home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава II

ДЕЗЕРТИР ИЛИ ШПИОН?

— Как путь любого идущего человека начинался о первого шага, — продолжал свой рассказ Петр Петрович, — так и последующие мероприятия, о которых я намерен вам сообщить, вроде бы возникли из одного изначального случая. Произошло это в марте 1945 года в городе Приморского края. Здесь располагался отдел контрразведки 1-й Краснознаменной армии, где я служил заместителем начальника отделения, имея звание капитана.

Война с гитлеровцами подходила к концу, и наша страна, верная своим союзническим обязательствам, должна была месяца через три после капитуляции фашистской Германии вступить в войну с ее союзником — милитаристской Японией. По указанию Верховного Главнокомандования началась усиленная подготовка наших войск к предстоящим сражениям. На Дальний Восток перебросили несколько армий, много отдельных соединений и частей; в дальневосточных войсках провели обновление материальной части, сформировали крупные штабы. Эти важные войсковые мероприятия не могли не привлечь внимания коварной и падкой на подрывные действия против Советского Союза японской разведки.

Органы контрразведки получили указание принять все меры по ограждению войск, и особенно штабов, от шпионских происков иностранных разведок.

В один из мартовских дней — случилось это под вечер — меня и старшего следователя капитана Таранихина Григория Фомича вызвал к себе начальник отделения армейского аппарата контрразведки подполковник Глухов Алексей Федорович. Когда мы вошли в его кабинет, он кивнул нам, предлагая сесть. Подполковник Глухов, моложавый и всегда подтянутый, любил во всем обстоятельность и аккуратность. Дочитав какой-то документ, он привычным движением руки не спеша пригладил на голове и без того хорошо лежавшую прядь редких белесых волос.

«Только что по телефону сообщил комендант гарнизона, — сказал он, — патрули задержали у воинского эшелона несколько подозрительных лиц. Сходите разберитесь с ними. Главное — выясните; кто они такие и почему там оказались. Результаты прошу сообщить по телефону. Ясно?.. Тогда действуйте».

Через несколько минут, закрыв свои кабинеты и надев шинели, мы шагали по залитым закатным солнцем улицам, перепрыгивая через парующие, словно дымившиеся, на асфальте лужи.

«Вот что, Григорий, — обратился я к своему спутнику — капитану Таранихину, — давай договоримся не горячиться при разбирательстве. Вначале досконально изучим документы, выслушаем объяснения задержанных, а потом уже начнем изобличать их, если будет такая нужда».

Сказал я это потому, что Таранихин иногда пользовался, как он считал, безошибочным «психологическим методом воздействия на преступников», который мы, чекисты, сослуживцы капитана, не принимали всерьез, иронизируя над ним.

Таранихин — мой ровесник, коренной дальневосточник. Это был энергичный коренастый крепыш с приятным розовощеким лицом, на котором постоянно играла, словно светилась из-под аккуратно подстриженных черных усиков, едва заметная улыбка.

В органы контрразведки его взяли около года назад — из военной прокуратуры. Там он и прошел следственную практику.

На станции нас встретил военный комендант капитан Кравцов Павел Акимович. На эту должность его назначили недавно — после того как он подлечился в госпитале: был тяжело ранен на фронте.

Он сказал, что с тремя задержанными, о которых сообщил подполковнику Глухову, сам разобрался. Двое из них оказались солдатами стоявшего на окраине города авиатехнического батальона. Их опознал и увез с собой присланный командиром части старшина. Третий — сторож сельпо, непригодный к военной службе, торговал возле эшелона табаком; он известен милиции, куда и передан.

«А четвертый ждет вашего разбирательства. Вот его документы: командировочное предписание, выданное воинской частью на имя рядового Кунгурцева Михаила Осиповича, продаттестат, накладная и доверенность на получение имущества связи на станции Мучная, 830 рублей. Кроме того, у Кунгурцева изъяли незаполненный бланк командировочного предписания со штампом и печатью той же части». — «Какие еще документы были у Кунгурцева?» — спросил я. «Больше никаких. Когда задержанного привели в комендатуру, тот по моему распоряжению выложил на стол содержимое своих карманов. Все, что там было, перед вами. Оружия не имел. Изъятые документы описаны вот в этих рапортах».

Мы внимательно осмотрели документы, побеседовали с патрульными. Те рассказали, что в 15 часов, заступая в наряд, видели на вокзале пехотинца — Кунгурцева — среди авиаторов и артиллеристов, а через час у эшелона с артиллерийскими орудиями, которые разгружались на платформу, вновь заметили Кунгурцева возле солдат охраны. На вопрос старшего патруля о том, что он здесь делает, Кунгурцев ответил, что, находясь в командировке, ожидает своего поезда, а к солдатам подошел покурить и узнать, нет ли среди них земляков. Патрульные отвели его в здание вокзала, где он дважды пытался ускользнуть, уклоняясь от проверки документов: вначале возле билетной кассы — хотел скрыться в толпе; затем вроде бы по ошибке шмыгнул в дамский туалет. Но патруль его не упустил, доставил в комендатуру.

Комендант Кравцов сказал нам, что на станции в тот день разгружалась прибывшая с Карельского фронта артбригада большой ударной силы. Затем он проводил нас в комнату, куда вскоре ввели задержанного.

