home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава тринадцатая


В среду пятого августа выдался исключительный день за всё это холодное и ветреное лето. Солнце поднялось в небо, прикрытое облаком, словно оконной шторой, ветер утих, а земля нежилась в полудреме от первого тепла.

До юбилея оставалось всего пять дней. Агата проснулась рано и хотела было встать, влекомая нежным дуновением воздуха из окна и сонным щебетанием птиц, но подумав о том, что силы ей пригодятся, решила провести утро как обычно в постели, легкий обед в два, а после — перекус внизу за два-три часа до вечернего чая.

Отъезд Морвенны, случившийся почти две недели назад, сильно разочаровал старушку. Морвенна была для нее надежной опорой, а теперь она снова зависела от Люси Пайп и кратких визитов Элизабет. Так или иначе, почти всё было готово. Миссис Треласк сшила платье из черного фламандского кружева с двумя цветками из белого атласа на груди и черной атласной пелериной до пояса. Оно совершенно не соответствовало вкусу Агаты, но всем остальным женщинам казалось необычайно элегантным и подходящим случаю. По крайней мере, оно было новое, опрятное и стоило кучу денег, так что нехотя она всё же согласилась надеть его.

Кольцо с топазом растянули, чтобы она смогла втиснуть его на палец. Трясущейся рукой на оборотной стороне старого счета она написала, чтобы после ее смерти кольцо передали Клоуэнс Полдарк. Сделали и подогнали по размеру новый парик из особенно хороших волос, почти белых, но с несколькими седыми прядями, купили черный кружевной чепец. Тетушка Агата заказала и только вчера получила новую черную бархотку. Это привело ее в ярость, так как бархотка была слишком велика и спускалась с ее крошечной шеи, как ожерелье, но она надеялась, что Элизабет успеет вовремя ее укоротить.

Чего ей не хватало, так это новых пряжек для туфель. Ступни у нее были столь сморщенные и бугорчатые, что заказывать новую обувь не представлялось возможным. Для этой цели могли бы подойти ее лучшие тапочки, если украсить их серебряными пряжками. Но пряжки не доставили. Элизабет поклялась, что дважды посылала к серебряных дел мастеру в Труро, и им твердо обещали всё сделать до понедельника, но времени осталось так мало. После всего этого ожидания, долгих-долгих месяцев, всей подготовки, так мало времени. Уже через пять дней. Через пять дней.

Уголек пошевелился на кровати и потянулся. Опершись о приставной столик, тетушка Агата подняла блюдце с молоком ему на кровать, и он лениво лизнул пару раз.

Тридцать восемь гостей приняли приглашение... или сорок восемь? Агата не могла вспомнить. Пару раз она задумывалась над тем, почему Джордж Венеблс не ответил. Пожалуй, он был самым милым человеком из всех, что она знала. Все говорили, что он слишком стар для нее, хотя тогда ему было не больше сорока (сорок — ребенок, совсем еще ребенок). Но он потерял все свои деньги в афере «Компании Южных морей» [27] и уехал за границу с герцогом Портлендским (или кем-то еще?), с тех пор она ничего о нем не слышала (но сохранила адрес и лично проследила, чтобы приглашение было отправлено. В этом доме никому нельзя доверять. Они могли потерять приглашение или забыть его отправить).

Потом был Лоренс Тревемпер. Веселый и привлекательный. Капитан (или нет?) в одном из отличных полков. Как же они танцевали вместе! Он говорил ей: «Мисс Полдарк, когда я с вами танцую, ей-богу, у меня вырастают крылья!». Убит в какой-то безрассудно-храброй, но тщетной кавалерийской атаке в месте под названием Фонтенуа [28]. Тридцать пять ему было, кажется (или сорок пять?). Его жена слыла просто несносной занудой.

До него был еще Рендольф Пентайр. Тот еще плут, постоянно крутился у какой-нибудь юбки. В конечном счете женился на этой Китти, Китти Хоуэ, а детьми так и не обзавелся. После всей-то его похотливости. Их Агата не пригласила.

