home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




Глава шестая


Джон Скалли и Прайс Льюис ни в чем не сознались, даже когда в их одежде обнаружили вшитые документы, изобличившие бы и святого. У англичанина Льюиса нашли карту Ричмонда, на которой был набросан план новых оборонительных укреплений, сооружаемых генералом Ли, с заштрихованными отметками в местах предполагаемых редутов и штерншанцeв [14].

Приложенная к набросанной карте пояснительная записка требовала подтвердить предположения и оценить состояние артиллерии, задействованной в новых укреплениях. Джон Скалли, низкорослый ирландец, имел при себе незапечатанное письмо, адресованное почетному секретарю Общества снабжения армии Конфедерации библиями и подписанное майором армии США Джеймсом Старбаком, обращавшимся в письме к неизвестному адресату как к брату во Христе.

Письмо гласило, что приложенным директивам можно верить, а эти директивы требовали полного и текущего перечня войск Конфедерации под командованием генерала Магрудера и особо тщательного доклада о количестве войск, находящихся в городах, гарнизонах и фортах между Ричмондом и Йорктауном.

Поставленный перед фактом обнаружения зашитым в подкладке его куртки письма, Джон Скалли клялся, что купил эти вещи у маркитанта за городом и понятия не имел, что это письмо означало. Он улыбнулся, ведущему допрос майору:

- Мне жаль майор, очень жаль. Я помог бы вам, если б это только было в моих силах.

- К черту твою помощь.

Майор Александер был высоким плотным мужчиной с кустистыми бакенбардами и выражением постоянного возмущения на лице.

- Если не заговоришь, - припугнул он Скалли, - мы тебя повесим.

- Вы этого не сделаете, майор, - возразил Скалли, - учитывая, что я гражданин Великобритании.

- К черту Британию.

- Обычно я бы с вами согласился, да, согласился бы, но в данную минуту, майор, я всего лишь ирландец, который на коленях благодарит Бога за то, что тот сделал его британцем, - Скалли ангельски улыбался.

- Твое британское подданство тебя не защитит. Тебя повесят! - угрожал Александер, но Скалли всё равно не заговорил. На следующий день пришли известия о прорыве янки линий обороны у Форта Монро.

На полуостров прибыл генерал Макклелан, и теперь вся Виргиния знала, откуда грянет гром небесный. Грозная армия продвигалась к слабым укреплениям, протянувшимся от Йорктауна до острова Малберри.

- Еще месяц, - заверял Прайс Льюис Джона Скалли, - и нас спасут. Мы станем героями.

- Если до этого нас не повесят, - ответил Джон Скалли, перекрестившись.

- Не повесят. Они не посмеют.

- Не слишком в этом уверен, - Скалли утрачивал свою решимость.

- Они не посмеют! - настаивал на своем Прайс Льюис. Но на следующий же день в тюрьме был созван армейский трибунал, на который представили карту ричмондских укреплений и письмо, адресованное почетному секретарю Общества снабжения армии Конфедерации библиями.

Улики перевесили все сомнения, которые трибунал испытывал из-за подданства пленников, и менее чем через час после начала заседания суда председатель приговорил узников к смерти. Скалли неожиданно задрожал от страха, а высокий англичанин просто презрительно усмехнулся судьям.

- Вы не посмеете это сделать.

- Увести их! - подполковник, председательствовавший на трибунале, ударил по столу рукой. - Вас подвесят, как собак!

Скалли вдруг почувствовал совсем рядом взмахи крыльев ангела смерти.

- Мне нужен священник! - обратился он к майору Александеру - Ради Бога, майор, приведите мне священника!

- Заткнись, Скалли! - прикрикнул на него Прайс Льюис. Англичанина быстро увели по коридору в камеру, а Джона Скалли поместили в другую комнату, куда майор Александер принес ему бутылку дешевого виски.

- Так не положено, Джон. Но я подумал, это скрасит тебе последние часы.

- Вы не посмеете! Вы не можете нас повесить!

- Послушай! - прервал его Александер, и в тишине Скалли мог различить стук молотков. - Виселицу достроят к утру, Джон, - тихо произнес Александер.

- Нет, майор, пожалуйста.

- Его зовут Линч, - продолжал Александер. - Это должно тебя порадовать, Джон.

- Порадовать меня? - поразился Скалли.

- Разве тебя не обрадует, что тебя повесит другой ирландец? Кстати, старик Линч отнюдь не мастер своего дела. Он слегка намудрил с последними двумя. Один черномазый помирал минут двадцать, и зрелище было не из приятных.

Боже мой, совсем не из приятных. Он дергался и обмочился, а при дыхании издавал такой звук, словно наждаком глотку царапало. Ужас, - покачал головой Александер.

Джон Скалли перекрестился, а потом закрыл глаза и молил Бога придать ему сил. Он будет сильным и не предаст доверия Пинкертона.

- Священник - вот всё, что мне нужно, - настаивал он.

- Если ты заговоришь, Джон, завтра утром тебя не повесят, - искушал его Александер.

- Мне нечего сказать майор, я буду говорить только со священником, - храбро держался своего Скалли.

В ту ночь в новую камеру Джона Скалли пришёл очень старый священник. Впрочем, он сохранил отличную шевелюру, и его длинные белые волосы ниспадали ниже воротника сутаны.

У него было смуглое лицо, словно он провёл всю жизнь, миссионерствуя в тропиках. Лицо аскета, доброе, не лишенное проблесков абстрактного интеллекта, наводивших на мысль, что помыслы его уже давно перешли в высший и лучший из миров. Он примостился на кровати Скалли и извлек из чемодана потертую мантию.

Поцеловав вышитую узорами полоску материи, он надел ее на свои худые плечи и перекрестил пленного.

– Мое имя отец Малруни, - представился он, - я из Голуэя. Мне сказали, ты хочешь исповедаться, сын мой?

Скалли встал на колени.

- Простите меня, отец, ибо я согрешил, - он перекрестился.

- Продолжай, сын мой, - у отца Малруни был глубокий ясный голос, как у человека, проповедующего грустные вещи в больших залах. - Продолжай, - тихо и утешающе повторил Малруни своим чудным низким голосом.

- Должно быть, лет десять прошло с момента моей последней исповеди, - начал Скалли, и затем его прорвало, он выплеснул весь список своих прегрешений.

Отец Малруни, слушая, закрыл глаза, единственным признаком того, что он не спит, было легкое постукивание одного из его длинных, костлявых пальцев по изящному распятию из слоновой кости на простой железной цепи, висящему на его шее.

Пару раз он кивнул, пока Скалли перечислял свои презренные грехи: падшие девицы, с которыми он предавался пороку, данные им клятвы, украденные безделушки, ложь, пренебрежение церковными службами.

- Моя мать всегда говорила, что я плохо кончу, да, именно так и говорила, - ирландец почти рыдал, закончив свою речь.

- Успокойся, сын мой, успокойся, - голос священника был сухим и тихим, но в то же время успокаивал. - Ты раскаиваешься в своих грехах, сын мой?

- Да отец, о Господи, да, - Скалли принялся рыдать. Он подался вперед, положив голову на руки, которые, в свою очередь, покоились на коленях у священника.

На лице отца Малруни не отразилось никакой реакции на ужас и раскаяние Скалли; он слегка поглаживал своими длинными пальцами голову ирландца и осматривал белую камеру с фонарем и зловещим решетчатым окном.

По лицу Скалли бежали слезы, образовав мокрое пятно на выцветшей и потертой сутане Малруни.

- Я не заслуживаю смерти, отец, - сказал Малруни.

- Так почему же они собираются повесить тебя, сын мой? - спросил Малруни и продолжил гладить короткие черные волосы Скалли.

- Что ты совершил, сын мой? - спросил священник своим печальным добрым голосом, и Скалли рассказал, как Аллен Пинкертон попросил Льюиса и Скалли отправиться на юг, на розыски пропавшего агента, лучшего агента северян, и как Пинкертон убедил их, что являясь британскими подданными, они будут ограждены от всех обвинений мятежников, и тем не менее, несмотря на эти заверения, их приговорили к повешению военным трибуналом.

- Конечно же, ты не заслуживаешь смерти, сын мой, - с возмущением в голосе произнес Малруни. - Всё, что ты совершил, было лишь попыткой помочь друзьям. Разве не так? - его пальцы унимали страхи Скалли.

- А ты смог найти своего друга? - ирландский акцент отца Малруни усилился во время исповеди.

- Да, отец, причиной его исчезновения оказалась болезнь. Он скверно себя чувствует, действительно скверно. У него обострился ревматизм. Он должен был жить в отеле "Баллард Хаус", но переехал, и нам понадобилось дня два, чтобы его разыскать, но бедняга теперь в отеле "Монументаль", и одна из женщин Пинкертона там за ним присматривает.

Малруни успокаивал Скалли, который ужасно коверкал слова.

- Бедняга, - сказал Малруни. - Так говоришь, он болен?

- Едва передвигается. Ужасно болен, просто ужасно.

- Назови мне его имя, сын мой, чтобы я мог за него помолиться, - мягко вымолвил Малруни, но потом священник уловил колебание Скалли и с легкой укоризной похлопал пальцами.

- Это исповедь сын мой, а тайны исповеди уходят в могилу вместе с священником. Всё, что ты здесь скажешь, сын мой, останется в тайне между нами и всемогущим Господом. Так назови мне имя, чтобы я мог помолиться за беднягу.

- Уэбстер, отец, Тимоти Уэбстер. Он всегда был настоящим разведчиком, не то что мы. Мы с Прайсом всего лишь оказали услугу Пинкертону, поехав на его поиски! Вот Уэбстер - настоящий разведчик. Он лучший из здешних агентов!

- Я помолюсь за него, - сказал Малруни. - А женщина, которая присматривает за беднягой, как ее зовут, сын мой?

- Хетти, отец, Хетти Лоутон.

- Я помолюсь и за нее, - ответил Малруни. - А майор, здесь в тюрьме, как его зовут? Александер? Он сказал, что вы везли с собой письмо?

- Мы должны были всего лишь доставить письмо, если бы не смогли найти Уэбстера, отец, - объяснил Скалли, описав доску объявлений в вестибюле церкви Святого Павла, где письмо следовало спрятать под идущей крест-накрест лентой. - Что же плохого, отец, в доставке письма в церковь?

- Абсолютно ничего, сын мой, абсолютно, - согласился Малруни, заверив испуганного заключенного, что это была хорошая исповедь.

Он мягко поднял голову Скалли, велев ирландцу искренне покаяться и четырежды прочитать Аве Марию, затем отпустил ему грехи на торжественной латыни, после этого пообещав добиться у властей Конфедерации помилования для Скалли..

- Но ты знаешь сын мой, как редко прислушиваются они к нам, католикам. Или к ирландцам. Эти южане такие же мерзавцы, как англичане, вот они кто. Совсем нас не любят.

- Но вы попытаетесь? - Скалли с отчаянием заглядывал в добрые глаза священника.

- Я постараюсь, сын мой, - ответил Малруни, а потом благословил и осенил Скалли крестным знамением.

Отец Малруни медленно вернулся в управление тюрьмы, где майор Александер ожидал его вместе с худым очкастым лейтенантом.

Ни один из офицеров не проронил ни слова, пока отец Малруни снимал с себя мантию и стягивал через голову сутану, оставшись в стареньком, но отлично скроенном темном костюме.

На столе стояла чаша с водой, и старик принялся мыть руки, словно хотел избавить пальцы от длительного соприкосновения с волосами Скалли.

- Человек, который вам нужен, - человек, называвший себя отцом Малруни, заговорил с акцентом, не имеющим ничего общего с ирландским, напротив, с чисто виргинским выговором, - Тимоти Уэбстер. Вы найдете его в отеле "Монументаль". Он болен, так что не доставит вам никаких хлопот. С ним сиделка, Хетти Лоутон. Она тоже из этих подонков, так что заберите и ее.

