Кромер колебалась. Она с опаской покосилась на телефон, стоявший на столике рядом с кроватью. Это чудо техники почему-то всегда вызывало у нее опасения, она боялась к нему прикасаться и держала его у кровати только на крайний случай — вдруг придется позвонить врачу, в аптеку или родственникам, а мисс Аткинс, ее компаньонки и сиделки, не окажется рядом. А уж звонить Гаю… Она никогда не ладила со своим зятем.

— Да он не станет со мной разговаривать…

Красные пятна выступили на высоких скулах Люсии. Она привыкла к маминой нерешительности и, как правило, бывала с ней терпелива, прекрасно понимая, что миссис Кромер прежде всего думает о себе и своих болезнях. Она никогда ничем не жертвовала ради дочери, даже когда та была совсем маленькой. Они вообще не имели почти ничего общего. Но теперь Люсия была воинственно настроена заставить мать помочь ей в беде.

— Нет, ты должна позвонить Гаю, мама! — упрямо повторила она. — Должна, и все! Мне необходимо увидеть сегодня Дженни!

Наконец миссис Кромер сдалась. Она немного побаивалась своей дочери, когда та приходила в такое возбужденное состояние.

Тяжело вздохнув, старуха сняла телефонную трубку.

Люсия, сдерживая волнение, замерла в ожидании, пока мать набирала номер, и не сводила с нее взгляда огромных блестящих глаз. У Люсии участился пульс, когда миссис Кромер сказала в трубку:

— Это вы, Гай?

Люсия с напряжением слушала и ждала. Она уперлась взглядом в бледные щеки матери, которые вскоре порозовели. Потом миссис Кромер издала целую серию отрывочных восклицаний:

— Ах, вот как… О!.. Но, Гай… Нет, послушайте меня… Нет, ну почему же… — Наконец она положила трубку и с видом оскорбленного достоинства повернулась к дочери: — Что ж, я сделала за тебя грязную работу, но меня никогда в жизни еще так не оскорбляли! Как он со мной разговаривал! Словно я грязь под ногами! А я, между прочим, пока еще его теща, да! Какие ужасные манеры, а я-то считала его воспитанным человеком!

— Не обращай внимания, — нетерпеливо перебила ее Люсия. — Что он сказал?

— Ну, как только он услышал мой голос, тут же заявил, что ждал моего звонка. Он сказал так: мол, я был уверен, что Люсия заставит вас позвонить, но только все бесполезно — он, видишь ли, не отвечает на твои письма, не собирается на них отвечать и просит впредь связываться с ним только через адвокатов. Вот. Что касается Джейн, то он запрещает тебе к ней ехать, потому что от этого она только расстроится, и, пока ты живешь с Чарльзом Грином в гражданском браке, ты не имеешь права видеть дочерей, а что ты переживаешь — это твое дело, не надо было от него уходить. Вот что он сказал, деточка, а когда я попыталась возразить, просто бросил трубку.

Люсия сидела не двигаясь. Лицо ее превратилось в пепельно-серую маску с красными пятнами на скулах. Костяшки сцепленных пальцев побелели. Она пыталась совладать с собой. Внутри у нее бушевал ураган эмоций.

Миссис Кромер украдкой кинула взгляд на дочь, покачала головой и приложила к глазам платочек.

— Как все это ужасно. Мне кажется, Гаю не следует так варварски разлучать мать с детьми. Теперь я вижу, какой он бессердечный. Ты, наверное, так страдала, когда жила с ним, что трудно даже представить!

Люсия вскочила.

— Нет, я не буду его слушать! Я выясню, где находится эта больница! Он не сможет мне помешать. Я поеду к Джейн, что бы ни говорил Гай. Даже если он предупредил персонал, чтобы меня не пускали, они не пойдут на скандал и не станут меня оттуда выдворять силой, если я приеду. Я не позволю Гаю диктовать, что мне делать! Я этого не заслужила, что бы я ни натворила! Я всегда была хорошей матерью!