Потом еще, ох, пять или шесть. От поклонников отбоя не было. Только вот ни один из них не подошел по той или иной причине. Или они уехали, как дорогой Джордж. Послушать молодых сейчас, так можно подумать, что в прошлом вовсе не было никаких волнений, душевных страданий, проблем, горьких разочарований или впечатляющих свершений. Нынешняя молодежь более чем скучна: напыщенные, эгоистичные, уверенные в том, что их проблемы важнее всего на свете. У них нет ни перспективы, ни чувства меры. Возможно, чтобы овладеть истинным чувством меры, нужно состариться. Не то чтобы это утешает, но всё же.

Пока она тихо и мечтательно размышляла на грани между сном и явью, вошел другой Джордж, не тот, о котором она грезила, а тот, которого так сильно ненавидела.

На минуту она уставилась на Люси Пайп, которая складывала ее ночную шаль. Затем, открыв глаза, увидела Джорджа Уорлеггана и пропадающую за дверью Люси.

Такое случалось редко. Или лучше сказать — никогда. Если он и был когда-нибудь в этой комнате, Агата не могла этого вспомнить. Ей не понравилось, что он пришел и помешал ей. Она съежилась и натянула на плечи дневную шаль, закрываясь от него, словно от сквозняка. Встрепенувшийся Уголек вытянул спину и зашипел. Теперь Уголек не шипел ни на кого, кроме Джорджа — это доставляло Агате величайшее удовольствие.

Мистер Уорлегган был одет, словно встречал гостей — в обтягивающем сюртуке на пуговицах, укороченном так, чтобы были видны облегающие брюки, и в короткий двубортный жилет из красного шелка с медными пуговицами. Ее острый критичный взгляд отметил, как Джордж старательно втягивает живот. Его щеки и плечи становились всё тяжелее с каждым годом. Вдруг она увидела улыбку на его лице. Это было неслыханно. Он улыбался ей. Но от этого краше не стал — любые его гримасы были ей противны, кроме тех, что вызваны болью. Он что-то говорил. Он положил на стол перед ней книгу и говорил, прекрасно зная, что Агата его не слышит. Злоба скрючилась на ее влажных серых губах.

— Говори громче! Чего ты хочешь?

Он подошёл ближе и прижал носовой платок к носу. Это было умышленное оскорбление.

Агата повторила ещё раз:

— Говори громче, Джордж! Ты же знаешь, я плохо слышу. Чем обязана такой чести, а? А? У меня день рождения только в понедельник.

Уголёк пролил немного молока из блюдца, и две белые капли, как два белых глаза, застыли на покрывале. Агата смахнула их.

Джордж подошёл ближе, чем когда-либо. Он наклонился к серому волосатому уху и громко сказал:

— Сейчас ты меня слышишь, старушенция?

— Да. Я тебя слышу. И больше никаких оскорблений, или расскажу всё Элизабет.

— У меня для тебя плохие новости, старушенция.

— А? Что такое? Что такое? Я знала, ты бы не явился с хорошими новостями, только с плохими. У тебя это на лице написано. Говори.

Джордж посмотрел на неё и потряс головой. Улыбка сошла с лица. Сейчас он был спокойным, серьёзным и решительным.

— Праздника в понедельник не будет.

Агата почувствовала, как кровь запульсировала в её старом теле. Она должна быть осторожна. Если он пришёл, чтобы загнать её в гроб своими насмешками, она должна быть очень осторожна.

— Вздор. Ты не можешь помешать, хотя это доставило бы тебе огромное удовольствие.

— Я должен помешать, старушенция. Иначе ты превратишься в лгунью.

Агата открыто посмотрела на Джорджа. Давний враг. Нужно остерегаться его выходок.

— Оставь меня. Оставь меня в покое.

— Ты слышишь меня? Ты должна меня услышать, это важно! Когда Морвенна выходила замуж за преподобного Осборна Уитворта, я заметил церковную книгу и увидел, что записи там ведутся уже полтора века. Вчера, проходя мимо, я зашел к мистеру Оджерсу и потратил полчаса, чтобы просмотреть эту книгу. Любопытное чтиво — вся история Полдарков и Тренвитов высохшими старыми чернилами. Почти такими же старыми и выцветшими, как ты, старушенция.