Старик достал из кармана серебряный портсигар и извлек оттуда тонкую пахучую сигару.

Лейтенант -очкарик подался вперед и, схватив со стола свечу, поднес ее к сигаре. Старик прикурил и бросил на лейтенанта злобный взгляд.

- Вы Гиллеспи?

- Да, так точно, сэр.

- Что в сумке, Гиллеспи? - старик кивнул в сторону кожаной сумки, висевшей на плече лейтенанта.

Гиллеспи раскрыл ее, показав латунную воронку и шестигранную бутылку из темно-синего стекла.

- Масло моего отца, - гордо заявил Гиллеспи.

Рот старика скривился.

- Наверно, вы собираетесь применять это масло на узниках?

- С душевнобольными оно чудеса творит, - обиженно ответил Гиллеспи.

- Плевать я хотел на ваших чертовых сумасшедших, - отрезал старик.

- Вы можете испытать их на других узниках, до которых никому нет дела . Но Льюиса и Прайса следует от этого избавить, - его худое аскетическое лицо исказилось гримасой отвращения, он пригладил длинные седые волосы над воротником и взглянул на Александера.

- Боюсь, что политические соображения требуют оставить в живых этих подонков, а то вдруг их смерть разубедит британцев оказывать нам помощь. Но даже британцы не вправе ожидать, что мы будем содержать их в комфорте. Поместите их в негритянский блок, пусть несколько месяцев поработают в поте лица, - вынув сигару он нахмурился и распорядился, чтобы письмо, адресованное почетному секретарю Общества снабжения армии Конфедерации библиями, было оставлено в вестибюле церкви Святого Павла под круглосуточным наблюдением, на случай если шпион за ним придет.

- Но сперва арестуйте Уэбстера.

- Конечно, сэр. - ответил Александер.

Старик вытащил из кармана прекрасное золотое кольцо. Оно было украшено старинным гербом, свидетельством его длинной родословной.

- Дождь еще идет? - спросил он, надев кольцо на палец.

- Да, сэр, идет, - ответил Александер.

- Это задержит наступление янки, не так ли? - ухмыльнулся старик.

Продвижение янки на Йорктаун замедлялось грязью и дождями, но старик осознавал, перед лицом какой ужасной опасности находится Конфедерация.

Времени в обрез, но по крайней мере, этой ночью его трудами был раскрыт еще один шпион, и они даже смогут выйти на предателя, скрывающегося под маской почетного секретаря Общества снабжения армии Конфедерации библиями.

Старику не терпелось найти этого человека и увидеть его раскачивающимся в петле. Он вынул пистолет Дерринджера из кармана сюртука и проверил, заряжен ли он, а потом взял плащ и шляпу.

- Я приду утром лично повидаться с Уэбстером. Доброго дня, джентльмены

Он нахлобучил шляпу на длинные волосы и вышел на улицу, где под дождем его ожидал старинный экипаж с лакированными панелями и позолоченными осями. Раб открыл дверь и примостился на ступеньках экипажа.

С уходом старика Александер облегченно вздохнул, словно почувствовав, что само сосредоточие зла покинуло тюрьму. Затем он вытащил револьвер и проверил, все ли капсюли на месте.

- За работу, - сказал он Гиллеспи. - За работу! Давайте найдем мистера Уэбстера! За работу!

Дождь превратил дороги, ведущие из Форта Монро вглубь Виргинии, в полоски скользкой желтой грязи. Светлые полоски выглядели достаточно прочными, но стоило лошади поставить копыто, как песчаная корка ломалась, обнажая болото клейкой красной грязи.

Отряд кавалерии северян сошел с дороги, направившись на юг под низкими серыми облаками и моросящим дождем. На дворе стоял апрель, на деревьях набухли почки и луга красиво зазеленели, но дул холодный ветер, и кавалеристы ехали с поднятыми воротниками и низко нахлобученными шляпами.

Их командир, капитан, вглядывался в дождь, на случай если подобно серым дьяволам в ночи неожиданно появится кавалерия противника, но к его облечению местность казалась пустынной.

Через полтора часа после того, как они съехали с дороги, патруль вышел из-под укрытия редких тонких сосен, увидев красные рубцы свежевырытой земли, отмечавшее линию укреплений мятежников, растянувшихся от Йорктауна до острова Малберри.

Земляные укрепления не были длинными, а в основном состояли из земляных фортов с тяжелыми пушками, простреливавшими ближайшие участки заболоченных низин.

Капитан повел патруль на юг, каждые сто ярдов останавливаясь, чтобы осмотреть в небольшую подзорную трубу укрепления неприятеля.

Полковник настоятельно требовал от своих кавалерийских патрулей попытаться определить, были ли пушки неприятеля настоящими или деревянными, и капитан угрюмо размышлял о том, как, во имя Господа, он должен это исполнить.

- Хотите подъехать к бастиону и постучать по одной из этих пушек, а, сержант? – спросил капитан всадника, ехавшего рядом с ним. Сержант хохотнул и исчез под шинелью, закуривая.

- Как по мне, так пушки настоящие, капитан! – отозвался один из солдат.

- Так же выглядели и пушки в Манассасе, - ответил капитан и подскочил от удивления, когда одна из далеких пушек неожиданно выстрелила. Дым из ее поднялся на тридцать ярдов от амбразуры, а из самого центра дымового облака высунулся язычок пламени. Снаряд, очевидно, длинный железный цилиндр или круглое ядро, разорвался среди зеленеющих деревьев прямо позади патруля.

- Ублюдки, - выругался сержант и рванул назад. Никого из кавалеристов не задело, но то, как они резко прибавили скорости, вызвало насмешки далеких артиллеристов-южан.

Через полмили капитан набрел на небольшой холм, который выдавался на несколько футов над плоской заболоченной местностью. Он повел своих людей на вершину холма, где они спешились, а капитан обнаружил дерево с удобным подножием, куда он мог прислонить подзорную трубу.

Отсюда ему открылся вид на два редута повстанцев и на заболоченный участок, где глубоко в тылу мятежников ярко цвели гиацинты можно было различить дорогу, бегущую среди редких, погруженных в тень сосен.

По этой дороге шли войска, точнее, пробирались по грязным обочинам дороги . Он сосчитал их, роту за ротой, и понял, что видит целый батальон мятежников, шагающих на юг.

- Прислушайтесь, сэр, – сержант подошел, встав рядом с капитаном.

- Вы слышите это, сэр?

Капитан опустил воротник и, усиленно прислушавшись, уловил разносившийся в холодном воздухе звук далекого горна. Звук был слабым и очень далеким.

Одна труба звала, другая отвечала ей, и теперь, когда капитан обратил свой слух к этим эльфийским нотам, ему показалось, что вся болотистая местность наполнилась этими звуками.

- Да там полно этих сволочей, - вздрогнув, произнес сержант, словно призрачные звуки предвещали появление таинственного врага.

- Мы видели всего лишь один батальон, - возразил капитан, но затем на дороге появилась очередная колонна серомундирников. Наблюдая в подзорную трубу, он насчитал еще восемь рот.

- Два батальона, - сказал он, но не успел он договорить, как появился третий.

Кавалерия простояла на холме два часа, и за это время капитан рассмотрел восемь батальонов мятежников, идущие на юг. Один из оптимистичных слушков утверждал, что у южан было всего лишь двадцать батальонов для защиты укреплений Йорктауна, но здесь, в пяти милях к югу от знаменитого города, капитан видел, как проходил батальон за батальоном. Противник, очевидно, был намного сильнее, чем на то надеялись оптимисты.

Кавалерия вернулась в седло к полудню. Капитан последним покинул холм. В последний момент он обернулся и заметил еще один батальон, появившийся из дальнего леса.

Он не остался, чтобы подсчитать солдат, а отправился с вестями на восток, через поросшие клевером заболоченные луга и мимо мрачных домов, где угрюмые люди смотрели, как проходят враги.

Все патрули кавалерии северян вернулись с идентичными сведениями о внушительных передвижениях войск позади линии обороны мятежников и о настоящих пушках на свежевырытых земляных укреплениях. Выслушав доклады, Макклелан поежился.

– Вы были правы, - сказал он Пинкертону. – Нам противостоят по крайней мере семьдесят тысяч человек, может, даже сто тысяч!

Генерал занял уютное жилище коменданта Форта Монро, откуда ему открывался вид на интенсивное движение кораблей, перевозящих его армию из Александрии на юг.

Теперь эта армия была готова к боевым действиям, и Макклелан надеялся устроить молниеносный бросок на Ричмонд, маневр, который прорвет хрупкие укрепления, защищающие Йорктаун, но сегодняшние кавалерийские рекогносцировки означали, что никакого неожиданного прорыва не будет.

Захват Йорктауна и Ричмонда придется вести по-старинке тяжело, с осадными орудиями, терпением и контр-апрошами [15].

Его ста двадцати тысячам солдат придется подождать, пока будут сооружены осадные редуты и по кошмарным дорогам перевезены тяжелые осадные орудия из Форта Монро.

Досадная задержка, но Пинкертон предупредил его, что оборонительные укрепления мятежников вопреки всем ожиданиям обороняются гораздо лучше, чем кто-либо ожидал, и генерал поблагодарил начальника своей Секретной службы за своевременные и точные разведданные.

Тем временем позади земляных укреплений мятежников единственный батальон солдат из Джорджии, девять раз продефилировавший по одному и тому же участку грязной дороги и возвращавшийся назад всё тем же маршрутом по лесу, прежде чем опять тащиться по дороге, дрожал в сумерках и ворчал, что время потрачено зря.

Они присоединились к армии, чтобы устроить янки сущий ад, а не ходить чертовыми кругами, слушая серенады затаившихся среди деревьев горнистов.

Теперь они разожгли в пустынном лесу костры и гадали, прекратится ли когда-нибудь дождь. Они чувствовали себя покинутыми, и неудивительно, ведь в радиусе трех миль не было ни одного другого пехотного батальона. В действительности, всего лишь тринадцать тысяч человек растянулись по всему заболоченному полуострову, и эти тринадцать тысяч должны были остановить самую большую армию, когда-либо собранную в Америке.

Неудивительно, что солдаты из Джорджии дрожали и ворчали, что целый день под дождем разыгрывали из себя чертовых идиотов.

Сумеречный лес был наполнен пронзительным щебетанием птиц. Звук разительно отличался от щебета тех же птиц в Джорджии, но солдаты, весь день ходившие кругами, были деревенскими парнями и отлично знали, какая птица устроила такой концерт в вечернем лесу.

Знал это и генерал Магрудер, и он-то улыбался этим звукам, потому что провел эти дни, пытаясь одурачить янки, заставить их поверить, что им противостоит огромное войско, хотя на самом деле линию обороны защищали ничтожные силы.

Магрудер заставил своих солдат целый день маршировать туда и обратно, устроив демонстрацию силы, и теперь под вечерним дождем он надеялся, что эта птица оплакивает не его душу, а душу Макклелана. Потому что в ночи заливался пересмешник.

Дождь, казалось, никогда не прекратится. Вода мчалась по канавам Ричмонда к тому месту, где река вспенивала свои воды, сливаясь со стоками сталелитейных заводов, табачных фабрик, кожевенных мастерских и скотобоен.

По улицам сновали немногочисленные жители под черными зонтами. В зале, где Конгресс Конфедерации обсуждал поощрительные меры для разработки искусственной селитры для производителей пороха, даже в полдень горели метановые лампы.

Голосам в зале приходилось перекрикивать звуки дождя. Большинство конгрессменов внимательно слушали, некоторые спали, а остальные потягивали виски, которое продавали аптеки под видом медикаментов, чтобы оно не подпадало под запрет на спиртные напитки, наложенный на город.

Некоторых конгрессменов беспокоило то, что приближение армии янки к Йорктауну превратит все эти дискуссии в бесполезную болтовню, но никто не осмеливался высказать эту мысль вслух.