— Но, дорогая, — удивленно возразила миссис Кромер, — ты должна все-таки признать, что сама ушла от Гая и девочек. Гай, конечно, очень суров, я не одобряю его поведение, но многие сочли бы, что он имеет на это право.

— А вот и нет! Ни один человек, как бы глубоко он ни был оскорблен, пусть даже сам он — образец добродетели, ни один человек не имеет права лишать маленькую девочку матери! А Джейн еще совсем маленькая, ей всего одиннадцать. Ей нужна мама, и я собираюсь к ней поехать!

— Но, милая…

— Да, да, знаю — я преступаю границы закона! — в истерике закричала Люсия. — Но закон несправедлив! Мне приходится выбирать: или быть с Чарльзом и наслаждаться счастливой жизнью, или мучиться с Гаем, но быть с детьми. Так вот, это несправедливо! И я больше не позволю Гаю издеваться надо мной!

Миссис Кромер скривилась, словно от боли.

— Дорогая, что-то у меня сердце прихватило. Где моя нюхательная соль?.. Ох, мне вредно так расстраиваться…

Люсия безропотно принесла нюхательную соль, потом надела шляпку, пиджак и вышла из квартиры.

Было ясно, что от матери ждать помощи бесполезно. Невыносимо было сидеть в ее душной спальне и слушать жалобы.

Теперь все мысли Люсии были устремлены к младшей дочери, ее переполняло неодолимое желание увидеть девочку. В каком-то отчаянном порыве, почти в беспамятстве она села в такси и поехала на Уэлбек-стрит. Прежде чем уйти от матери, она нашла в справочнике адрес клиники сэра Дональда Браунли. Добравшись до места, расплатилась с таксистом и направилась к зданию, но в дверях столкнулась с Элизабет Уинтер.

На мгновение Люсия остолбенела от неожиданности при виде маленькой знакомой фигурки гувернантки.

Сама Элизабет была, судя по всему, потрясена не меньше. Она с тревогой уставилась на бывшую хозяйку, бледно-голубые глаза тревожно сверкнули за толстыми стеклами очков.

— Люсия! Боже мой! Что вы здесь делаете?

— Хочу навестить Джейн, — с вызовом ответила она. — И никто меня не остановит. Гай запретил мне ее видеть, но мне до этого дела нет. Я ее мать и буду с ней встречаться, когда захочу!

Элизабет бросила взгляд на закрытую дверь клиники, потом снова посмотрела на Люсию. Господи! Какой у нее больной вид! Ее никак не назовешь счастливой, беззаботной женщиной. Однако она предпочла мужу любовника, предала детей… Элизабет схватила Люсию за руку и потянула ее вниз по ступенькам на мостовую.

— Идемте прогуляемся со мной, — сказала она решительно. — Вы же не станете устраивать сцену прямо в клинике. Это неразумно.

— Я не собираюсь устраивать никаких сцен. Я просто хочу увидеть Джейн.

— Но, Люсия, послушайте, это очень эгоистично с вашей стороны. Простите, если я резко выражаюсь, но вы совершенно не думаете о Джейн, только о себе. Вы, похоже, не понимаете, что с ней будет, если она увидит вас сейчас, когда еще не оправилась от наркоза. Она ведь только начала привыкать к тому, что вас нет рядом. Она расстроится, будет плакать, а сейчас ей это очень вредно.

Люсия стояла, дрожа всем телом, внутренний голос настойчиво убеждал ее отбросить увещевания Элизабет и подняться по ступеням к дверям клиники. Но постепенно вразумления гувернантки подействовали на нее, и она изменила свое первоначальное намерение. Истерика прошла, Люсия вдруг обмякла и стала равнодушной и опустошенной. Вялым, безжизненным голосом она спросила:

— Операция уже закончилась?

— Да, операция была в восемь утра. Все прошло хорошо. Я полчаса назад звонила дежурной сестре в отделение, она сказала, что все прекрасно, Джейн хорошо перенесла наркоз. Уже сегодня к обеду она будет садиться в кровати, и ей дадут мороженого.

Внутри у Люсии что-то вдруг прорвалось — слезы градом покатились из глаз. В душе теснилась масса противоборствующих эмоций, но все затмевало громадное чувство облегчения. С Джейн все в порядке, а это главное. Остальное уже не имеет значения.