Кунгурцев — выше среднего роста, сухощав, с широким, крутолобым лицом. Густые темные брови почти срослись на переносице. Глубоко запавшие черные глаза придавали лицу угрюмый вид. Кунгурцев нервничал, то и дело прихватывал крупными зубами-лопатами верхней челюсти нижнюю губу; плечи и руки его суетливо передергивались. Одет он был в поношенную шинель, однако она показалась нам необычной — плотно облегала фигуру задержанного, словно специально на него, солдата, была пошита. Мы ему сказали, что являемся сотрудниками контрразведки, и попросили сообщить, где он служит и как попал в город. Кунгурцев ответил, что служит связистом в городе Бикине, откуда едет в командировку в Мучную за специмуществом — радиодеталями. На «уточняющие» вопросы отвечал поспешно, подчас сбивчиво, но в основном логично.

«Как вы оказались здесь?» — «Ехал скорым поездом Москва — Владивосток, но, когда в вагоне сказали, что этот поезд не останавливается в Мучной, я сошел с него на станции в десять часов утра. Здесь ожидал отхода местного поезда, который отправляется в двадцать часов».

Названное Кунгурцевым время прохода скорого поезда и отправления местного совпадало с графиком.

«Как у вас оказался и для чего вы хранили чистый бланк командировочного предписания?» — «Нашел в казарме нашей части, но не успел сдать в штаб, виноват». — «Где ваша служебная книжка?» — «Забыл в части, виноват». — «Почему выехали в командировку, когда до возвращения в часть оставалось только три дня?» — «Командировку мне дали на десять дней, но, когда документы были выписаны, я заболел и пролежал в санчасти неделю. После выздоровления сразу уехал, рассчитывая, что успею уложиться в оставшийся срок. Если бы не уложился, то продлил бы командировку в Мучной». — «Почему убегали от патрулей?» — «Выло очень неудобно перед людьми, что меня вели под охраной, как преступника». — «Откуда вы родом и с какого времени в армии?» — «Родился в 1924 году в городе Борисове Минской области, до войны учился. Отец и мать работали на мебельной фабрике. Когда началась война, они погибли при бомбежке, а я остался в оккупации, где работал на мебельной фабрике грузчиком. С приходом в июле 1944 года наших войск меня призвали в армию, я окончил трехмесячные курсы связистов и нас направили на фронт. При бомбежке немцами эшелона под Варшавой я был контур жен и лечился в Новосибирске. Там меня признали ограниченно годным к военной службе и с командой связистов прислали в Хабаровск. А оттуда в январе 1945 года перевели». — «Назовите номер части, с которой вы убыли на фронт?» — «Не помню, забыл после контузии». — «Ваш адрес в Борисове?» — «Улица Старо-Московская, 28».

На этом мы прервали опрос. Кунгурцев энергично просил отпустить его. Но отпускать мы не собирались.

Оставшись одни, я и Таранихин, поделились друг о другом своими соображениями относительно личности задержанного. Сошлись на том, что показания Кунгурцева нужно обстоятельно проверить. Доложили об этом по телефону подполковнику Глухову, который распорядился доставить задержанного со всеми его документами в отдел контрразведки армии. Тогда комендант Кравцов передал нам Кунгурцева, предупредив: «Смотрите в оба. Как бы Кунгурцев не сбежал. Что-то он мне не нравится. Да и на улице темнеет. Может, патрульных дать?» — «Не нужно, вдвоем справимся», — ответил я.

Когда мы вышли на улицу, город уже погружался в сумерки.

Мы двигались вдоль железнодорожных путей — к виадуку. Я взял задержанного вроде бы под руку, подсунув правую ладонь под его поясной ремень. Вот и виадук. Поднялись по ступенькам на первую его площадку. Таранихин был рядом, справа. И вдруг Кунгурцев, вскрикнув: «Поезд!», рванулся в сторону, расстегнув одновременно пряжку поясного ремня. В два прыжка достиг перил виадука, одним махом перескочил через них — прыгнул вниз примерно с трехметровой высоты.

Мы с Таранихиным на миг остолбенели. Я стоял и смотрел на ремень беглеца, который крепко держал в вытянутой руке. Придя с себя, мы бросились догонять его. С виадука соскочили удачно, начали настигать Кунгурцева. А тот уже несся метрах в тридцати от нас, поперек железнодорожных линий, к стоявшей невдалеке цепочке товарных вагонов. О применении оружия мы от неожиданности не подумали. Видя, что беглец вот-вот достигнет вагонов, где может запросто укрыться, неистово кричали ему вдогонку: «Стой, стой!» И ускоряли бег, как могли. Тут нам повезло: Кунгурцев вдруг упал, споткнувшись о рельс. Ушиб, видать, ногу. Однако он мигом, как на пружинах, вскочил и побежал дальше, но уже заметно тише, прихрамывая.

Наконец мы настигли беглеца и мертвой хваткой вцепились в него, вернулись к виадуку, отдышались. Теперь я опоясал беглеца уже своим, более надежным поясным ремнем — пряжкой назад. Снова подсунул ладонь руки под ремень и предупредил парня, чтобы тот не взбрыкивал, не пытался бежать — из этого ничего не получится. Так мы и шагали.

В свой отдел прибыли благополучно и, оставив Кунгурцева в кабинете капитана Таранихина под надзором двух солдат из роты охраны, направились к подполковнику Глухову. Тот приказал срочно проверить, действительно ли Кунгурцев служит в Бикине и оттуда ли направлен в командировку. Часа через два отдел контрразведки соседней 35-й армии сообщил нам, что на службе в Бикине Кунгурцев не значится, указанной им части там нет и в командировку оттуда не направлялся. Об этом сообщении мы немедленно доложили руководству нашего отдела и получили распоряжение оформить документы на задержание Кунгурцева, обыскать и снова допросить его, а на ночь поместить в камеру предварительного заключения — под охрану специального караула.