В последнее время слишком часто возникали пораженческие настроения; слишком много прибрежных фортов было захвачено флотом янки и слишком многое указывало на то, что Конфедерацию окружил безжалостный враг.

Салли Траслоу, идущую рука об руку со Старбаком, совершенно не беспокоили ни янки в семидесяти милях, ни дождь. Салли приводила в восторг мысль о чаепитии в респектабельном доме, по случаю чего она надела черное закрытое платье с длинными рукавами и всего лишь с парой нижних юбок вместо полноценного кринолина

Она отказалась от всей косметики, только припудрилась и слегка подвела глаза.

Салли и Старбак бежали вниз по Франклин-стрит, наполовину защищенные зонтом в руках у Старбака, а потом укрылись в дверях булочной на углу Второй улицы, пока не показалась конка. Они втиснулись в не и заплатили за проезд до кладбища Шокоу.

- Может, они не пойдут в такую погоду в госпиталь? - предположила Салли. Она прижалась к Старбаку в мокром переполненном вагоне и смотрела на дождь через грязное стекло.

- Плохая погода не помеха добрым делам, - строго заметил Старбак.

Он не предвкушал ничего хорошего от этого дня и вечера, и даже полная энтузиазма Салли не могла примирить его со встречей с миром, который, как он думал, он оставил в далеком прошлом в Бостоне.

И всё же он не мог лишить Салли этой радости, и потому решил стерпеть все неудобства, какие мог доставить этот день, хотя по-прежнему не понимал, почему Салли так обрадовало приглашение Адама.

Едва ли это знала и сама Салли, хотя и осознавала,что Гордоны были семьей, а она смутно ощущала, что никогда не была членом семьи, во всяком случае, самой непримечательной, обычной семьи.

Она была дочерью конокрада и его женщины, двух переселенцев, возделывавших клочок твердой земли на высокогорье, а теперь стала шлюхой, причем и достаточно сообразительной, чтобы осознавать, что может взобраться добиться исполнения своих честолюбивых желаний, стоило ей только понять настоящую ценность предлагаемых ею услуг, но она также знала, что никогда не сможет стать частью простого, непритязательного и честного общества.

Салли, в отличие от Старбака, сентиментально считала, что наградой успеха является заурядность. Она выросла изгоем и стремилась к респектабельности, Старбак же вырос в приличной семье и получал удовольствие от того, что превратился в мятежника.

Джулия и миссис Гордон встретили их в узкой прихожей, где едва хватало места, чтобы снять мокрые плащ и шинель и повесить их на стойку с зеркалом, которую Старбаку и Салли пришлось обогнуть, чтобы войти в гостиную.

Весенний день был достаточно холодным, чтобы оправдать огонь в маленьком обитом железом камине, хотя кучка пылавших углей была так мала, что жар едва проникал за незамысловатую железную решетку.

Пол был застелен полосками крашеных хлопчатобумажных половиков, коврами для бедных, но всё вокруг сияло чистотой и пахло мастикой и щёлоком, что наводило Старбака на мысль, что именно привлекло Адама в дочери этой семьи, где всё указывало на честную бедность и простые ценности.

Сам Адам стоял возле рояля, другой молодой человек находился у окна, а преподобный Джон Гордон, миссионер, грелся возле маленькой кучки дымящихся угольков.

- Мисс Ройял! – поприветствовал он Салли с набитым пирогом ртом. – Простите меня, дорогая, – он вытер руку о подол рясы, поставил чашку с блюдцем на каминную полку и наконец протянув руку в знак приветствия. - Очень рад знакомству с вами.

- Сэр, - ответила Салли, растеряно опустившись в реверансе, вместо того чтобы пожать протянутую ей руку. В своем доме она знала, как встречать генералов и сенаторов, могла свести с ума самых видных докторов города и высмеивать остроты адвокатов, но здесь, перед лицом благопристойности, утратила всю свою уверенность.

- Очень рад знакомству с вами, - с искренней учтивостью повторил преподобный Джон Гордон.

- Уверен, вы знакомы с майором Фалконером? Так позвольте мне представить вам мистера Калеба Сэмуорта. А это мисс Виктория Ройял.

Салли, улыбнувшись, снова присела в реверансе и отошла в сторону, чтобы освободить место для Старбака, миссис Гордон и Джулии.

Последовали новые приветствия, а потом бледная и робкая горничная внесла очередной поднос с чашками чая, и миссис Гордон занялась чайником и ситечком.

Все единодушно решили, что погода стоит ужасная, самая что ни на есть худшая весна на памяти ричмондцев, а об армии северян, которая находилась где-то к востоку от города, никто не упомянул.

Преподобный Джон Гордон был тощим коротышкой с очень розовым лицом и лысиной, обрамлённой белыми пушистыми волосами. Другой мужчина спрятал бы столь безвольный подбородок под окладистой бородой, но миссионер брился начисто, похоже, его жене не нравились бородачи.

Как бы то ни было, миссионер выглядел таким мелким и беззащитным, а миссис Гордон - такой внушительной, что Старбак пришёл к выводу: именно она, а не он правит сим тесным курятником.

Миссис Гордон разлила чай и справилась у мисс Ройял о здоровье её тети. Салли ответила, что тётушке ни лучше, ни хуже, и тут, к большому её облегчению, вопрос о тёткиной болезни оставили в покое.

Миссис Гордон объяснила присутствие Калеба Сэмуорта тем, что он является владельцем фургона, на котором все они отправятся в госпиталь Чимборасо. При упоминании своего имени Калеб улыбнулся и уставился на Салли так, как умирающий от жажды может смотреть на далекий, но недосягаемый источник прохладной воды. Фургон, пояснил он, принадлежит его отцу.

– Вы, возможно, слышали о нас? "Сэмуорт и сын, бальзамировщики и гробовщики"?

- Увы, нет, - ответил Старбак.

Адам и оробевший Сэмуорт пригласили Салли посидеть вместе с ними у окна. Адам отодвинул большую кучу полотняных мешков, которые дамы этого дома, как и все ричмондские женщины, сшивали изо всех клочков старой материи, какую только могли найти.

Эти мешки относили на новые земляные укрепления Бабули Ли, наполняя их песком, хотя сколько времени эти укрепления могли противостоять полчищам северян, рвавшимся вперед от Форта Монро, никто сказать не мог.

- А вы присядьте здесь, мистер Старбак, - предложил преподобный Джон Гордон, поставив рядом с собой стул, а потом пустился в долгие сетования на проблемы, которые выход южных штатов из союза навлек на Американское общество распространения Писания среди бедных.

- Наша штаб-квартира, как вы понимаете, находится в Бостоне.

- Мистер Старбак прекрасно знает, где находится штаб-квартира общества, Гордон, - заметила миссис Гордон со своего престола, позади чайного подноса. – Он бостонец. Его отец даже является попечителем этого общества, не так ли, мистер Старбак?

- Да, это так.

- Один из попечителей, - подчеркнуто добавила миссис Гордон, - который в течении многих лет уменьшал жалование миссионеров.

- Матушка, - робко упрекнул свою жену преподобный Джон Гордон.

- Нет, Гордон! - миссис Гордон было не просто прервать. - Пока Господь позволяет мне говорить, я буду говорить, да, буду. Выход южных штатов для нас - просто благословение, потому что мы освободились от наших попечителей-северян. Господь, безусловно, так и намеревался поступить.

- У нас не было никаких вестей от правления в течение девяти месяцев! - обеспокоено пояснил преподобный Джон Гордон Старбаку.

- К счастью, затраты миссии оплачиваются местным населением, хвала Господу, но это тревожит, мистер Старбак, очень тревожит. Есть неоплаченные счета, некоторые отчеты завершены лишь наполовину, а посещения так и не сделаны. Это всё неправильно!

- Это Божье провидение, Гордон, - поправила супруга миссис Гордон.

- Будем надеяться, что так, матушка, будем надеяться, - преподобный Джон Гордон вздохнул и откусил кусок сухого и рассыпчатого фруктового кекса.

- Так значит, ваш отец - преподобный Элиял Старбак?

- Да, сэр, он самый.

Старбак прихлебывал чай, пытаясь в то же время не скривиться от его горького вкуса.

- Великий слуга Господа, - довольно хмуро заключил Гордон. - С крепкой верой в Господа.

- Но слепой ко всем нуждам миссионеров общества! - язвительно заметила миссис Гордон.

- Простите меня, но я нахожу странным, что вы носите форму южан, мистер Старбак, - робко произнес преподобный Джон Гордон.

- Уверена, мистер Старбак делает богоугодное дело, Гордон, - миссис Гордон, которая в той же мере нашла выбор Старбака необъяснимым при встрече возле церковной лавки, теперь решила оградить своего гостя от сдержанного любопытства супруга.

- Да, и в самом деле, - поспешно согласился миссионер. - Но всё равно, всё это очень прискорбно.

- Что в этом прискорбного, сэр? - спросил Старбак.

Преподобный Джон Гордон беспомощно развел руками.

- Семьи разделены, страна расколота надвое. Так печально

- Всё было бы менее печально, если бы северяне просто увели свои войска и оставили нас в покое, - заявила миссис Гордон. – Разве вы не согласны со мной, мисс Ройял?

Салли, улыбнувшись, кивнула.

– Да, мэм.

- Они не отступят, - мрачно сказал Адам.

- Ну тогда нам просто придется намять им бока, - выпалила Салли.

- Я тут подумала, – Джулия наиграла на пианино легкую мелодию, вмешавшуюся в неожиданное удивление, охватившее всех присутствующих после слов Салли, - что, может, сегодня в палате мы не будем распевать мрачные церковные песни, отец?

- Ну конечно же, моя дорогая, конечно же, - ответил тот. Он объяснил Салли и Старбаку, что откроет службу в палате несколькими гимнами и молитвой, а потом один из присутствующих прочтет отрывок из Писания. - Может, мисс Ройял хочет прочесть священное Писание? - предложил он.

- Ой, нет, сэр, нет, - Салли знала, что один раз уже напортачила, и покраснев, отклонила предложение. Она училась читать, и в прошлом году продвинулась настолько, что могла уже с удовольствием читать, но не была уверена в своем умении читать вслух.

- Вы прошли обряд причастия, мисс Ройял? - подозрительно поинтересовалась миссис Гордон, пристально взглянув на гостью.

- Обряд причастия, мадам?

- Вы омыли одежды свои кровью агнца? Вы впустили в свое сердце Христа? Ваша тетушка, несомненно, вверила вас Спасителю?

- Да, мэм, - робко ответила Салли, понятия не имея, что имела в виду миссис Гордон.

- Буду рад почитать для вас, - вмешался Старбак, обращаясь к преподобному Джону Гордону.

- Мистер Сэмсуорт отлично читает священное писание, - вставила миссис Гордон.

- Может, вы, Калеб, почитаете Писание? - спросил преподобный Джон Гордон, - а потом, - он повернулся к своим гостям, чтобы еще раз объяснить порядок службы, - мы проведем время в чтении молитв и закона Божьего. Я призову людей узреть спасительную благодать Господа, и мы споем очередной гимн, а я скажу несколько слов, прежде чем мы завершим свое богослужение последним гимном и благословением. Затем мы уделим пациентам время для личных бесед и молитв. Иногда им требуется наша помощь в написании писем. Уверяю вас, я буду весьма признателен - он улыбнулся сперва Салли, а потом Старбаку - за вашу помощь.

- И нам потребуется помощь в раздаче сборников церковных гимнов.

- С удовольствием, - тепло отозвалась Салли, и к удивлению Старбака она действительно наслаждалась беседой, когда разговор перешел к обыденным темам, ее чистый смех звучал по всей комнате. Миссис Гордон неодобрительно нахмурилась, заслышав смех, но Джулия явно получала удовольствие в обществе Салли.

В пять часов болезненного вида горничная убрала чайные подносы, после чего преподобный Джон Гордон произнес слова молитвы, в которой просил Господа щедро благословить вечернее богослужение, и Калеб Сэмуорт запряг фургон, стоявший во дворе, на углу Черити-стрит.