Агата не отвечала. Она смотрела на него сощуренными ядовитыми глазками.

— Я просмотрел записи крещений. И искал твое в 1695-ом. Но ничего не нашел. Ты слышишь меня? Его там нет! Согласно записям, тебя крестили в сентябре 1697-го. Что ты на это скажешь?

У Агаты заколотилось сердце. Ей показалось, будто оно бьется прямо у нее в голове. Спокойно. Спокойно. Не позволяй ему взять верх.

— Это вранье, паршивец, вранье! Ничего такого там...

— Послушай, старушенция. Ты еще меня слышишь? Я на этом не успокоился, потому как крещение не обязательно происходит сразу после рождения. Весь вчерашний день, и вечер и сегодняшнее утро слуги по моему приказанию разбирали хлам в старой комнатушке над кухней. Когда реставрировали дом, туда сбрасывали всё ненужное. Ты слышишь? Я подойду поближе. Я скажу тебе прямо в ухо. Мы нашли старую семейную Библию, которая раньше лежала внизу в зале, когда отец Фрэнсиса был жив, и, представь себе, я нашел там запись. Сейчас прочту. Или сама прочитаешь? Вот!

Взяв книгу со стола, он открыл ее и предложил Агате, но та лишь съежилась еще больше.

— Тогда я прочту. Осмелюсь полагать, этот почерк принадлежит твоему отцу, чернила совсем светлые. Но очень, очень четкие, старушенция. Очень четкие. Здесь говорится: «В десятый день августа 1697 года, сырым летним утром в одиннадцать часов родился наш первенец, дочь, Агата Мэри, хвала Господу». Ты слышишь меня или прочитать еще раз?

— Слышу.

— А рядом на полях другим почерком написано: «Крещена третьего сентября». Так что, старушенция, в следующий понедельник тебе будет только девяносто восемь.

Агата сидела совершенно неподвижно. Черный кот, не подозревающий о ее смятении, посмотрел на нее, зевнул и попытался устроиться рядом. Джордж повернулся, отнес книгу к столу у окна, вернулся обратно и посмотрел на свою жертву. Он годами мечтал отомстить этой старухе. Всё произошло слишком давно, никто уже не помнил причин этой вражды, было ли это взаимное неприятие с самого начала или кто-то кого-то обидел. Но сейчас уже слишком поздно это исправлять, слишком поздно для того, чтобы забыть обо всем и закопать топор войны.

— Ты слышишь меня? Я иду вниз приказать, чтобы всем, кто принял твое приглашение, отослали письма. В них будет написано, что ты ошиблась в своем возрасте, и новые приглашения вышлют через два года.

— Ты не посмеешь! Элизабет никогда, никогда не позволит тебе! Не позволит! Не позволит!

— Она не сможет меня остановить. Я хозяин в этом доме, и хотя разрешил бы провести этот праздник здесь, но не собираюсь участвовать в вопиющем обмане. Тебе девяносто семь, старушенция. В понедельник будет девяносто восемь. Поживи еще пару лет, и можешь снова приглашать своих друзей.

Ты пытаешься контролировать свои чувства. Вся железная дисциплина и накопленная с годами стойкость подсказывают, как поступить: закрыть глаза, глубоко дышать, выкинуть из головы злобу и помнить только о выживании. Как много раз это уже помогало в будничных проблемах! Громкие перебранки и ссоры были лишь поверхностными бурями, не волновали по-настоящему, глубоко. Ты научилась это делать... Но иногда дисциплина не помогает. Бешеная ярость вскипает и вырывается наружу через все преграды, и ты становишься беззащитной против навалившихся чувств, которые сметают тебя и могут уничтожить.

И сам Господь тут не поможет.

Джордж направился к двери.

— Стой! — сказала Агата.

Джордж вежливо повернулся. Он никак не проявлял ликование, которое, должно быть, чувствовал. Будет ли она умолять? Унизится ли до мольбы?

— Всё подготовлено, — сказала она. — Мое платье. Всё остальное. И на кухне. Провизия заказана.