Элизабет Уинтер сжала ее руку. «Как, должно быть, ужасно, — думала девушка, — для такой гордячки, как Люсия, которая всегда сама распоряжалась всем в доме, в том числе воспитанием детей, оказаться в столь унизительном положении… Ее даже не пускают к ребенку в больницу».

— Идемте, дорогая, — сказала она вслух. — Давайте прогуляемся.

Люсия как слепая пошла за ней. Потом она даже не могла вспомнить, где они гуляли. Уимпул-стрит, площадь Кавендиш, Харли-стрит… довольно длинный маршрут. Наконец они оказались в Риджент-парке и сели на скамью.

Люсия уже успокоилась, слезы высохли. Гувернантка самоотверженно поддерживала беседу и говорила большей частью сама. Она была намного моложе Люсии, но обладала даром убеждения и здравым смыслом, которые позволяли ей встречать самые трудные испытания, не теряя головы. Люсия готова была признать, что, хотя Элизабет подчас казалась ей ханжой, пуританкой, невыносимо добродетельной, у этой девушки были свои замечательные качества, и они в полной мере проявились сегодня.

— Я прекрасно знаю, как вам сейчас тяжело, но, поверьте, для Гая и девочек это тоже нелегкий период, — говорила Элизабет.

— Для Гая это ничего не значит, просто пострадало его самолюбие, вот и все, — возразила Люсия.

— Возможно, и тем не менее, ваш уход был для него большим ударом. А как это скажется на детях — невозможно предугадать. Пока они ничего не понимают, но потом, с годами, им станет недоставать матери, и тогда они поймут, чего лишены.

— Ну, тогда, я надеюсь, они уже будут знать правду и поймут, почему я ушла от их отца.

— Может быть. Но вы должны быть готовы и к неприятию, особенно со стороны Барбары, вы же знаете, какая она порой бывает упрямая и неуступчивая. Знаете, подростки могут быть такими жестокими… они все критикуют и не прощают ошибки взрослым. Они хотят видеть родителей людьми без недостатков, а когда узнают, что это не так, у них рождается презрение, которое никак не способствует милосердию.

— Барбара все поймет, когда подрастет, я верю. И даже если Барбара отвернется от меня, Джейн этого никогда не сделает. Она великодушная.

— О, сейчас невозможно предугадать, какой станет Джейн через год. Ведь девочкам придется жить и расти с отцом, который, надо признать, настроен к вам очень враждебно.

— И вы считаете это похвальным?

— Нет. Я не одобряю мстительность.

Люсия посмотрела на зеленые деревья, на маленького мальчика, который вприпрыжку бежал по лужайке за мячиком, и вздохнула:

— Разумеется, вы на стороне Гая и сочувствуете ему. Вы никогда, никогда не поймете, что заставило меня уйти от него.

— Какое это имеет значение? Какая вам разница — пойму я или нет? Я думаю прежде всего о девочках. Вас они тоже должны заботить в первую очередь — особенно сейчас, когда Джейн в больнице. Но, Люсия, разве вы не понимали, уходя из дома, что такое может случиться? Что вам не избежать осложнений в отношениях с детьми?

Люсия повернулась и посмотрела с открытым презрением в бесцветное, заурядное лицо гувернантки.

— О, вы все так четко раскладываете по полочкам, как в математике! — воскликнула она. — Вы, конечно, правы, я не спорю, потому что дважды два — всегда четыре. А вам, наверное, кажется, что я думаю, будто дважды два — три. Разумеется, я знала, что разлука с детьми разобьет мне сердце, но я дошла до последней черты отчаяния и не могла больше оставаться с Гаем.

— Но ведь если бы вы не встретили Чарльза, могли бы до сих пор быть вместе со своей семьей.

— Да, наверное. Приговоренная к жизни, полной самоотречения. Кстати, в последний момент я предложила Гаю компромисс: сказала, что останусь, если наши супружеские отношения прекратятся, но он на это не согласился.