Фургон был покрашен черной краской и затянут черным брезентом, державшимся на обручах. Вдоль каждой стороны фургона шли скамейки, а в центре протянулась пара блестящих рельс.

- Сюда кладут гроб? - спросила Салли Калеба, помогавшего ей взобраться на ступеньки, встроенные в складной задний бортик фургона.

- Так и есть, мисс Ройял, - ответил он.

Салли и Джулия разделили место с Адамом, тогда как Старбак уселся рядом с преподобным и миссис Гордон, а Калеб Сэмуорт, закутанный в непромокаемый плащ, взобрался на козлы

Катафалку потребовалось двадцать минут чтобы добраться до холма, где стояли недавно построенные госпитальные бараки, разбросанные по всему газону парка Чимборасо. Неясный и тусклый желтоватый отсвет ламп пробивался сквозь множество маленьких окон.

Легкий туман угольного дыма витал под дождем над просмоленной крышей сарая. Участников миссии высадили за оградой палаты, избранной для сегодняшнего богослужения, и Калеб с Адамом забрали фургон, чтобы привезти госпитальную фисгармонию, пока как Джулия с Салли раздавали сборники церковных гимнов.

Старбак отправился с Адамом.

- Я хотел перекинуться с тобой словечком, - доверительно сообщил он другу, пока повозка гробовщика тряслась по мокрой дороге.

- Ты говорил со своим отцом?

- Не выпало случая, - ответил Адам. Он не смотрел на Старбака, вглядываясь в дождливую ночь.

- Я хочу лишь вернуться в свою роту! - воззвал к нему Старбак.

- Знаю.

- Адам!

- Я попытаюсь! Но это будет нелегко. Я должен выбрать подходящий случай. Отец раздражителен, сам знаешь, - покачал головой Адам. - Почему ты так стремишься сражаться? Почему бы тебе просто не пересидеть войну здесь?

- Потому что я военный.

- Ты хотел сказать, дурак, - раздраженно отозвался Адам, а потом фургон резко накренился, остановившись, и пора было отнести фисгармонию обратно в палату. Деревянный сарай вмещал шестьдесят раненых.

Двадцать больничных коек были установлены вдоль каждой стены, а еще двадцать стояли в два ряда в центре барака. Пузатая печь занимала центральную часть, на ее горячей решетке сгрудились кофейники. Стол сиделок был сдвинут в сторону, чтобы освободить место для фисгармонии.

Джулия нажала на покрытые ковровой тканью педали, сыграв пару хриплых аккордов, словно очищая от паутины язычки инструмента. Преподобный и миссис Гордон обошли койки, пожимая руки и произнося слова утешения. Салли присоединилась к ним, и Старбак заметил, как с ее появлением раненые приободрились.

Ее смех словно наполнил барак светом, и Старбак поймал себя на мысли, что никогда не видел Салли такой счастливой. По всему бараку стояли ведра с водой для смачивания повязок раненых, и Салли, найдя губку, мягко смачивала покрытые темными пятнами бинты.

В палате воняло гниющей плотью и человеческими испражнениями. Несмотря на горевшую печь, было холодно и сыро, и темно, несмотря на полдюжины ламп, висевших на стропилах из свежего дерева.

Некоторые больные находились без сознания, большинство лихорадило, и лишь немногие получили ранения в бою.

- Как только снова начнутся настоящие сражения, - говорил Старбаку сержант, потерявший руку, - тогда вы и увидите, сколько раненых привалит.

Сержант явился на службу с группой других пациентов из соседних бараков, принеся стулья и лампы. Сержанта ранило во время несчастного случая на железной дороге.

- Упал на рельсы - пояснил он Старбаку, - спьяну. Сам виноват, - он оценивающе смотрел на Салли. - Девушка редкостной красоты, капитан, ради такой стоить жить.

Звуки пения привлекли в палату еще больше пациентов и нескольких здоровых офицеров, которые навещали своих друзей и теперь толпились в конце барака.

Некоторые из раненых были северянами, но все голоса постепенно слились в одну мелодию, наполнив палату сентиментальным чувством товарищества, которое заставило Старбака неожиданно затосковать по обществу своих солдат.

Казалось, только одного человека не тронуло пение; это бородатое, бледное и костлявое создание спало, но неожиданно проснулось и в ужасе принялось кричать.

Голоса запнулись, и Салли подошла к больному, притянула его голову к себе и погладила по щеке, Старбак увидел, как затихли дрожащие руки на потертом сером одеяле, покрывавшем его койку.

Худой пациент замолчал, а голоса вновь запели. Старбак наблюдал за игравшей на фисгармонии Джулией и внезапно почувствовал, что его снова влечёт прежняя вера.

Может, все дело было в ярком освещении в или в лицах раненых, которые выглядели так трогательно, умиротворенные тем, что до них донесли слово Божье, или, может, в всепоглощающей красоте Джулии, но Старбака вдруг настигло чувство вины, когда он слушал преподобного Джона Гордона, молившего Господа ниспослать щедрую Божью благодать этим израненным душам.

Манера речи миссионера оказалась мягкой и действенной, и явно более уместной, чем громкие напыщенные тирады отца Старбака, которые тот обычно применял.

Из Писания была выбрана двенадцатая глава книги Екклезиаста, и Сэмуорт читал ее высоким нервным голосом. Старбак следил за отрывком по библии своего брата, которую Адам прислал ему вместе с приглашением на чай.

Слова Писания глубоко запали в душу Старбака.

- И о своем создателе помни с юных дней, - такими словами начинался пассаж, и сбоку Джеймс приписал мелким шрифтом: "Не легче ли быть христианином в старости? Годы приносят мудрость? Молюсь о ниспослании благодати", но Старбак знал, что лишен благодати Божьей, что он грешник, что врата ада разверзлись так же широко, как открытые утробы доменных печей у реки в Ричмонде, и чувствовал ужасающий страх грешника, представшего пред Господом.

- кувшин у ключа, И сломается ворот у колодца, - эти слова внушили ему предчувствие, что умрет он преждевременной смертью, сраженный выстрелом янки, выпотрошенный праведным снарядом мщения, грешник уйдет в свой вечный огненный дом.

Он не слышал большую часть проповеди и большинство торжественных речей, в которых раненые благодарили Господа за благословение. Старбака поглотил темный омут раскаяния.

Он решил после окончания службы переговорить с преподобным Джоном Гордоном. Он выложит все свои грехи пред Господом, и с помощью миссионера попытается вернуть душу на круги своя.

Но как он может когда-нибудь вернуть всё на круги своя? Он поссорился с Итаном Ридли из-за Салли и убил его по причине этой ссоры, только один этот поступок, без сомнения, навлек на его душу вечное проклятие.

Он говорил себе, что это было самообороной, но совесть знала, что это было убийством. Старбак смахнул слезы. Всё - суета, но что есть суета пред лицом вечного проклятья?

Было уже далеко за восемь, когда преподобный Джон Гордон благословил пациентов, а потом, переходя от койки к койке, молился и ободрял людей. Раненые выглядели совсем молодо, даже Старбаку они казались мальчишками.

Появился один из главных хирургов госпиталя, еще в окровавленном переднике, чтобы поблагодарить преподобного Джона Гордона. С хирургом был священник, преподобный доктор Петеркин, являвшийся почетным капелланом госпиталя и вдобавок одним из самых модных священников города. Он заметил Адама и подошел к нему поговорить, а Джулия, прервав музицирование, направилась к Старбаку.

- Как вы находите нашу скромную службу, мистер Старбак?

- Я тронут, мисс Гордон.

- Отец был хорош, правда? Его искренность располагает, - ее обеспокоило выражение лица Старбака, она ошибочно приняла его раскаяние грешника за чувство омерзения, вызванное ужасом палаты. - Это отвращает вас от солдатского ремесла? - спросила Джулия.

- Не знаю. Не думал об этом, - он смотрел на Салли, посвятившую себя заботам о взлохмаченном испуганном человеке, сжимавшем ее руки, словно лишь она могла поддержать в нем жизнь. - Военные не думают о том, что могут оказаться в подобном месте.

- Или еще где похуже, - сухо добавила Джулия. - Здесь есть палаты для умирающих, которым уже нельзя ничем помочь. Хотя мне хотелось бы помочь им.

Она произнесла это с тоской.

- Уверен, у вас это получится, - галантно ответил Старбак.

- Я говорю не просто о посещениях и пении гимнов, мистер Старбак, а о лечении. Но мама даже и слышать об этом не хочет. Она говорит, что я подцеплю лихорадку или что-нибудь похуже. Да и Адам не разрешит мне. Он хочет оградить меня от войны. Вы знаете, что он не одобряет войну?

- Знаю, - ответил Старбак и взглянул на Джулию. - А вы?

- В ней нет ничего, заслуживающего одобрения, - ответила Джулия. - Но всё же признаюсь, я слишком горда, чтобы желать победу северянам. Так что, может, я и сторонница войны. Разве не это чувство заставляет мужчин сражаться? Одна лишь гордость?

- Одна лишь гордость. - согласился Старбак. - На поле сражения тебе хочется доказать, что ты лучше противника, - он вспомнил чувство восторга, когда они ударили по открытому флангу янки у Бэллс-Блафф, панику в рядах синемундирников, вопли, когда враг скатывался с вершины к кровавой, кипевшей от пуль реке. Но затем ощутил вину за эти радостные воспоминания. Врата ада, подумал он, наверняка разверзнутся для него особенно широко.

- Мистер Старбак? - спросила Джулия, встревоженная выражением ужаса на его лице, но прежде чем она успела договорить, Салли внезапно быстро пересекла палату и взяла Старбака под руку.

- Уведи меня отсюда, пожалуйста, - тихо и в спешке произнесла она.

- Сал..., - Старбак запнулся, осознав, что Джулия знала Салли как Викторию. - В чем дело?

- Этот человек, - Салли едва выговаривала слова, даже не потрудившись указать, о ком она вела речь, - меня знает. Пожалуйста, Нат. Уведи меня.

- Уверен, что это не имеет значения, - тихо сказал Старбак.

- Пожалуйста! - прошипела Салли. - Просто забери меня отсюда!

- Я могу чем-то помочь? - озадаченно вмешалась Джулия.

- Полагаю, нам пора идти, - ответил Старбак, хотя проблема заключалась в том, что плащ Салии и его шинель были сложены в конце того барака, где стоял хирург в окровавленном фартуке, и именно хирург опознал Салли и переговорил с преподобным доктором Петеркином, который, в свою очередь, теперь общался с миссис Гордон.

- Пошли, - сказал Старбак, потащив Салли за руку. Он решил бросить одежду, хотя и жаль было потерять прекрасную серую шинель, когда-то принадлежавшую Оливеру Уэнделлу Холмсу. - Вы меня простите? - спросил он Джулию, проходя мимо нее.

- Мистер Старбак! - властно позвала миссис Гордон. - Мисс Ройял!

- Не обращай на нее внимания, - велел Старбак Салли.

- Мисс Ройял! Подойдите сюда! - выкрикнула миссис Гордон, и Салли, ошеломленная этим тоном, повернулась в ее сторону. Адам поспешил в палату, чтобы узнать, в чём дело, а преподобный Джон Гордон поднял глаза, стоя на коленях у койки лихорадочного больного.

- Я поговорю с вами снаружи, - объявила миссис Гордон, направившись к маленькому крыльцу, где в хорошую погоду пациенты могли подышать воздухом, укрывшись под скосом крыши. Салли подхватила свой плащ.

Хирург ухмыльнулся и поклонился ей.

- Сукин сын, - зашипела на него Салли. Старбак вытащил свою шинель и вышел на крыльцо.

- У меня нет слов, - обратилась миссис Гордон к Салли и Старбаку из дождливой темноты.

- Вы хотели со мной поговорить? - дерзко ответила ей Салли.