Она замолчала и попыталась восстановить дыхание. Но не смогла. Весь воздух словно вышел из легких.

— Какая жалость, — ответил Джордж. — Придется готовить всё сначала.

Агата выдохнула, сглотнула и успела вдохнуть немного воздуха.

— Пришли ко мне Элизабет. Попроси Элизабет прийти... Мне исполнится сто лет. Я знаю. Знаю. Я считала. Как я могла ошибиться?

— Но ты ошиблась, старушенция, и празднества не будет. Его легко отменить. И открой окно пошире. Такой чудесный день, а здесь воняет.

Джордж опять направился к двери.

— Стой! Я не проживу еще два года. Ты это понимаешь. Кто узнает, если ты промолчишь? Я ни за что не протяну еще два года. Я больше не буду тебя сердить, Джордж. Я так долго этого ждала. А? А? Я не буду больше тебя сердить, Джордж. Ну что тебе стоит? Что тебе стоит? Я напишу новое завещание... Оставлю тебе все свои деньги в облигациях. Больше о них никто не знает.

— Мне не нужны твои деньги, старушенция! — Джордж снова вернулся, с книгой под мышкой. — Ни твоя благосклонность. Теперь мне тебя даже жаль, но ты сгниешь в этой комнате, прежде чем я устрою фальшивый праздник.

И тогда ненависть полыхнула с обеих сторон, и в этом обычно холодном, сдержанном и горделивом мужчине, и в обломках человеческого существа, едва дышащего на кровати. По ее щекам текли слезы, но теперь не просто из-за слезящихся глаз.

— Если ты так со мной поступишь, — сказала Агата, брызжа слюной и задыхаясь, — ты сам сгниешь, это уж точно. Да, вместе с нелепым папашей, дядей-стервятником и своей... своей тупой жирной мамашей и сыном-калекой. Малютка Валентин! Родился во время лунного затмения и уже калека! Черви начнут его глодать еще до того, как он покинет этот мир! Не сомневаюсь! Родился во время затмения! Последний из Уорлегганов!

Хотя ее дни подходили к концу, тетушка Агата была достаточно проницательна, чтобы понять, насколько этот ничтожный выпад задел Джорджа. Пусть она проиграла, но будет бороться до конца. Этот выпад показал направление. Осталось сделать последний выстрел.

— Последний из Уорлегганов, Джордж! Да и Уорлегган ли он?

Джордж подошел к двери и обернулся, чтобы взглянуть на Агату, ничтожную, вонючую и дрожащую старуху. Зрелище было жалкое: она скрючилась и тяжело дышала, губы посинели, хотя кровь прилила к щекам, глаза похожи на щели, губы дрожат, чтобы напоследок еще раз крикнуть, укусить, впрыснуть в него яд.

— Ребенок родился не семимесячным, Джордж. Даже не восьмимесячным, если на то пошло. Я видела недоношенных младенцев, много раз. У них не бывает ногтей. А кожа сморщенная, как... как высохшее яблоко, и... — она закашлялась и сплюнула на простыню, — и они не плачут, а едва слышно подвывают, и волос у них нет. Это был обычный младенец! Твой драгоценный калека Валентин родился в срок, могу присягнуть! Так что...

Джордж уставился на нее, словно собирался плюнуть в ответ. Но не плюнул. Он стоял и слушал этот последний выстрел, последнее оскорбление.

— Может, вы с Элизабет не дождались свадебной церемонии, а? Может, и так. Это так, а? — Агата обнажила в ухмылке десны. — Или кто-то другой ее объездил до вашей свадьбы. А? А? Твой драгоценный Валентин!

Джордж вышел и с такой силой хлопнул дверью, что старый дом содрогнулся. Агата Полдарк откинулась на подушки. Черный дрозд в клетке у окна испуганно защебетал. Легкий ветерок приподнял шторы, и комнату наполнил свежий воздух.

В четырех милях от Тренвита Росс и Демельза с двумя детьми сидели на лужайке перед домом. Не считая дребезжания и стука дробилки для олова, к которым слух уже привык, стояла тишина. На холме из трубы Уил-Грейс поднималась струйка дыма, между строений шахты сновали люди.