Подполковник Глухов намеревался сам допросить Кунгурцева в 8 часов утра следующего дня, чтобы затем все материалы о задержанном представить руководству отдела.

Около часа ночи мы с капитаном Таранихиным составили протокол задержания Кунгурцева, обыскали и допросили его. Кстати, в протоколе значились те же показания, которые задержанный дал нам накануне. Затем я отвел Кунгурцева в камеру предварительного заключения под охрану караула, назначенного лично комендантом отдела лейтенантом Пименовым. Караул состоял из трех солдат во главе с сержантом Ковалевым. Ему я отдал ключ от дверей камеры. Были составлены, подписаны руководством и отправлены срочные запросы с целью проверки личности и показаний задержанного.

К себе домой, в общежитие, пришел часа в три ночи. Потихоньку лег на кровать, стараясь не разбудить своего соседа по комнате — розыскника нашего отдела — капитана Сошникова Ивана Федосеевича. Когда бы мы ни ложились спать — поднимались в одно и то же время. И на этот раз в семь утра мы были подняты верным нашим стражем — старым будильником.

Около восьми утра я и капитан Таранихин направились в кабинет подполковника Глухова, прихватив с собой документы задержанного. Здесь уже нас ожидали подполковник Глухов и начальник следственного отделения майор Федоров. Побеседовав с нами, они ознакомились с документами, обговорили порядок предстоящего допроса задержанного и предложили мне вести этот допрос в их присутствии. Я же должен был доставить сюда из камеры Кунгурцева.

Караульное помещение располагалось в административной части здания и имело отдельный вход со двора. В этой же части здания, в самом конце коридора, находилась камера предварительного заключения. Начальник караула сержант Ковалев доложил мне, что ночью задержанный не шумел — видно, спал, — да и сейчас, очевидно, спит.

«Тогда пойдем будить его, — сказал я. — На допрос поведем».

Возле двери в камеру стоял на посту караульный. Сержант Ковалев повернул ключ в замке — тяжелая дверь с подвывом отворилась. И тут обнаружилось невероятное: камера была пуста — Кунгурцев исчез.

«Где он?!» — стараясь не выдать волнения, вполголоса спросил я сержанта Ковалева. «Где же он?!» — в свою очередь спросил тот, ни к кому не обращаясь и бледнея.

В камеру вбежал караульный, сдернул с железной кровати суконное одеяло — пусто, никого под ним нет.

«Выводили его из камеры ночью или утром?» — обратился я к сержанту Ковалеву. «Не выводили». — «Куда ж он девался?» — «Н-не знаю», — пожал плечами сержант Ковалев, теперь вдруг покраснев как вареный рак.

Я вышел в коридор. Осмотрел две другие камеры, вход в которые был отдельный. И там Кунгурцева не было. Вернулся снова в камеру, куда его поместили ночью, пригляделся к ней попридирчивей. Дверь, стены, пол и потолок — вне подозрений. Проломов, трещин нигде не видно. Оконная рама на месте, стекла не выбиты. За рамой, с внешней стороны, — целехонькая железная решетка…

Нужно было идти доложить обо всем начальству. Но я словно окаменел. Никак не мог сдвинуться с места. Это были, пожалуй, самые мучительные минуты за все время моей службы в особом отделе…

Через несколько секунд я доложил о случившемся подполковнику Глухову. Тот молча выслушал и вместе с майором Федоровым тоже осмотрел камеру, из которой исчез Кунгурцев, опросил караульных. Результат тот же…

Было уже около девяти часов утра. Начальник отдела полковник Бухтиаров прибыл на службу и сразу же вызвал к себе подполковника Глухова. Тот перед уходом бросил на меня полный укора взгляд…

Из руководящего состава нашего отдела подполковник Глухов был, пожалуй, самый опытный и авторитетный чекист. Нрав он имел спокойный, ровный. Обладал завидной интуицией. В клубке переплетенных между собой событий он умел нащупывать главные, чтобы затем распутать его… По-отечески заботливый в отношении своих подчиненных, он вместе с тем строго с них спрашивал. Служить под его началом нам, молодым чекистам, считалось большой честью. А совсем недавно он рекомендовал меня — и эту рекомендацию приняли — на должность заместителя начальника отделения. То есть я стал как бы его правой рукой. И вот на тебе — не оправдал доверия!.. Еще и по этой причине я так остро воспринял свой промах. Казнил себя нещадно. Не зная, в чем заключается моя конкретная вина, я чувствовал, что здорово подвел своего непосредственного начальника.

Минут через десять место происшествия обследовал и начальник отдела полковник Бухтиаров Николай Дмитриевич…

Что вкратце о нем сказать? В органы госбезопасности он пришел с завидным опытом партийно-советского руководителя — был до этого завотделом горисполкома одного из больших промышленных городов на юге нашей страны. Это был незаурядный организатор. Чекистскую работу осваивал на фронте — в особых отделах воинских подразделений. Начальником нашего отдела был назначен в сорок четвертом году…

Камеру предварительного заключения полковник Бухтиаров, насупившись, осматривал молча. Его настроение выдавали лишь плотно сжатые тонкие, как лезвие бритвы, губы и появившиеся на впалых щеках багровые пятна. Мы чувствовали, что он с трудом сдерживает ярость. Через несколько минут он, все также молча, ни на кого не глядя, прошел в свой кабинет и закрылся там один. Затем вызвал нас к себе — подполковника Глухова, меня и капитана Таранихина.