- Не могу поверить, что вы могли так поступить, мистер Старбак, - миссис Гордон проигнорировала вызов Салли и посмотрела на Старбака. - Вы, воспитанный в благочестивом доме, приобрели столь дурные манеры, что ввели подобную женщину в мой дом.

- Какую женщину? - набросилась на нее Салли. На крыльцо вышел преподобный Джон Гордон и, подчинившись резкому приказу жены, закрыл за собой дверь, но до того Адам и Джулия тоже успели выйти на переполненное крыльцо.

- Возвращайся внутрь, Джулия, - настаивала ее мать.

- Пусть останется! - сказала Салли. - Какую женщину?

- Джулия! - миссис Гордон пронзила взглядом дочь.

- Дорогая матушка, - произнес преподобный Джон Гордон, - может, ты поведаешь нам, что всё это значит?

- Доктор Петеркин, - негодующе заявила миссис Гордон, - только что сообщил мне, что эта женщина... эта женщина..., - она остановилась, не в состоянии подобрать приличное слово, которое могла бы использовать в присутствии дочери. - Джулия! Немедленно вернись внутрь!

- Дорогая! - обратился к ней преподобный Джон Гордон. - И что же это за женщина?

- Магдалина! - выпалила миссис Гордон.

- Она хочет сказать, что я шлюха, преподобный, - с горечью заметила Салли.

- И вы привели ее в мой дом! - вопила миссис Гордон на Старбака.

- Миссис Гордон, - начал он, но не смог прервать тираду, которая изливалась на его голову, словно барабанящий по крыше крыльца дождь.

Миссис Гордон хотела знать, известно ли преподобному Элиялу Старбаку о глубине падения сына и насколько далеко от Божьей благодати он свалился, и как дьявол стал его приятелем.

- Она падшая женщина! - закричала миссис Гордон, - и вы привели ее в мой дом!

- Господь наш общался с грешниками, - попытался слабо возразить преподобный Джон Гордон.

- Но он не подавал им чай! - миссис Гордон невозможно было переубедить. Она повернулась к Адаму. - А что касается вас, мистер Фалконер, то я шокирована вашими друзьями. По-другому просто не скажешь. Шокирована.

Адам бросил на Старбака полный угрызений совести взгляд:

- Это правда?

- Салли - мой друг, - ответил Старбак. - Близкий друг. Я горжусь своим знакомством с ней.

- Салли Траслоу! - воскликнул Адам, наконец-то воскресив в памяти личность мисс Ройял.

- Вы хотите сказать, что знаете эту женщину? - накинулась на Адама миссис Гордон.

- Он меня не знает, - устало отозвалась Салли.

- Я вынуждена поставить под сомнение, являетесь ли вы подходящей парой для моей дочери, мистер Фалконер, - нажимала на Адама миссис Гордон. - Этот вечер - просто провидение Господне, возможно, он показал ваше истинное нутро!

- Я сказала, что он меня не знает! - настаивала Салли.

- Вы ее знаете? - спросил Адама преподобный Джон Гордон. Адам дернул плечами:

- Ее отец когда-то был одним из арендаторов моего. Это было давно. А после этого я ничего о ней не знаю.

- Но вы знаете мистера Старбака, - миссис Гордон еще не вытащила из Адама достаточную долю сожалений. - Вы хотите сказать, что одобряете его знакомства?

Адам посмотрел на своего друга.

- Уверен, что Нат не знает о роде занятий мисс Траслоу.

- Я это знал, - возразил Старбак. - И как я уже сказал, она мой друг, - он обнял Салли за плечи.

- И вы одобряете выбор вашего друга? - миссис Гордон потребовала у Адама ответа. - Одобряете, мистер Фалконер? Потому что я не могу допустить, чтобы моя дочь была связана, хоть и вполне благопристойным образом, с человеком, который общается с приятелем падшей женщины.

- Нет, - ответил Адам, - не одобряю.

- Ты совсем как твой отец, - сказала Салли. - Гнилой изнутри. Если бы у вас, Фалконеров, не было денег, вы бы были хуже собак, - она высвободилась из рук Старбака и выбежала под дождь. Старбак повернулся, чтобы последовать за Салли, но был остановлен миссис Гордон.

- Сейчас вы делаете свой выбор! - предупредила она. - Это вечер выбора между Господом и дьяволом, мистер Старбак!

- Нат! - поддержал миссис Гордон Адам. - Дай ей уйти.

- Почему? Потому что она шлюха? - Старбак почувствовал, как на него накатывает гнев, настоящая ненависть к этим ханжеским свиньям.

- Я сказал тебе, Адам, что она мой друг, а друзей бросать нельзя. Будь вы все прокляты, - он побежал вслед за Салли, нагнав ее у края барака, где грязный склон парка Чимборасо круто сбегал вниз, к Кровавому Ручью, рядом с которым проходили городские дуэли.

- Прости, - сказал он Салли, снова взяв ее под руку. Она шмыгнула носом. Дождь намочил ее волосы и испортил прическу. Она плакала, и Старбак прижал ее к себе, накрыв алой подкладкой своей шинели. Дождь жалил его в лицо.

- Ты был прав, - приглушенно пробормотала Салли. - Нам не следовало туда идти.

- Им не следовало вести себя подобным образом, - ответил Старбак. Салли тихо всхлипывала.

- Иногда я просто хочу быть такой, как все, - выговорила она сквозь слезы.

- Просто хочу иметь дом и детишек, ковер на полу и яблоню в саду. Я не хочу жить, как отец, и не хочу быть тем, кто я сейчас. Только не навсегда. Я просто хочу быть обыкновенной. Ты понимаешь, о чём я, Нат? - она подняла на него глаза, ее лицо освещали огни кузниц, круглосуточно горевшие у реки, на противоположной стороне ручья.

Он погладил ее по мокрому от дождя лицу.

- Понимаю, - сказал он.

- А разве ты не хочешь быть как все? - спросила она.

- Иногда.

- Боже, - она отпрянула от него, вытерла нос и смахнула мокрые волосы со лба.

- Я надеялась, что скоплю достаточно денег, чтобы после войны открыть магазинчик. Ничего особенного, Нат. Галантерея, что-то вроде того. Я коплю деньги, ну знаешь, чтобы быть как все. Не выделяться. Не быть какой-то "мисс Ройял", просто быть, как все. Но отец прав, - встрепенулась она в новом порыве мстительности, - в этом мире люди делятся на два типа. На овец и волков. На овец и волков, Нат, а себя не изменить. А они там все овцы, - она с презрением указала через плечо в сторону бараков.

- И твой приятель тоже. Весь в отца. Он боится женщин, - замечание было на редкость уничижительным.

Старбак снова притянул ее к себе, уставившись через покрытый тенью Кровавый Ручей туда, где на рябой от дождя поверхности воды отражались кузнечные огни. До сего момента он не осознавал, насколько одинок был в этом мире. Изгой. Одинокий волк, сам за себя.

Точно такой же была и Салли. В поисках независимости нарушившая правила благопристойного общества и посему отвергнутая им. Ее никогда не простят, как не простят и Старбака.

Но раз так - значит, он будет сам за себя. Он наплюет на людей, отвергнувших его, став солдатом, лучшим из лучших. Он знал, что его спасение на Юге в этом и заключается - никому не было до него дела, пока он яростно сражался.

- Знаешь, Нат, - произнесла Салли. - Я думала, у меня есть шанс. Знаешь, настоящий шанс, что я смогу быть... хорошей.

Она пылко акцентировала последнее слово.

- Но они не хотят принимать меня в свой мир, правда?

- Тебе не нужно их одобрение, чтобы быть хорошей, Салли.

- Теперь мне плевать. Когда-нибудь они еще будут умолять меня, чтобы я позволила им ступить на мой ковер, вот увидишь.

Старбак улыбнулся в темноте. Шлюха и неудавшийся вояка, они объявили этому миру войну. Наклонившись, он поцеловал мокрую от дождя щеку Салли.

- Надо отвести тебя домой, - сказал он.

- В твою комнату, - ответила Салли. - Работать меня сейчас не тянет.

Где-то внизу на улице тронулся поезд. Пылающий отблеск паровозной топки мерцал среди влажной травы за ручьем. Локомотив тянул за собой вагоны с боеприпасами, предназначавшимися для отправки на полуостров, туда, где тонкая линия обороны мятежников сдерживала целую орду. Старбак довел Салли до дома и уложил в свою постель.

В конце концов, он был грешником, а эта ночь явно не подходила для покаяния. Салли ушла от Старбака только после часа ночи. Так что нагрянувшие солдаты застали Старбака в постели одного.

Спал он как убитый, и потому первым осознанным им признаком вторжения стал треск вышибаемой наружной двери. В комнате было темно.

Он пытался нащупать револьвер под громкий топот на лестнице, и стоило ему наконец потянуть рукоятку из кобуры, как дверь с грохотом распахнулась, и яркий свет фонарей осветил крошечное темное помещение.

- Опустил оружие, парень! Опустил! - все одетые в мундиры солдаты были вооружены винтовками с примкнутыми штыками. В Ричмонде примкнутый штык являлся символом "бандюг" - военных полицейских генерала Уиндера. Старбак, не будучи дураком, послушно выпустил револьвер.

- Ты Старбак? - спросил человек, приказавший опустить оружие.

- Кто вы? - Старбак прикрыл глаза. Комнату освещали три фонаря, и она казалась набитой взводом солдат, не меньше.

- Отвечай на вопрос! - рявкнули на него в ответ. - Ты - Старбак?

- Да.

- Взять его, быстро!

- Да дайте мне хоть одеться, Господи!

- Шевелитесь, ребята!

Двое мужчин схватили Старбака, стащили с кровати и весьма чувствительным и болезненным толчком приставили к стене, с которой потихоньку сыпалась штукатурка.

- Накиньте на него одеяло, ребята, а то даже лошади покраснеют. Капрал, наручники на него!

Зрение Старбака привыкло к свету, и он разглядел старшего офицера - капитана с темной бородой и широкой грудью.

- Да какого дьявола..., - запротестовал было Старбак, когда капрал извлек кандалы и цепи, но удерживавший Старбака солдат снова грубо прижал его к стене.

- Молчать! - прогремел капитан. - Забирайте всё, ребята, всё.

Бутылку в качестве улики я тоже заберу, спасибо, Перкинс. Все бумаги аккуратно сложить. Сержант, ты за это отвечаешь. Так, Перкинс, вон ту бутылку тоже мне, - капитан опустил бутылки виски в объемные карманы своего мундира и спустился вниз по лестнице.

Старбак, закованный в цепи и закутанный в жесткое серое одеяло, заковылял за капитаном через каретный сарай на Шестую улицу, где в свете уличного фонаря их ожидала черная повозка с четверкой лошадей. Дождь не прекращался, и фонарь освещал выдыхаемые лошадьми клубы пара.

Церковные часы пробили четыре. Прогрохотало поднятое окно на тыльной стороне дома.

- Что происходит? - прокричал женский голос. Старбак подумал, не Салли ли это, но наверняка сказать не мог.

- Ничего, мэм! Возвращайтесь в постель! - ответил капитан и толкнул Старбака к подножке экипажа. Сам он с тремя солдатами полез следом. Остальные по-прежнему копались в комнате Старбака.

- Куда мы едем? - поинтересовался Нат, когда экипаж с грохотом отъехал от тротуара.

- Вы арестованы нарядом военной полиции, - официальным тоном сообщил капитан. - Вы имеете право говорить только тогда, когда как к вам обращаются.

- Вы обращаетесь ко мне сейчас, - ответил Старбак, - так что куда мы едем?

Внутри экипажа было темно, поэтому Нат так и не увидел неожиданно прилетевший меж глаз кулак. Его голова откинулась назад, ударившись о спинку сиденья.

- Захлопни пасть, поганый янки! - раздался голос. Старбак, чье зрение тяжело переносило последствия сокрушительного удара, совету последовал.