Так удивительно было для них сидеть подобным образом всей семьей, но жаркий день спутал все планы. Росс держал на коленях Клоуэнс, а Гаррик грыз кость у его ног. Джереми растянулся на животе и мастерил венок из маргариток, Демельза тоже растянулась на животе и помогала ему. На всех лицах было написано удовольствие.

Потрясенно узнав о том, что его планам по поводу Дрейка не суждено сбыться, Росс запретил себе об этом думать. Иногда по ночам он просыпался, вспоминал Джорджа и его редкую и раздражающую способность обращать поражения в победы, и зародившееся во время возвращения домой благодушие снова исчезало. Но он прекрасно понимал, что безответственно позволять очередной горечи в одном аспекте жизни испортить всё остальное. Для Дрейка нужно что-то сделать, а пока об этом стоит забыть. Забыть Джорджа, Элизабет и думать только о том, что он имеет. Потому что он имел всё, что желает. Солнце сияло, Клоуэнс тихо посапывала у него на коленях, ее головка на тонкой шее показалась неожиданно тяжелой, на траве перед Россом Демельза и Джереми плели венок из маргариток...

А в двенадцати милях от Нампары Кэролайн Пенвенен смотрела, как конюх помогает Дуайту сесть на лошадь. Дуайту понадобились две опоры, как старику, прежде чем его собственным мускулам удалось его поднять, а оказавшись в седле, он выглядел так, будто вот-вот свалится. Но при этом он триумфально ухмыльнулся бесцветными губами, потому что неделя хорошего питания еще не вернула им краски, и Кэролайн улыбнулась, радуясь, что они выбрали самую старую и спокойную кобылу. Свадьбу назначили на октябрь, хотя пока колебались между желанием Кэролайн устроить пышный праздник и желанием Дуайта ограничиться скромным. Она подозревала, что решение Дуайта будет зависеть от того, насколько быстро он придет в форму.

А в Труро преподобный Осборн Уитворт, вновь в прекрасном расположении духа, громко спорил с церковным старостой о пожертвованиях семей, занимающих отдельные скамьи в церкви. Тем временем Морвенна Уитворт, положив руку на плечо падчерицы, смотрела на сад и обмелевшую реку и думала, не лучше ли утонуть прямо в грязи, в настоящей грязи, чем задыхаться в грязи физического отвращения.

А в Фалмуте Дрейк Карн прихрамывая шел по главной улице вместе с Верити Блейми, чтобы встретить ее мужа, чей пакетбот «Кэролайн» бросил якорь в порту час назад. Рука Дрейка была еще перевязана, но плечо заживало, а ладони зажили полностью. Он хорошо питался, чувствовал себя прекрасно и снова начал получать некоторое удовольствие от жизни. В особенности потому что Росс до отъезда обронил, что Морвенна теперь не выйдет замуж за священника из Труро. Даже если Морвенна не для него, эта новость много значила для Дрейка, поскольку он знал, что Морвенне не нравится Уитворт. Теперь жизнь перестала быть для него пыткой. Сейчас она, наверное, в Бодмине, думал Дрейк. Кто знает, может, когда-нибудь он дойдет до Бодмина и повидается с ней? Достаточно просто видеть ее изредка. Дрейк не загадывал ничего большего. Ничего большего не просил...

А в Тренвите Джордж медленно вышагивал по дому с бесстрастным лицом, но все-таки что-то в его мине заставляло слуг скрываться подальше, когда он проходил рядом. В этот чудесный день вся семья находилась на улице, даже старики Чайноветы.

Он убил гадюку. Нанес ей смертельную рану, Джордж это знал. Но стоило убрать ногу с ее шеи, как гадина извернулась и укусила в ступню. И яд начал действовать. Намотав по дому два круга, Джордж медленно поднялся по лестнице и вошел в кабинет. Он запер дверь и сел в любимое кресло. Единственный раз в жизни он чувствовал себя плохо и неуверенно. Яд разливался по венам медленно, но верно. Джордж не знал, сможет ли от него избавиться.