«Что вы предлагаете?» — не произнес, а словно бы проскрипел он сквозь крепко стиснутые тяжелые челюсти. «Николай Дмитриевич, разрешите мне организовать немедленно розыск Кунгурцева, — сказал подполковник Глухов (внешне спокойный) так, словно ничего особенного не произошло. — Что касается караула, им, возможно, займется начальник следственного отделения майор Федоров».

Полковник Бухтиаров слегка постучал незаточенным концом карандаша по столу. Чуть прищурился и кивнул подполковнику Глухову, принимая его предложение с оговоркой: разбирательство промашки караула поручил своему заместителю полковнику Абрамову Михаилу Петровичу, а помогать ему в этом деле — майору Федорову.

Через час силами оперсостава и роты охраны нашего отдела, военной комендатуры, милиции и райотдела госбезопасности были блокированы вероятные пути ухода беглеца из города. Одновременно с этим велся опрос караула, упустившего Кунгурцева.

Полковник Абрамов — заместитель начальника отдела — чекист весьма осторожный и проницательный. В свое время был награжден знаком «Почетный чекист» за предотвращение диверсии на крупном уральском заводе.

Осмотрев камеру предварительного заключения, он сделал вывод, что задержанный мог сбежать через форточку окна, которая была сравнительно большой и почти полностью совпадала с ячейкой решетки. Об этом он доложил полковнику Бухтиарову. Затем они оба еще раз осмотрели камеру и решили провести эксперимент. В роте охраны нашлись два невысокого росточка солдата. Им предложили пролезть через форточку и решетку. Однако солдаты сделать это не смогли. А Кунгурцев был крупнее тех солдат, следовательно, беглеца выпустил из камеры караул. Сержанта Ковалева и обоих караульных отправили на гауптвахту и подвергли строгому допросу.

Двое суток длился безрезультатный розыск бежавшего и изнурительный допрос караула. Ночные патрули и засады за это время задержали в городе около двух десятков различных правонарушителей и мелких воришек. Однако Кунгурцева среди них не было. Обстановка в нашем отделе накалилась. Работали мы с удвоенным напряжением, особенно через день после побега, когда пришли сведения по проверке Кунгурцева. Управление госбезопасности Минской области сообщило, что подтвердить проживание Кунгурцева, его отца и матери в Борисове возможности нет, поскольку учет населения после немецкой оккупации пока что не производится. В Борисове действительно есть улица Старо-Московская, но дом 28 находился в квартале, который полностью сгорел.

В сообщении Главного управления контрразведки «Смерш» указывалось, что Кунгурцев на учебе и излечении в Новосибирске не находился. По данным Генштаба, номер воинской части, указанный в изъятых у Кунгурцева документах, принадлежит 237-му отдельному автобату, который в 1941 году в районе Белостока попал в окружение и был разбит. Центр просил докладывать ему о ходе разбирательства дела Кунгурцева.

Все эти сообщения свидетельствовали о том, что Кунгурцев — дезертир или, возможно, шпион. Убедительные материалы для изобличения преступника находились в наших руках, а самого его не было…

Кунгурцева задержали лишь на третьи сутки, в пятом часу утра, здесь же, на железнодорожной станции. Тут в засаде находилась наша опергруппа — несколько сотрудников расположились в пустом товарном вагоне, стоявшем чуть в стороне от виадука, на запасном пути. В тот час на главный путь станции подали товарняк, который должен был вот-вот отправиться. И вдруг чекисты увидели, как на тормозную площадку одного из вагонов поезда вскочил подозрительный с виду солдат. Вскочил — и тут же исчез. Как растаял. Состав задержали и осветили прожектором с виадука. Тут-то и обнаружили Кунгурцева — лежал он ничком на крыше вагона…

Беглец выглядел помятым, надломленным, затравленным. Допрашивал его начальник отдела полковник Бухтиаров.

На вопрос, как ему удалось бежать из камеры предварительного заключения, Кунгурцев ответил, что пролез через форточку окна и решетку. Полковник Бухтиаров не поверил, и Кунгурцева ввели в камеру, чтобы он продемонстрировал, как это сделал. Он снял с себя сапоги, шинель, гимнастерку, шапку и выбросил все это во двор через форточку. Встал на подоконник, просунул голову и прижатую к ней правую руку в форточку, а затем — в ячейку решетки, одинаковую по размеру с форточкой. Работая ногами и помогая себе двигаться левой рукой, повернулся лицом вверх. Сделал еще пол-оборота телом, ухватившись правой рукой за решетку, и оказался за пределами здания.

За этой удивительной процедурой наблюдал почти весь руководящий состав отдела. Мы ахнули, глядя, как задержанный словно не вылезал из камеры наружу, а, подобно ужу, вывинтился из нее.

После этой сцены, вернувшись в свой кабинет, полковник Бухтиаров, вроде бы чуть посветлев лицом, продолжил допрос Кунгурцева. На этот раз тот частично изменил свои объяснения, уверяя: дескать, коль вторично попался, то расскажет всю правду. И он рассказал, что родился и жил до 1944 года в городе Борисове Минской области — то есть проживал по тому адресу, который называл и раньше. В июле 1944 года Борисов был освобожден от фашистских оккупантов, и Кунгурцев пристал здесь к одной из воинских частей. Воевать не пришлось — вскоре был контужен и отправлен в тыл в какой-то госпиталь. По дороге туда пришел в себя и случайно отстал от эшелона. Ездил из города в город в поездах и в одном из них подобрал забытые кем-то чистые бланки, которые использовал для изготовления фальшивых документов. Он просил отправить его в действующую армию. Якобы и бежал он из камеры предварительного заключения по той же причине — чтобы попасть на фронт…

Согласно санкции военного прокурора Кунгурцеву предъявили обвинение по статье об уклонении от службы в Советской Армии, поместили в городскую тюрьму и продолжали допрашивать.