Поездка оказалась короткой. Проехав не более полумили, экипаж под протестующий скрип окованных железом колес резко развернулся и остановился. Дверь распахнулась, и Старбак увидел освещенные факелами ворота тюрьмы Лампкин, известной ныне как Касл-Гудвин.

- Пошел! - рявкнул капрал, и Старбака толкнули к подножке экипажа, а потом повели через небольшую калитку к главным воротам Касл-Гудвина.

- Четырнадцатый! - крикнул надзиратель проходящему конвою с заключенным. Охранник в мундире шел впереди, ведя их через кирпичную арку по каменному коридору, освещаемому двумя керосиновыми лампами. Дойдя до массивной деревянной двери с нанесенным числом "14", охранник открыл ее тяжелым стальным ключом. Капрал отомкнул наручники.

- Давай внутрь, арестант, - сказал охранник. Старбака толкнули в камеру. Он увидел деревянную кровать, металлическое ведро и рядом - огромную лужу. В камере воняло нечистотами.

- Срать в ведро, дрыхнуть на кровати. Можешь наоборот, если хочешь, - охранник загоготал, и дверь с грохотом захлопнулась. Камера погрузилась в абсолютную темноту.

Вымотанный до предела Старбак, подрагивая, лег на кровать. Ему выдали серые штаны из грубого сукна, тупоносые кожаные башмаки и рубашку с кровавыми пятнами, оставленными предыдущим владельцем.

Завтрак состоял из кружки воды и куска хлеба. Городские часы пробили девять, и двое появившихся охранников приказали ему сесть на кровати и вытянуть ноги. На лодыжках защелкнулись кандалы.

- Будешь с ними, пока не уйдешь, - сообщил один из тюремщиков. - Или пока не повесят.

Он высунул язык и скорчил гримасу, изображая висельника.

- Встать! - рявкнул второй. - Пошёл!

Старбака вытолкнули в коридор. Кандалы на ногах вынуждали его неуклюже шаркать, но охранники явно привыкли передвигаться медленно, так что не пытались его торопить, но велели не задерживаться, когда вели его по двору, напомнившему Старбаку жуткие рассказы о средневековых камерах пыток.

Со стены свисали цепи, а в центре двора находился деревянный конь, состоящий из доски, положенной на пару козел. Пытка заключалась в том, что человека сажали на острый край доски, и под весом груза на ногах деревяшка врезалась ему в пах.

- Это не про твою честь, черножопый, - сказал один из тюремщиков. - На тебе испробуют кое-что новенькое. Давай, двигай.

Старбака привели в комнату с кирпичными стенами и каменным полом с водостоком посередине. В ней так же стоял стол и стул. Зарешеченное окно выходило на восток, в сторону открытого канализационного коллектора Шокоу-Крик, который наполнялся стоками со всего города.

Одна из створок маленького окна была открыта, и вонь от коллектора наполняла комнату. Тюремщики, которых Старбак теперь мог рассмотреть, прислонили ружья к стене.

Оба были крепкого телосложения и такими же высокими, как Старбак, с бледными, грубыми и гладко выбритыми лицами с безучастным выражением людей, которые довольствуются в жизни малым. Один сплюнул густую струю табачной жижи в отверстие водостока. Бесцветный плевок приземлился прямо в центр.

- Вот этот меткий, Эйб, - похвалил второй охранник.

Дверь открылась, и вошел тощий и бледный человек. С одного плеча у него свисала кожаная сумка, а редкая бородка обрамляла подбородок. Его щеки и верхняя губа сияли поле утреннего бритья, а лейтенантский мундир выглядел безупречно - вычищен так, что не осталось ни пятнышка, а складки отутюжены до остроты ножа.

- Доброе утро, - робко произнес он.

- Отвечай офицеру, дерьмо северное, - рявкнул охранник по имени Эйб.

- Доброе утро, - отозвался Старбак.

Лейтенант отряхнул сиденье стула и сел, вытащив из кармана очки и надев их. У него было худое лицо с выражением крайнего оживления, словно у нового священника, явившегося в устоявшийся приход.

- Старбак, не так ли?

- Да.

- Обращайся к офицеру "сэр", мусор!

- Ладно, Хардинг, не нужно, - лейтенант нахмурился в явном неодобрении грубости Хардинга. Он положил кожаную сумку на стол и вытащил из нее папку. Развязав ее зеленые ленточки, он открыл ее и осмотрел лежащие внутри бумаги.

- Натаниэль Джозеф Старбак, так?

- Да.

- В настоящее время проживаете на Франклин-стрит, в доме старика Бурреля, так?

- Я не знаю хозяина дома.

- Джошуа Буррель, торговец табаком. Семья сейчас переживает тяжелые времена, как и многие в наши дни. Что ж, давайте посмотрим, - лейтенант откинулся назад, так что стул угрожающе заскрипел, а потом снял очки и устало потер глаза.

- Я задам вам пару вопросов, Старбак, а ваша роль, как вы могли бы догадаться, заключается в том, чтобы на них ответить. Обычно, конечно же, подобные вещи делаются в законном порядке, но сейчас война, и боюсь, что необходимость вытащить из вас правду не может ждать всей этой канители с адвокатами. Это понятно?

- Не совсем. Я не знаю, какого дьявола здесь делаю.

Охранник за спиной Старбака предупреждающе рявкнул в ответ на наглое поведение Старбака, но лейтенант поднял руку в успокаивающем жесте.

- Вы это узнаете, Старбак, обещаю, - он снова водрузил очки на нос.

- Забыл представиться. Какая невнимательность. Меня зовут лейтенант Гиллеспи, лейтенант Уолтон Гиллеспи, - он произнес это имя так, словно ожидал, что Старбак его узнает, но тот просто пожал плечами. Гиллеспи вытащил из кармана кителя карандаш. - Начнем? Где вы родились?

- В Бостоне, - ответил Старбак.

- Где именно, будьте добры.

- На Милк-стрит.

- В доме ваших родителей, правильно?

- Бабушки и дедушки. Родителей матери.

Гиллеспи сделал пометку.

- Где в настоящее время проживают ваши родители?

- На Ореховой улице.

- До сих пор там живут? Прекрасно место. Я был в Бостоне два года назад и имел честь прослушать проповедь вашего отца, - Гиллеспи улыбнулся этому явно приятному воспоминанию.

- Продолжим, - сказал он и задал Старбаку несколько вопросов о его школьных годах и учебе в Йельском теологическом колледже, как он оказался на Юге в начале войны и о службе в Легионе Фалконера.

- Что ж, пока неплохо, - заявил Гиллеспи, прослушав рассказ о событиях на Бэллс-Блафф. Он перевернул страницу и нахмурился, прочитав то, что там написано. - Когда вы впервые встретились с Джоном Скалли?

- Никогда о нем не слышал.

- С Прайсом Льюисом?

Старбак покачал головой.

- С Тимоти Уэбстером?

Старбак просто пожал плечами. чтобы показать свое неведение.

- Понятно, - произнес Гиллеспи тоном, который предполагал, что отрицание Старбака его совершенно озадачило. Он сделал пометку карандашом, все еще хмурясь, а потом снял очки и помассировал переносицу. - Как зовут вашего брата?

- У меня три брата. Джеймс, Фредерик и Сэм.

- Их возраст?

Старбаку пришлось задуматься.

- Двадцать шесть или двадцать семь, семнадцать и тринадцать.

- Самый старший. Его имя?

- Джеймс.

- Джеймс, - повторил Гиллеспи, словно никогда раньше не слышал этого имени. Внезапно во дворе закричал какой-то мужчина, и Старбак четко различил звук хлыста, рассекающего воздух, а потом с щелчком обрушившегося на жертву. - Я закрыл дверь, Хардинг? - поинтересовался Гиллеспи.

- Очень плотно, сэр.

- Здесь так шумно, так шумно. Скажите мне, Старбак, когда вы в последний раз видели Джеймса?

Старбак покачал головой.

- Задолго до начала войны.

- До войны, - повторил Гиллеспи и записал это. - А когда вы в последний раз получали от него письмо?

- Тоже до войны.

- До войны, - снова медленно повторил Гиллеспи, а потом достал из кармана маленький перочинный ножик. Он открыл его и заточил карандаш, тщательно собрав остатки древесины и грифеля в кучку на краю стола. - Что вы можете сказать об Обществе снабжения армии Конфедерации библиями?

- Ничего.

- Понятно, - Гиллеспи отложил карандаш и откинулся назад на шатком стуле. - А какие сведения вы послали своему брату относительно расположения наших сил?

- Никаких! - протестующе выкрикнул Старбак, наконец начиная понимать, по какому поводу поднялся весь этот шум.

Гиллеспи снова снял очки и вытер их о рукав.

- Я уже упоминал ранее, мистер Старбак, что мы вынуждены, к большому сожалению, идти на крайние меры, чтобы установить истину. Обычно, как я сказал, мы ограничены положенными по закону процедурами, но чрезвычайные времена требуют чрезвычайных мер. Вы понимаете?

- Нет.

- Позвольте спросить еще раз. Вы знаете Джона Скалли и Льюиса Прайса?

- Нет.

- Вы состояли в переписке со своим братом?

- Нет.

- Вы получали письма на имя Общества снабжения армии Конфедерации библиями?

- Нет.

- Вы отдавали письмо Тимоти Уэбстеру в отель "Монументаль"?

- Нет! - запротестовал Старбак.

Гиллеспи печально покачал головой. Когда майор Александер арестовал Тимоти Уэбстера и Хетти Лоутон, он также обнаружил письмо, написанное тесно прижатыми друг к другу печатными буквами, в котором детально описывалось размещение защитников Ричмонда.

Письмо было адресовано майору Джеймсу Старбаку, и это же имя значилось в бумагах, изъятых у Скалли.

Письмо стало бы катастрофой для Конфедерации, потому что содержало описание того спектакля, который устроил генерал Магрудер, чтобы обмануть патрули Макклелана. Единственное, что помешало Уэбстеру доставить письмо, это ужасный приступ ревматизма, который свалил его в постель на несколько недель.

Старбак покачал головой в ответ на очередной вопрос о письме:

- Никогда не слышал о Тимоти Уэбстере.

Гиллеспи скривился.

- Вы настаиваете на этом?

- Это правда!

- Увы, - сказал Гиллеспи, открыл кожаную сумку и вытащил оттуда яркую латунную воронку и синюю стеклянную бутылку. Он откупорил бутылку, и тонкий кислый аромат наполнил помещение. - Мой отец, Старбак, как и ваш, человек выдающийся. Он возглавляет приют для душевнобольных в Честерфилде. Вам это известно?

- Нет, - Старбак опасливо поглядел на бутылку.

- Существует две точки зрения на лечение душевнобольных, - продолжил Гиллеспи.

- Согласно одной теории, от безумия можно избавить пациента мягким путем, с помощью свежего воздуха, хорошего питания и доброты, но вторая точка зрения, которой придерживается мой отец, заключается в том, что безумие нужно изгонять из страдальца шоковой терапией. Иными словами, Старбак, - Гиллеспи поднял глаза на заключенного, и они как-то странно заблестели, - мы должны наказывать безумца за его ненормальное поведение и таким образом вернуть его обратно в общество цивилизованных людей. Это, - он поднял синюю бутылку, - назвали лучшим известным науке веществом, принуждающим к нужным действиям. Расскажите мне про Тимоти Уэбстера.

- Мне нечего сказать.

Гиллеспи помедлил, а потом кивнул тюремщикам. Старбак повернулся, чтобы оказать сопротивление ближайшему, но слишком поздно. Его ударили сзади, свалив на пол, и до того, как он смог повернуться, он был прижат к полу.

Кандалы вокруг лодыжки клацнули, когда его руки связали за спиной. Он выругался на тюремщиков, но они были крепкими мужчинами, привыкшими ломать заключенных, и проигнорировали ругательства, повернув его на спину.