Элизабет нервно поерзала. Она чувствовала себя крайне неловко, когда речь заходила об интимных отношениях.

— Ну что теперь об этом говорить, — пробормотала она. — Дело сделано. Сейчас главное — уберечь детей от неприятных последствий.

— Гай, видимо, считает, что им полезно быть в изоляции от матери?

Элизабет опустила взгляд на сумочку, лежавшую у нее на коленях; в глазах ее мелькнула тревога.

— Да, он считает, что пока так лучше. Когда вы выйдете замуж, все будет по-другому.

— А вы хоть понимаете, что до вынесения решения суда может пройти целый год?

— Ну, год — это еще не так много.

— Что вы такое говорите, Элизабет! Да это же вечность, особенно для детей. Это целых три семестра в школе. И все это время они не получат от меня даже письма! Гай запретил мне писать им. Это просто чудовищно, вы же должны это понимать!

— Люсия, послушайте, я ему говорила, что он действует слишком строго, но он ничего не хочет слушать. Гай считает, что, если бы вы любили детей, никогда бы их не бросили, и убежден, что ради спокойствия самих девочек вам следует воздержаться от общения с ними. По правде говоря, фамилия «Грин» действует на него, как красная тряпка на быка. Он даже думать не хочет, что девочки станут выводить на конвертах слова «миссис Грин», говорит, что это неприлично, и потом, он уверен, что дети гораздо быстрее успокоятся и забудут вас, если вы не будете им напоминать о себе.

В огромных увлажнившихся глазах Люсии появилось затравленное выражение.

— Вы тоже так думаете, Элизабет?

Гувернантка снова вздохнула:

— Ну, в каком-то смысле, да. Я считаю, что, пока Джейн и Барбара не привыкнут к тому, что вас нет рядом и не смирятся с потерей, их лучше не тревожить, не напоминать о вас, о мистере Грине и вообще обо всем, что связано с разводом. А когда все закончится и вы опять начнете с ними встречаться, что ж — тогда все будет уже позади, тогда им придется привыкать к новой обстановке.

— Значит, вы считаете, что если я обойду запреты Гая и стану писать дочерям, то им от этого будет только хуже?

— Ну, вы же сами должны это понимать, дорогая.

Люсия уронила голову на грудь. Элизабет украдкой покосилась на нее и быстро отвернулась. Ей больно было видеть свою бывшую хозяйку такой подавленной и несчастной. Она так и не поняла, почему Люсия пошла на столь отчаянный шаг и покинула своего мужа, дом и детей ради Чарльза Грина. Если разлука причиняет ей такую боль, вряд ли она сможет обрести то счастье, на которое рассчитывала, совершая этот поступок.

После минутного молчания Люсия снова заговорила:

— Значит, мне опять надо принести себя в жертву и ради детей отказаться от радости общения с ними?

— Боюсь, что так, — мягко сказала Элизабет.

— И я даже не смогу послать Барбаре подарок на день рождения в октябре?

Девушка покачала головой:

— Люсия, ну что вы, конечно нет! Гай же запретил. Он велел мне перехватывать все письма и посылки от вас.

— И вы считаете это своим долгом? — тихо спросила Люсия.

— Простите, но теперь мой хозяин — Гай, и, если я хочу служить ему и детям, я не могу обманывать его. Это против моей совести.

Люсия поднесла руку к глазам.

— Да, понимаю, я не должна вас об этом просить.

Гувернантка ласково коснулась ее плеча.

— Но он же не запрещал мне писать вам. Я буду по-прежнему посылать вам письма, обещаю, как можно чаще. Вы будете в курсе всех новостей и дел.

Люсия схватила руку Элизабет и пылко пожала ее.

— Значит, я буду знать, что с ними происходит, с моими милыми девочками? А они меня забудут… Как это ужасно…

— Не бойтесь, не забудут. Я скажу им, чтобы они не упоминали о вас при отце. Но они смогут поговорить о вас со мной. Я придумаю какую-нибудь историю — например, скажу, что вы за границей, путешествуете, а через год приедете и они вас снова увидят.