Уже и тогда были основания подозревать Кунгурцева в шпионаже. Но обвинение предъявляется не по подозрению, а на основе доказанных фактов. Поэтому Кунгурцева пока официально обвиняли в дезертирстве, но глубокое расследование его дела продолжалось…

Полковник Бухтиаров собрал оперсостав для подробного разбора ошибок, допущенных при задержании, организации охраны и розыска Кунгурцева. Мне и капитану Таранихину досталось в тот день больше всех на орехи. Но мы не роптали, для нас, молодых работников, это был поучительный урок.

Досталось, конечно, и коменданту нашего отдела лейтенанту Пименову. «Почему поставили решетку со столь большими ячейками? — наседал на него полковник Бухтиаров. — В чем дело?»

А дело было в том, что отдел в это здание переехал минувшей зимой. Тогда наспех и оборудовал лейтенант Пименов камеру предварительного заключения. Человек он был, безусловно, прилежный. Но профессию имел сугубо гражданскую — библиотекарь. Комендантом он стал совсем недавно и о размерах ячеек решетки для камеры предварительного заключения долго не раздумывал: поставил ту, которую по его заказу сковали на глазок, экономя металл, ремонтники армейской мастерской.

Так и объяснил чистосердечно свою промашку лейтенант Пименов…

В конце разноса полковник Бухтиаров, постукивая карандашом по столу, напомнил нам крылатую фразу: «Бдительность — это оружие и профессия чекистов». И мы еще раз прочувствовали тогда суровую справедливость ее. Да, в чекистской работе нет мелочей. Вся она — каждое ее звено — должна быть пронизана и соткана из точного расчета и высокой бдительности. Малейший недогляд может обернуться тяжелыми последствиями.

Но не успели мы как следует опомниться от побега Кунгурцева — произошел другой, не менее каверзный случай. И он, разумеется, произошел не столько из-за нашей халатности, сколько из-за неопытности. Ведь в то время, накануне войны с Японией, бывалые оперсотрудники уходили в новые войсковые формирования, а взамен им набиралась малоопытная молодежь…

Так вот, Кунгурцева пока официально обвинили в дезертирстве. Но расследование его дела продолжалось. И принял его, как говорится, к производству старший следователь нашего отдела капитан Таранихин. А на того тогда словно туча нашла: все чаще хмурился. И куда девалась его милая, добродушная улыбка, которая раньше словно бы светилась из-под его аккуратно подстриженных усиков! Он заметно нервничал, сказав мне однажды: «Понимаешь, чувствую, что Кунгурцев — хитрый, изворотливый преступник. Но уличить его нечем. Он прямо-таки ускользает, как вода сквозь пальцы».

Действительно, на следствии Кунгурцев занял очень выгодную для себя позицию, заявляя, что после контузии у него ослабела память. Когда следователь начинал уличать его в умышленном искажении фактов, он спокойно заявлял: «Может быть, вы правы, не помню, забыл после контузии…»

Такая позиция обезоруживала старшего следователя Таранихина. И он потребовал, чтобы армейские медики провели официальное амбулаторное обследование обвиняемого. Врачи дали следствию письменное заключение: следов контузии не обнаружено, практически здоров. Таранихин ознакомил Кунгурцева с этим заключением, а тот заявил: дескать, с выводом врачей согласен, потому как от контузии за это время отошел, но память порой словно проваливается. Его сфотографировали в различных позах, описали его приметы, запросив о нем многие отделы «Смерш» для проверки, не появлялся ли тот на крупных железнодорожных станциях, в гостиницах, продовольственных и пересыльных пунктах, в столовых, запасных полках, госпиталях, медпунктах. Его показания проверяли по материалам розыска госпреступников, а фотокарточка предъявлялась на опознание разоблаченным агентам иностранных разведок. Так что в наш адрес поступали все новые и новые материалы. Однако «решающие» материалы, как это ни странно, нашли мы у себя — в кабинете следователя.

Началось все с того, что недели через две после задержания Кунгурцева не вышла на работу из-за болезни уборщица отдела Мария Афанасьевна. Комендант отдела лейтенант Пименов приказал старшине роты Касторнину произвести вместе с солдатами уборку здания отдела. Старшина Касторнин был въедливый и бывалый служака. Ходил он по кабинетам и поторапливал своих подчиненных: «Давай пошевеливай, протирай, чтоб все блестело!»

В кабинете капитана Таранихина лежала на полуметровой ширины, изрядно потертая ковровая дорожка. Один конец ее уходил под стол, а на второй опирались ножки старенькой кушетки. Солдаты приподняли стол и кушетку, свернули дорожку в рулон и вдруг увидели на полу, под кушеткой, небольшой пакет из плотной прорезиненной ткани. Вскрыли пакет — в нем какие-то документы и широкое резиновое кольцо. Находка показалась солдатам подозрительной, они отнесли пакет старшине. Тот сразу же передал его оперативному дежурному. Осмотрев документы, дежурный сообщил о находке начальнику следственного отделения майору Федорову, который немедленно прибыл в отдел и вызвал к себе капитана Таранихина.