Один взял латунную воронку и засунул ее Старбаку в рот. Тот сопротивлялся, сжав зубы, но охранник угрожал пропихнуть воронку, сломав зубы, и Старбак, поняв, что побежден, расслабил челюсть.

Гиллеспи встал рядом с ним на колени с синей бутылкой в руках.

- Это кротоновое масло [16], - сказал он Старбаку, - вам это известно?

Старбак не мог ничего ответить, и потому покачал головой.

- Кротоновое масло получают из семян растения Croton tiglium.

- Это слабительное, мистер Старбак, и очень сильное. Мой отец использует его, когда пациент ведет себя агрессивно. Ни один безумец или человек с деструктивным поведением не сможет вести себя агрессивно, видите ли, когда каждые десять минут у него опорожняется кишечник, - улыбнулся Гиллеспи.

- Что вы знаете о Тимоти Уэбстере?

Старбак покачал головой, а потом попытался вырваться из хватки охранников, но те двое для него были слишком сильными противниками. Один с силой запрокинул Старбаку голову на плиты пола, а Гиллеспи поднес бутылку к воронке.

- В прежние времена лечение безумия основывалось лишь на простых физических наказаниях, - объяснил Гиллеспи, - но мой отец отдал дань медицине, открыв, что применение этого слабительного гораздо эффективней, чем любая доза порки. Полагаю, сначала небольшая порция на пробу.

Он вылил тонкую струйку масла в воронку. Старбак ощутил во рту вкус прогорклого жира.

Он попытался не глотать его, но один из тюремщиков сомкнул руки на его челюсти, так что у Старбака просто не осталось другого выбора, как проглотить масло. Он почувствовал, что во рту всё горит.

Гиллеспи убрал бутылку и сделал охранникам знак освободить Старбака. Тот сделал глубокий вдох. Во рту жгло, а пищевод саднило. Он ощутил, как густое масло попало в желудок, и с трудом поднялся на колени.

А потом слабительное начало действовать. Он согнулся пополам, выплескивая на пол содержимое своего желудка. Этот спазм обессилил его, но до того, как он смог прийти в себя, из живота поднялся еще один спазм, а потом неконтролируемо опорожнился кишечник, и комната наполнилась чудовищной вонью. Он не мог сдержаться. Он стонал, перекатываясь по полу, а потом скорчился в очередном приступе, когда позыв к рвоте взорвал его тело.

Охранники ухмылялись и отошли подальше. Гиллеспи, не обращая внимания на жуткую вонь, с жадным интересом наблюдал сквозь очки, делая время от времени пометки в блокноте.

Спазмы по-прежнему разрывали Старбака. даже когда в его животе и кишечнике ничего не осталось, он продолжал тяжело дышать и корчиться, потому что ужасное масло вымывало его кишки.

- Давайте поговорим снова, - произнес Гиллеспи через несколько минут, когда Старбак немного успокоился.

- Сволочь, - сказал Старбак. Он был весь в нечистотах, лежа прямо в них, его одежда пропиталась ими, он был унижен и опозорен.

- Вы знаете мистера Джона Скалли или мистера Льюиса Прайса? - спросил Гиллеспи своим четким голосом.

- Нет. И идите вы к чёрту.

- Вы вели переписку со своим братом?

- Нет, будь вы прокляты.

- Вы получали письма на имя Общества снабжения армии Конфедерации библиями?

- Нет!

- Вы доставляли сведения Тимоти Уэбстеру в отель "Монументаль"?

- Я скажу тебе, ублюдок, что я сделал! - Старбак поднял голову и плюнул в Гиллеспи струйкой блевотины. - Я держал оружие во время сражения за эту страну, а это гораздо больше, чем ты сделал за всю свою жизнь, дерьмовый ты сукин сын!

Гиллеспи покачал головой, словно Старбак особенно упорствовал в заблуждениях.

- Еще раз, - обратился он к тюремщикам и поднял бутылку со стола.

- Нет! - крикнул Старбак, но один из тюремщиков бросил его вниз, и его опять прижали к полу. Гиллеспи поднес кротоновое масло.

- Мне любопытно выяснить, какую дозу масла может выдержать человек, - заявил Гиллеспи. - Передвиньте его сюда, я не хочу вставать коленями в его испражнения.

- Нет! - простонал Старбак, но воронку уже засунули в его рот, а Гиллеспи, криво ухмыляясь, вылил очередную порцию отвратительной желтой жидкости в латунную трубку. И Старбак вновь содрогнулся от спазма.

На этот раз боль была гораздо сильнее, жуткая череда раздирающих внутренности приступов, сжигающих его желудок и выплескивающих его содержимое наружу, пока Старбак корчился в собственных нечистотах.

Еще дважды Гиллеспи вливал слабительное в его глотку, но эти дополнительные порции не принесли никакой новой информации. Старбак по-прежнему настаивал, что не знает никого по имени Скалли, Льюис или Уэбстер.

В полдень тюремщики выплеснули на него ведро холодной воды. Гиллеспи безучастно наблюдал, как неподвижное и вонючее тело северянина вынесли из помещения и бросили в камеру, а потом, раздраженный тем, что опаздывает, он поспешил на свои обычные занятия по изучению библии, которые посещал в обеденное время в ближайшей универсалистской церкви.

Старбак тем временем лежал в луже и завывал.

Неохотно, как огромный зверь, пробуждающийся после зимней спячки, армия мятежников отошла с позиций вокруг Калпепера.

Она двигалась медленно и осторожно, потому что генерал Джонстон до сих пор не был уверен, что северяне не пытаются его обмануть.

Может, широко разрекламированная отправка огромных кораблей из Александрии в Форт Монро была просто хорошо продуманным фарсом, чтобы заставить его перебросить войска на незащищенную сторону Ричмонда?

Подобная уловка открыла бы дороги северной Виргинии для настоящей атаки федералистов, и опасаясь подобного обмана, Джонстон послал кавалерийские патрули вглубь округов Фокир и Принс-Уильям, а потом и дальше на север, в округ Лауден.

Оборванные всадники из партизанских бригад, чья задача состояла в том, чтобы остаться на оккупированной территории и причинять неудобства захватчикам, пересекли Потомак, высадившись в Мэриленде, но даже эти патрули вернулись без новостей.

Янки ушли. Оборонительные сооружения вокруг Вашингтона хорошо охранялись, а в фортах, защищающих анклав северян в виргинском округе Фэрфакс, стояли сильные гарнизоны, но основная армия северян исчезла. Новый Наполеон атаковал полуостров.

Бригада Фалконера была в числе первых, кому приказали выдвинуться к окраинам Ричмонда. Вашингтон Фалконер вызвал майора Бёрда, чтобы отдать приказ.

- Разве Свинерд не служит у тебя мальчиком на побегушках? - спросил Бёрд Фалконера.

- Он отдыхает.

- В смысле пьян.

- Чепуха, Дятел, - Вашингтон Фалконер был в кителе с вышитой россыпью звезд бригадного генерала на воротничке. - Он скучает. Готовится к действиям. Этот человек - настоящий воин.

- Этот человек - алкоголик и безумец, - заявил Бёрд. - Вчера он попытался арестовать Тони Мерфи за то, что тот не отдал ему честь.

- Капитан Мерфи всегда был склонен к мятежу, - сказал Фалконер.

- Я думал, предполагается, что у всех нас есть склонность к мятежу, - заметил Бёрд. - Вот что я скажу тебе, Фалконер, этот человек - пропойца. Тебя надули.

Но Вашингтон Фалконер не собирался признавать свою ошибку. Он знал не хуже других, что Гриффин Свинерд был просто накачанной алкоголем катастрофой, но ему придется терпеть эту катастрофу, пока бригада Фалконера не заслужит репутацию в сражении и тем самым не предоставит своему командующему возможность бросить вызов власти "Ричмондского наблюдателя". А именно эта газета сейчас лежала на складном столике Фалконера.

- Ты читал новости про Старбака?

Бёрд еще не видел газету, не говоря уже о новостях про Старбака.

- Его арестовали. Считают, что он продавал информацию врагу. Ха! - воскликнул Фалконер с явным удовлетворением. - В нем никогда ничего хорошего не было, Дятел. Бог знает, почему ты ему покровительствовал.

Бёрд знал, что его зять пытается затеять спор, но не собирался доставить ему такого удовольствия.

- Что-то еще, Фалконер? - спросил он.

- Еще одна вещь, Дятел, - Фалконер, в застегнутом на все пуговицы кителе и ремне, вытащил изогнутую саблю и намеренно небрежно разрезал ей воздух. - Выборы, - туманно произнес Фалконер, - будто ему только что пришла в голову эта тема.

- Мы к ним готовы.

- Мне не нужна всякая ерунда, Дятел, - Фалконер ткнул в его сторону кончиком сабли. - Никакой ерунды, слышишь?

Через две недели в Легионе должны были состояться новые выборы ротных офицеров. Это требование выдвинуло правительство Конфедерации, которое только что ввело призыв в армию и одновременно с ним продлило срок службы тех солдат, которые изначально подписывали добровольческий контракт на год.

С этого момента призванные на год солдаты должны были служить до смерти, инвалидности или увольнения из армии, но подумав, что нужно подсластить пилюлю, правительство также ввело правило, что добровольческим полкам дадут новый шанс выбрать офицеров.

- А какая может случиться ерунда? - невинно спросил Бёрд.

- Ты знаешь, Дятел, ты знаешь.

- Не имею ни малейшего, даже смутного представления, о чем ты говоришь.

Острие сабли переместилось, задрожав всего в нескольких дюймах от клочковатой бороды Бёрда.

- Я не хочу, чтобы среди кандидатур прозвучало имя Старбака.

- В таком случае я удостоверюсь, что его там не будет, - невинно заявил Бёрд.

- И не хочу, чтобы солдаты вписали его имя.

- А это, Фалконер, я уже не могу проконтролировать. Это называется демократией. Полагаю, что наши с тобой деды сражались за нее на войне.

- Чепуха, Дятел, - Фалконер почувствовал приступ недовольства, как всегда бывало при общении с шурином, и, как обычно, пожалел, что Адам так упрямо отказывался покинуть Джонстона и принять командование Легионом.

Фалконеру не приходила в голову ни одна другая кандидатура, которую бы Легион принял вместо Бёрда, и даже у Адама, как допускал Фалконер, могли бы возникнуть трудности в попытке заменить дядю.

И это означало, как признался себе Фалконер, что Бёрд наверняка получит командование полком, иначе почему он не продемонстрировал ни намека на благодарность и готовность к сотрудничеству?

Вашингтон Фалконер считал себя человеком щедрым и добрым, и он хотел лишь ответной любви, но как часто вместо этого вызывал негодование.

- У солдат наверняка не возникнет искушения голосовать за Старбака, если им предложат хорошего командира одиннадцатой роты, - предположил Фалконер.

- И кого же, поведай мне, умоляю?

- Мокси.

Бёрд закатил глаза.

- Траслоу живьем его сожрет.

- Тогда заставь Траслоу подчиняться!

- Зачем? Он лучший солдат Легиона.

- Чепуха, - сказал Фалконер, но больше ему некого было предложить. Он вложил саблю в ножны, клинок со свистом вошел в их отделанное шерстью устье. - Скажи солдатам, что Старбак - предатель. Это должно охладить их пыл. Скажи, что его повесят еще до конца месяца, и скажи им, что сукин сын именно этого и заслуживает. А он и заслуживает! Ты чертовски прекрасно знаешь, что он убил беднягу Итана.

По мнению Бёрда, убийство Итана Ридли было лучшим, что сделал Старбак, но он придержал эту точку зрения.

- У тебя есть еще какие-нибудь приказы, Фалконер? - спросил он.

- Будь готов выступить через час. Я хочу, чтобы солдаты хорошо выглядели. Мы пройдем по Ричмонду, помни об этом, так что давай устроим представление!