— Через год! — выдохнула Люсия. — Боже мой!

Элизабет посмотрела на часы.

— Ой, простите, Люсия, но мне пора. Меня медсестра ждет в клинике. Я хотела подежурить в палате, когда Джейн очнется от наркоза.

Люсия с удивлением взглянула на девушку — она казалась в эту минуту очень взрослой и усталой.

— Я провожу вас немного, Элизабет.

Они вместе пошли по дорожке парка.

— Не надо так расстраиваться, — попросила гувернантка, взяв Люсию под локоть. — Постарайтесь смотреть на это философски. Вас должно утешать, что девочки не так отчаянно страдают, как вы. Не думайте, что своим отъездом вы разбили им сердце. Вы же знаете, как дети все воспринимают. О, они бывают такими бессердечными… Конечно, временами на них находит грусть, им вас не хватает, но это ненадолго. В целом они вполне счастливы. Например, отец сегодня поведет Барбару в кино, и она очень ждет этого события — только о нем и говорит.

Губы у Люсии задрожали. Ага, значит, Гай решил стать заботливым папочкой? Раньше он никогда не водил Барбару в кино. Ну что ж, может быть, хоть сейчас его отцовские чувства начнут пробуждаться. Или же он просто хочет внушить детям, что у них хороший отец и дурная мать.

Она была ужасно несчастна и обижена на собственных детей, но понимала, что Элизабет права: ей некого винить в этом, кроме самой себя. И если Гай намерен отплатить ей сполна и заставить помучиться, то нет никаких законных оснований помешать ему. Закон не на ее стороне.

Что ж, раз Элизабет действительно считает, что детям будет лучше, если она не станет с ними встречаться, остается только примириться. И не из-за Гая, нет, а ради дочерей. Сейчас она должна ответить себе на самый главный вопрос: стоит ли счастье с Чарльзом таких страданий? Если нет, она должна признать, что совершила страшную ошибку, уйдя от Гая.

Шагая рядом с гувернанткой по Харли-стрит по направлению к клинике, где лежала маленькая Джейн, Люсия вдруг поняла явственно и отчетливо, как при свете вспыхнувшей молнии: да, стоит! Стоит! Пусть ей приходится страдать из-за разлуки с детьми, зато она навсегда освободилась от тирании Гая и может жить открыто с мужчиной, которого любит. Просто она должна заплатить за свое счастье самую высокую цену.

Люсия остановилась, когда они подошли к Уэлбек-стрит, где располагалась клиника, — она не хотела снова туда идти. Они встали на углу. Но Элизабет видела, что ее спутница улыбается. Это была смелая, полная жизни улыбка, и Элизабет почувствовала, что восхищается этой женщиной. Она всегда высоко ценила мужество, а ведь только сегодня утром, когда она встретила Люсию на пороге клиники, та была на грани нервного срыва.

— Ну, пора прощаться, Элизабет. Спасибо вам за все, что вы сделали, и за ваши утешения.

Гувернантка от всего сердца сочувствовала несчастной матери. Она вдруг схватила ее руку и крепко сжала.

— Дорогая моя, простите, что не могу больше ничем вам помочь.

— Вы и так сделали очень много. Только обещайте мне еще раз, что будете присматривать за девочками так долго, как сможете. И пишите мне почаще.

— В этом можете на меня положиться.

— И не дайте им совсем забыть обо мне.

— Не дам. Наберитесь терпения. Вы их еще увидите — ведь эта разлука не навечно.

— Поцелуйте от меня Джейн, когда она придет в себя.

С таким трудом обретенное спокойствие снова стало изменять Люсии. Голос ее предательски дрогнул. Она высвободила руку, повернулась и быстро пошла прочь.

Некоторое время Элизабет Уинтер стояла на перекрестке, глядя на удалявшуюся элегантную фигуру. «Ни у кого больше нет такой легкой, красивой походки, как у Люсии, — думала она, — как же она хорошо сложена и как отлично смотрится в черном облегающем костюме, с голубыми песцами, перекинутыми через руку…»


предыдущая глава | Солнце сквозь снег | cледующая глава