В пакете оказались незаполненные бланки командировочных предписаний и других документов, аналогичные изъятым у Кунгурцева, и справка полевого госпиталя о том, что там он, Кунгурцев, в октябре — ноябре 1944 года лечился в связи с полученной на фронте контузией. Кроме того, в пакете были обнаружены пять листов ученической тетрадки, на которых — цифровые записи, сделанные простым карандашом. Записи были вскоре изучены — это оказалось не что иное, как время движения и разгрузки на ряде железнодорожных станций Приморья воинских эшелонов с указанием вида и количества боевой техники. То есть найдено было то, чего не хватало, чтобы уличить Кунгурцева в шпионаже.

Был составлен акт о том, как и где обнаружен пакет. Доложили об этом полковнику Бухтиарову. Тот тут же прибыл в отдел, ознакомился с находкой и разволновался страшно. Мы стояли перед ним в его кабинете по стойке «смирно»: начальник отделения подполковник Глухов, начальник следственного отделения майор Федоров, старший следователь капитан Таранихин и я — заместитель начальника отделения. И без того худое лицо полковника Бухтиарова еще более заострилось, щеки глубже запали, как бы оголив крупные скулы. На бледной коже лица местами сияли багровые пятна. От негодования, которое полковник Бухтиаров заметно силился унять, говорил он приглушенным, шипящим голосом: «Что это у меня — армейская разведка или детский сад? Почему дали себя одурачить? Как я буду теперь докладывать?!»

Мы молчали, сознавая свою вину. Но она на сей раз вроде бы сглаживалась от сознания того, что преступник будет изобличен, деваться ему некуда.

Но все же, как Кунгурцев смог запрятать компрометирующие его материалы в кабинете следователя?

Случилось это в то время, когда задержанный на вокзале Кунгурцев был доставлен из комендатуры в отдел и находился под охраной солдат в кабинете старшего следователя капитана Таранихина. Пакет с документами был прикреплен резиновым кольцом к ноге преступника — возле щиколотки. Он обманул солдат: попросил разрешения переобуться — и незаметно спрятал пакет под ковровую дорожку. Солдаты подтвердили: да, с их разрешения Кунгурцев действительно тогда переобувался. Об этом он сам рассказал на допросе.

Все обнаруженные у Кунгурцева документы, а также те, что он спрятал под ковровую дорожку, вместе с его записями на тетрадочных листах, мы спешно направили на экспертизу в научно-технический отдел Управления госбезопасности по Приморскому краю. Оттуда через несколько дней пришло интересное сообщение:

«1. Структура и химический состав бумаги, спектральный анализ пепла и характер красителя свидетельствуют о том, что материалы, изъятые у Кунгурцева, а также те, что он спрятал в кабинете следователя, изготовлены японской разведкой.

2. Записи на пяти тетрадочных листах исполнены рукой Кунгурцева».

Теперь Кунгурцеву некуда было деваться.

После многочисленных запирательств и оговорок он признался, что является агентом японской разведки. А показания о том, что он родился в городе Борисове, что в 1944 году находился на фронте и лечился от контузии, — выдумка, попытка уклониться от ответственности за шпионаж.

О себе он теперь рассказал, что родился в 1922 году в городе Мулине, в Маньчжурии, в семье русского эмигранта. Его отец, Кунгурцев Осип Яковлевич, и мать, Кунгурцева Пелагея Сидоровна, бежали из России в Маньчжурию вместе с колчаковцами, однако, что они делали у белых, ему неизвестно. В настоящее время отец и мать живут в Мулине на улице Вторая Харбинская, дом 17, работают в конторе угольной шахты. Весной 1944 года отец Кунгурцева, согласно показаниям допрашиваемого, часто заводил с сыном разговоры о том, что, дескать, пора кончать с большевиками в России и что это должно сделать, совершить поколение, к которому принадлежит он, Кунгурцев-младший. А тот вроде отвечал, что это невозможно, что Советы скоро разобьют гитлеровскую Германию и тогда еще более укрепятся. Отец возражал: неудачи немцев на фронте временны — скоро они добьются победы. После таких бесед отец однажды сказал сыну, что пришел его черед выступать на борьбу с большевиками.

«Что я должен делать?» — спросил сын. «Нужно сходить в Приморье». — «Но… русские могут меня поймать?» — «Тебя научат быть неуловимым. Бояться нечего».

Кунгурцев не пошел против воли отца. И тот вскоре познакомил его с японцем Ионэ Муцаи, который в присутствии отца несколько раз беседовал с сыном. А потом сын ходил уже сам к японцу. Ионэ Муцаи провел как бы первую обработку завербованного агента. Восхваляя силу и мощь Японии и ее друзей, он уверял, что Советы ожидает неминуемый крах.

Кунгурцеву было предложено понаблюдать за молодыми русскими эмигрантами и китайцами, недовольными японскими порядками в Маньчжурии и сочувствующими Советам. Молодой агент добросовестно исполнял поручения.