Бёрд вышел из палатки и закурил черуту. Бедняга Старбак, подумал он. Он ни на секунду не поверил в его вину, но ничего не мог поделать, а учитель, превратившийся в военного, уже давно решил, что не позволит тому, на что не может повлиять он, влиять на него. Но всё же, подумал он, происшествие со Старбаком его опечалило.

Но поразмыслив, Бёрд пришел к выводу, что трагедия Старбака, без сомнения, будет забыта на фоне большей беды, вызванной вторжением Макклелана.

Когда падет Ричмонд, Конфедерация протянет в своем неповиновении еще несколько месяцев, но утратив столицу и отрезанный от сталелитейного завода Тредегара, самого крупного и эффективного на всём Юге, мятеж едва ли выживет. Странно, подумал Бёрд, вышагивая вдоль рядов палаток бригады, но с момента начала восстания, когда пушки обстреляли Форт Самтер, прошел ровно год.

Всего год, и теперь Север кружил вокруг Ричмонда, как огромный закованный в броню кулак, готовый нанести удар. Гремели барабаны, приказы вымуштрованных сержантов разносились эхом по сырому лугу, бригада готовилась выступить.

Когда Легион Фалконера отправился в путь на юго-восток, туда, где в сражении должна была решиться судьба Америки, в первый раз за несколько недель выглянуло из-за облаков солнце.

Лейтенанту Гиллеспи удалось выманить из Старбака лишь одно признание в совершенном правонарушении, и обнаружив это слабое место, Гиллеспи продолжил работать над ним с отчаянным энтузиазмом.

Старбак признался в том, что продавал паспорта ради денег, и Гиллеспи ухватился за это.

- Вы признаете, что выписывали паспорта, не заверив личность?

- Мы все так делали.

- Зачем?

- Ради денег, конечно.

Гиллеспи, и без того бледный, теперь совершенно побелел, услышав признание в такой аморальности.

- То есть вы признаете, что брали взятки?

- Конечно, брал, - ответил Старбак. Он был слаб, как новорожденный котенок, кишки и желудок сжигала боль, а лицо покрылось гнойниками в тех местах, где кротоновое масло попало на кожу.

Несмотря на то, что погода улучшилась, его по-прежнему все время трясло, и он опасался лихорадки. День за днем продолжались допросы, и день за днем ему вливали внутрь мерзкое масло, и он окончательно потерял счет времени, проведенному в тюрьме.

Вопросы казались нескончаемыми, приступы рвоты и поноса скручивали его днем и ночью. Больно было глотать воду, больно было дышать. Больно было жить.

- Кто давал вам взятки? - спросил Гиллеспи, поморщившись, когда Старбак сплюнул сгусток крови на пол. Ната усадили на стул - он слишком ослабел, чтобы стоять, а Гиллеспи не нравилось допрашивать валяющихся на полу людей. У стены, прислонившись к ней, стояли два охранника.

Они откровенно скучали. Разумеется, их мнения никто не спрашивал, да они и не возражали, но все же охранники считали, что ублюдок, хоть и северянин, невиновен. Но Гиллеспи с него всё не слезал:

- Кто? - настойчиво повторил он.

- Да все подряд, черт возьми, - Старбак был вымотан до предела.

- Майор Бриджфорд как-то пришел с пачкой чистых паспортов, и...

- Чушь! - резко перебил его Гиллеспи. - Бриджфорд не из таких!

Старбак пожал плечами, показывая, что ему глубоко и бесповоротно плевать, из таких майор или не из таких. Бриджфорд был начальником военной полиции армии, и он действительно приволок Старбаку пачку незаполненных паспортов на подпись. В благодарность за оказанную услугу майор поставил ему на стол бутылку ржаного виски.

Заходили к нему и другие старшие офицеры и даже десяток, не меньше, конгрессменов, и все - за одной и той же услугой, не ограничиваясь, как правило, скромной бутылкой алкоголя. Старбак, по требованию Гиллеспи, назвал всех, кроме Бельведера Дилейни. Юрист был его другом и благодетелем, так что Старбак посчитал своим долгом защитить его.

- Куда вы дели деньги? - спросил Гиллеспи.

- Спустил в "Джонни Уоршеме", - ответил Старбак. "Джонни Уоршемом" назывался крупнейший игорный притон города. Рассадник разгула и буйства с женщинами и музыкой. Охраняли его двое чернокожих, настолько крупных и мощных, что даже вооруженные военные полицейские не горели желанием с ними связываться.

Старбак и впрямь просадил в этом заведении часть денег, но большая часть была надежна спрятана в комнате Салли. Из опасения, что Гиллеспи отправится за девушкой, он не рассказал о тайнике.

- Сыграл пару раз, - добавил он. - Хреновый из меня игрок в покер, - его прервал рвотный позыв, и он охнул, пытаясь восстановить дыхание. Последние несколько дней Гиллеспи не притрагивался к кротоновому маслу, но Старбака по-прежнему скручивала боль в животе.

На следующий день Гиллеспи беседовал с майором Александером, который, глядя на неутешительные результаты допросов, недовольно морщился.

- Может, он всё же чист? - предположил он.

- Он янки, - возразил Гиллеспи.

- В этом-то он, конечно, виновен, но вот писал ли он Уэбстеру?

- А кто еще мог ему писать? - спросил Гиллеспи.

- Вот именно это, лейтенант, нам и предстоит выяснить. Мне казалось, научные методы вашего отца ошибок не допускают? И если это так, значит, Старбак действительно невиновен.

- Но он берет взятки.

Александер вздохнул:

- Тогда, лейтенант, не забудьте арестовать еще и половину Конгресса, - он пролистал отчет Гиллеспи, с отвращением отмечая количество масла, влитого в глотку заключенному. - Есть у меня подозрение, что мы зря тратим время, - подытожил он.

- Еще пару дней, сэр! - поспешно вставил Гиллеспи. - Я уверен, он вот-вот сломается, сэр, точно вам говорю!

- То же самое я слышал неделю назад.

- Последние несколько дней я не применял масло, - с энтузиазмом заметил Гиллеспи. - Я дам ему шанс восстановиться, а затем удвою дозу.

Александер закрыл отчет:

- Если бы он мог нам что-нибудь сообщить, лейтенант, уже сообщил бы. Он - не наш клиент.

Намек на провалившийся допрос заставил Гиллеспи возмущенно дернуться:

- Вы ведь в курсе, - спросил он Александера, - что Старбак живет в борделе?

- Вы осуждаете человека, потому что ему повезло? - поинтересовался Александер, заставив Гиллеспи покраснеть.

- Одна из тамошних женщин искала его, сэр. И дважды приходила.

- Та симпатичная шлюшка? По фамилии Ройял?

Гиллеспи покраснел пуще прежнего. Красота Виктории Ройял превосходила все его мечты, но он не смел признаться в этом Александеру.

- Ее фамилия Ройял, да. И она просто по-королевски высокомерна [17]. Она не назвала причину своего интереса к заключенному, и я думаю, ее стоит допросить.

Александер устало покачал головой.

- Интерес, лейтенант, объясняется просто: ее отец служит в пехотной роте Старбака, ну а она, судя по всему, обслуживала его в постели. Я уже говорил с ней, она ничего не знает, так что допрашивать ее еще раз не имеет смысла. Или вы планировали заняться чем-то другим?

- Конечно, нет, сэр, - Гиллеспи возмущенно встрепенулся, но он и впрямь надеялся, что майор поручит ему допрос мисс Виктории Ройял.

- Потому что если вы всё-таки планировали нечто другое, - продолжил Александер, - думаю, вам полезно будет вспомнить, что нимфы сего дома - самые дорогие во всей Конфедерации. Дамы из заведения напротив ЮХА [18]подойдут вашему кошельку лучше.

- Сэр! Я протестую!..

- Помолчите, лейтенант, - устало перебил Александер. - И если вы по-прежнему желаете посетить мисс Ройял частным образом, то хоть поразмышляйте на досуге, сколько высокопоставленных офицеров являются ее клиентами. Она вам хлопот доставит гораздо больше, чем вы ей.

Некоторые из ее клиентов уже возмутились арестом Старбака, и Александеру все трудней и трудней удавалось находить оправдания.

Господь небесный, подумал майор, но каким же сложным оказалось это дело. Старбак - казалось бы, очевидный кандидат, - молчал как рыба.

Тимоти Уэбстер, прикованный в тюремной постели, так и не выдал ничего на допросе. Человек, приставленный наблюдать за доской объявлений в церкви Святого Павла, попросту тратил время. Поддельное письмо подложили под ленты доски в вестибюле церкви, но за ним так никто и не пришел.

Гиллеспи живо предложил:

- Если вы позволите мне опробовать слабительное моего отца на Уэбстере...

Александер оборвал его:

- На мистера Уэбстера у нас другие планы, - майор сомневался, знаком ли больной Уэбстер с личностью человека, написавшего Джеймсу Старбаку письмо. Его вполне мог знать только Джеймс.

- А женщина, пойманная с Уэбстером? - предположил Гиллеспи.

- Чтобы северные газеты надрывались, как мы пичкаем женщин слабительным? - ответил Александер. - Ее отправят обратно на север целой и невредимой.

Звуки армейского оркестра привлекли майора, и он подошел к окну своего кабинета, уставившись вниз - на Франклин-стрит, по которой маршировал на восток пехотный батальон.

Армия Джонстона, наконец-то покинувшая свои позиции вокруг Кулпепера, прибыла для защиты столицы. Самые первые полки уже отправились на усиление обороны Магрудера у Йорктауна, пока остальные разбивали лагеря к востоку и северу от Ричмонда.

Пехотный оркестр наигрывал "Дикси". Детишки, вместо ружей вооруженные палками, гордо вышагивали позади солдат, чьи шляпы украшали бледно-желтые нарциссы. Даже с третьего этажа Александер видел, насколько оборванно и неряшливо выглядели солдаты, но маршировали они твердо, и боевой дух казался высоким.

Самым красивым девушкам солдаты бросали нарциссы. Мулатка, затесавшаяся среди столпившихся на тротуаре зрителей, собрала целый букет и смеялась, когда солдаты бросали ей еще и еще.

Пехоту специально провели через город, чтобы ричмондцы воочию увидели армию, пришедшую на их защиту. Однако солдаты сами нуждались в защите от города или, скорее, от больных шлюх Ричмонда, так что марширующую колонну сопровождали военные полицейские с примкнутыми штыками, чьей задачей было не позволить ни одному солдату раствориться в толпе.

- Мы не может просто взять и отпустить Старбака, - жалобно заметил Гиллеспи. Он стоял, наблюдая, у второго окна.

- Можно обвинить его во взяточничестве, - уступил Александер.

- Но представлять его перед судом в нынешнем виде, словно он уже одной ногой на том свете, нельзя. Почистите его, дайте выздороветь. Потом мы решим, отдавать ли его под суд за взяточничество.

- Как мы найдем настоящего предателя? - поинтересовался Гиллеспи.

Александер представил длинноволосого старика и невольно содрогнулся.

- Полагаю, придется отобедать с дьяволом, Гиллеспи, - майор отвернулся от окна и угрюмо уставился на карту Виргинии, висевшую на стене.

После Йорктауна, подумал он, янки уже никто не остановит.

Они прорвутся сквозь оборонительные линии Ричмонда, словно сокрушительный прилив во время прибрежного шторма. Окружив город, они просто задушат его. Что станет с Конфедерацией потом? На западе, несмотря на попытки южных газет представить события как победу, Борегар отступил, понеся значительные потери у местечка под названием Шайло.

Север объявлял о своей победе при Шайло, и Александер опасался, что эти заявления окажутся правдой. А далеко ли до заявлений Севера о победе в Виргинии?

- Вы когда-нибудь думали... - спросил он Гиллеспи, - может быть, это просто напрасная трата сил?

- Как так? - Гиллеспи был озадачен вопросом. - Наше дело правое. Господь нас не покинет.

- Я стал забывать про Господа, - сказал Александер. Надев шляпу, он отправился на поиски дьявола.



Глава пятая | Перебежчик | Глава седьмая