Возможно, он даже погибнет от этого яда. Или погибнут другие. Джордж этого не знал, лишь время покажет действие яда...

А на другом конце дома тетушка Агата боролась за жизнь в полном одиночестве. Люси Пайп сидела на кухне и уж точно не собиралась дергаться на звук колокольчика. Лишь дрозд щебетал в клетке, а Уголек, потревоженный беспорядком в постели, спрыгнул на пол и вылизывал у двери заднюю лапу.

Несмотря на возраст и прочитанную Библию, Агата не особо верила в загробную жизнь и потому с редким упорством цеплялась за жизнь нынешнюю, пытаясь собрать последние силы, чтобы увидеть завтрашний день. С годами она перестала заглядывать далеко вперед. Марафонские дистанции юности укорачиваются и сужаются с барьерами старости. Если она доживет до завтра, то поставит следующую цель. Главное — это контроль: успокоить сердцебиение, отрегулировать дыхание, дать отдохнуть разуму. Позабыть о злости и разочаровании, сосредоточиться только на одном — на необходимости сделать следующий вдох, просто выжить.

Но время бежало слишком быстро. Шок от этого разоблачения и переполняющая ее ярость в две минуты сожрали последнее топливо старого тела. Это было не просто недомогание, а нечто более серьезное, Агата это знала. Сейчас нельзя заболеть, ведь через несколько минут отец поведет ее на праздник. Наконец-то будут танцы и несколько партий виста. Нужно совладать с бунтующим желудком, мама говорит, что в семнадцать лет уже пора этому научиться. Нужно встать. Агата попыталась пошевелить ногами и не смогла. Она перестала их чувствовать. Она завыла от ужаса и шевельнула рукой. Хотя бы это ей удалось.

В комнате стоял гроб. Приторно пахло цветами и разложением. Она много таких навидалась. А этот чей? После смерти все выглядят спокойными, но как-то съеживаются, перед тем как приколотят крышку. Все они уже умерли.

Агата поднесла руку к глазам и смахнула пелену вместе с гробом. Комнату затопил теплый солнечный свет, дарующий жизнь. Но только не ей. Нежный благоухающий ветерок, тени от шелестящих листьев, щебетание птиц — всё это могло бы помочь, но только не в этот раз. Осталось всего пять дней до ее совершеннолетия, и все так разочарованы, что она не выросла красавицей. Некоторые, к примеру тетя, говорят, что ей недостает живости. Но Джордж Венеблс считает по-другому. Джордж Венеблс произнес так много красивых слов. Но почему он не позволил ей устроить прием в честь дня рождения?

Смерть как поднимающийся прилив дюйм за дюймом погружала тело в сон. Вскоре Агата не чувствовала живота, потом прекратилось и дыхание. Она больше не ловила воздух ртом, он не был ей нужен. В последний раз перед надвигающимся концом разум снова прояснился. Что она сказала? Что за беду она накликала и на кого? Ей не хотелось навредить Элизабет. Что она сказала?

Кровать дрогнула — на нее снова прыгнул Уголек. Голова Агаты упала на край подушки. Сделав огромное усилие, она снова подняла голову прямо. На миг ей стало лучше, но потом свет начал меркнуть, теплый, молочно-желтый свет солнечного дня. Потолочные балки потускнели и расплылись в тумане. Агата не могла закрыть рот. Она пыталась, но ничего не вышло. Язык онемел. Но одна рука еще шевелилась. Уголек ткнулся в нее носом и стал лизать шершавым языком. Это шершавое прикосновение отдалось через пальцы в мозг. Больше она ничего не чувствовала. Пальцы на мгновение двинулись по шерсти. Помоги мне, удержи меня, говорили они. Потом спокойно и наконец-то мирно, покорившись более сильной воле, чем ее собственная, Агата открыла глаза и покинула этот мир.



Группа переводчиков «Исторический роман»

Книги, фильмы и сериалы

https://vk.com/translators_historicalnovel

Будем рады, если вы поблагодарите нас за перевод:

Яндекс Деньги:

410011291967296

WebMoney:

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377



Глава двенадцатая | Затмение | Примечания