В июне 1944 года японцы отправили Кунгурцева в Харбин. Отец его знал о цели этой отправки, а матери сказали, что сын ее будет там учиться в колледже, В Харбине он находился при японской военной миссии, располагавшейся на территории радиотехнической воинской части. Там прошел разведывательную подготовку: обучался военному делу, закалялся физически, знакомился с методами сбора военной информации и различными приемами уклонения от провалов. Летом и осенью он побывал возле советской границы. Здесь с помощью сильного бинокля вел наблюдение за движением поездов и автомашин на территории СССР, а также изучал особенности пограничной полосы. На Сунгари, южнее Харбина, научился бесшумно переправляться на лодке в условиях ночи через реку. Теперь он казался японцам подающим надежды агентом. Его экипировали в форму рядового Советской Армии, снабдили документами и ненастной, дождливой ночью переправили через пограничную реку Уссури, севернее города Имана.

Вот как это было.

Кунгурцев и японец Хасира, который отвечал за его подготовку, прибыли в небольшое селение, расположенное возле границы. Здесь, в одиноко стоявшей фанзе, их ожидал помощник командира охранного отряда Лишучженьской японской военной миссии Симачкин Савелий — долговязый, жилистый молчун с круглыми желтоватыми, как у ястреба, глазами. Вся эта компания довольно часто — и днем и ночью — поднималась на холм, возвышавшийся над пограничной рекой и густо заросший мелколесьем. Отсюда агенты осматривали окрестности, прикидывали, каким путем половчее перейти границу.

И вот в дождливую, холодную ночь, которую давно с нетерпением поджидал Хасира, решились на переправу. Перед этим потрапезничали. Присели на циновку, покрывавшую пол фанзы. Хасира достал из портфеля три металлические рюмки, плеснул в них что-то из фляжки. Кунгурцев, хмурясь, подумал, что его хотят угостить спиртным «для храбрости». Японец, видно, понял его — ощерился, показывая свои крупные желтоватые зубы: «Давайте, по старому японскому обычаю, выпьем перед большой дорогой по глоточку… холодной воды».

Они выпила, посидели с минуту молча и вышли из фанзы. Возле берега покачивалась на неспокойной воде лодка с гребцом. Кунгурцеву указали на нос лодки. Симачкин пристроился рулевым на корме, а посредине лодки — неизвестный гребец. Хасира похлопал Кунгурцева по плечу и толкнул лодку в кромешную тьму.

Гребец, видно, туго знал свое дело: сильными бесшумными толчками бросал легкую посудину вперед. Столь же опытным в подобных переправах оказался и Симачкин. Он ориентировался по течению реки — временами опускал в воду руку.

Наконец сквозь сетку дождя стали угадываться контуры прибрежного, ивняка. Лодка мягко ткнулась в песок. Кунгурцев спрыгнул на землю и несколько мгновений стоял неподвижно. С ужасом всматривался он в непроглядную тьму. Поборов страх, оглянулся — лодки и след простыл. Он высмотрел развесистое дерево и стал под него, поеживаясь от холодной сырости.

«Я заколебался в эти минуты, — говорил он следователю. — Даже хотел позвать ваших пограничников. Ведь я, русский, не по убеждению, а поневоле стал врагом России. Однако японцы не пощадили бы моих родителей».

Он медленно удалялся от берега. Возле вспаханной контрольной полосы надел на ноги специальные ступы, похожие на широкие короткие лыжи. Едва заметный след, который они оставляли на рыхлой земле, тут же размывало проливным дождем. Перейдя вспаханную полосу, он закопал под кустом орешника ступы и размашисто зашагал по лесной опушке. Минуя ее, двигался осторожно: где-то здесь, в кустарнике, как предупреждал Хасира, затаился пограничный дозор. Потом выбрался на проселочную дорогу и вскоре подошел к зданию небольшой железнодорожной станции.

Он промок до нитки. Его то знобило, то бросало в жар. Отдышавшись и присмотревшись, он различил при тусклых и редких станционных огнях длинный поезд — воинский эшелон. Направился к нему. Возле приоткрытой теплушки остановился. Мимо сновали люди в военном. Один из них, с лычками сержанта на погонах, ткнул его в бок: «Чего галок ловишь? Марш в вагон, отправление дали!»

Это придало решимости Кунгурцеву. Он вскарабкался в теплушку, в которой возле жаркой печки «буржуйки» хлопотал уже немолодой улыбчивый солдат. К нему и обратился Кунгурцев: «Слушай, браток, я отстал от своего эшелона. Он в сторону Хабаровска шел. Ваш не туда направляется?» — «Туда, туда! Аж до самой Куйбышевки-Восточной шпарим. А потом — в Благовещенск». — «Помоги, браток, эшелон догнать. Можно у вас тут пристроиться?» — «А чё, можно. — Это был дневальный, по имени Сеня, словоохотливый, с веселыми глазами добряк. — Давай располагайся. Гляжу, на тебе лица нет. Не захворал, случаем? Ишь промок весь. Сейчас мы тебя обсушим».

Дневальный Сеня, непрерывно болтая, напоил Кунгурцева крепким чаем, дал сухую одежду и уложил на нары, укрыв брезентовой накидкой. На Кунгурцева уже наваливалась тяжелая дремота, когда дневальный «утешил» его: «Не волнуйся. К своему земляку, в соседний вагон, наш сержант пошел. До другого дня тебя не обеспокоит. Дрыхни себе».

Встреча с добродушным Сеней вроде бы сняла излишнее напряжение, которое возникло у Кунгурцева от ожидания встреч с советскими людьми. «А Сеня — славный парень. Такой болтун — большая удача, — подумал он, засыпая. — Может, они тут все такие?»

Он проснулся рано — чуть рассвело. Поезд шел быстро, в вагоне солдаты еще спали, а вместе с ними — и дневальный.

«Что же предпринять?» — упорно размышлял Кунгурцев.

Наконец он принял решение: ехать с этим эшелоном, меньше говорить о себе, а больше слушать — осваиваться, внедряться.

На другой день, видно, дала о себе знать простуда — Кунгурцева стал бить неудержимый кашель, поднялась температура. На какой-то остановке Сеня попытался уговорить Кунгурцева сходить в медпункт, но тот вдруг встрепенулся: дескать, оклемается как-нибудь без лекарств — не признает их. Все же в Куйбышевке-Восточной Сеня уломал упрямого больного. В медпункте врач осмотрел его и установил диагноз: грипп с подозрением на пневмонию, — выписал направление в госпиталь.

Таким образом, благодаря помощи Сени Кунгурцев оказался в госпитале как больной боец, снятый с воинского эшелона. Такая запись в здешней комендатуре вполне его устраивала. Среди личного состава эшелона он не числился, поэтому его никто не разыскивал и не навещал, — видно, даже Сеня забыл про случайного знакомого.

Кунгурцев пролежал в госпитале весь декабрь и половину января нового, 1945 года. Здесь он неплохо освоился в солдатской среде. Даже познакомился со штабным писарем. Тот и помог Кунгурцеву приобрести предписание, продаттестат и проездные документы для следования не в Благовещенск, куда ушел эшелон, а в Биробиджан, в запасной стрелковый батальон. Однако туда не поехал. Используя полученные в госпитале документы в качестве образца, фабриковал на бланках, врученных ему японцами, предписания — разъезжал по Приморью, собирая военную информацию, пока его не задержали.

Следователя и, разумеется, нас, оперативников, интересовали не только обстоятельства проникновения Кунгурцева в Приморье, но и способы передачи своим хозяевам собранных им материалов. Хасира, по словам Кунгурцева, поручил ему посещать под видом командировочного крупные железнодорожные станции, где путем визуального наблюдения и бесед с военнослужащими узнавать, какие изменения происходят в войсках, нет ли наращивания вооруженных сил и подготовки к военным действиям.

В январе и феврале 1945 года Кунгурцев, курсируя между Хабаровском и Владивостоком, побывал на пяти крупных железнодорожных узлах и пришел к выводу, что больших передвижений войск и признаков подготовки к военным действиям не наблюдается.

Свои записи вместе с подлинными документами, полученными им в госпитале, как его научили японцы, он во второй половине февраля вложил в тайник номер 1, расположенный под мостом через реку. О закладке тайника сделал пометку — нарисовал крестик на крайней стойке перил моста. Недели через две он проведал место закладки тайника и обнаружил возле своей пометки другой крестик, означавший, что содержимое тайника хозяева изъяли. Затем он перешел на другую сторону моста, где на аналогичной стойке перил должна была стоять такая же отметка, которая означала бы, что для него заложен тайник номер 2 — на кладбище, на окраине города. Но такого знака там не оказалось ни в тот раз, ни при других посещениях этого места в феврале и марте. Через тайник номер 2 японцы обещали передать Кунгурцеву деньги, бланки документов, описание тайника номер 3 и указание по внедрению в одну из советских частей. Почему не сработала цепочка связи — он не знал.

Показания Кунгурцева проверялись и документировались. В основном они находили подтверждение. В то же время чувствовалось, что он не был искренним до конца. Он скрыл от следствия, что в феврале задерживался патрулями и сбежал из комендатуры, оставив там свой рюкзак, принесенный из Маньчжурии, Этот факт установили путем опросов работников комендатуры. При осмотре находившихся в рюкзаке вещей в пустотелой рукоятке сапожной щетки были обнаружены бланки документов и набор карандашей для их обработки.

Следствие наконец закончилось, и в июле сорок пятого дело Кунгурцева было передано в суд.


Петр Петрович не спеша, с явным удовольствием выпил почти полный стакан воды, прокашлялся и сказал, что на этом заканчивает свое первое выступление. Он попросил курсантов задавать вопросы.

— А спрятанные Кунгурцевым ступы нашли? — выкрикнул кто-то из зала.

— Нет, хотя мы настойчиво искали. Кстати, местность, где Кунгурцев переходил границу, опознали, по его рассказу, довольно точно.

— Почему был возможен такой переход границы?

— Для охраны ее тогда использовалось воинских частей маловато. Кунгурцеву, кроме того, здорово помогли непогода и профессиональная подготовленность.

— Почему японцы послали своего агента под видом солдата, а не офицера?

— Для визуальной разведки солдат лучше подходил. Рядовому легче маскироваться.

— Почему Кунгурцев среди «действующих» документов хранил чистый бланк?

— В день, когда его задержали, он допустил грубую ошибку: заранее достал чистый бланк из пристегнутого к ноге пакета. Сделал это потому, что срок «командировки» у него кончался и надо было приготовить новое «предписание». Кстати, все документы он подделывал искусно, их неоднократно проверяли комендантские посты, но подделок не обнаруживали.

— Почему прервалась связь Кунгурцева с его хозяевами?

— Возможно, японцев насторожило столь быстрое и легкое приобретение Кунгурцевым подлинных документов для проникновения в воинскую часть. Поэтому они решили перепроверить своего агента: не действует ли он под диктовку нашей контрразведки.

— А Сеня отыскался?

— Конечно. Им оказался рядовой Ухов Семен Ильич, сорокадвухлетний забайкалец. Просто Сеней его звали за малый рост и щуплую фигуру. Это был ценный свидетель, его вызывали на допрос. Кунгурцев опознал Ухова среди группы военнослужащих, а Ухов в свою очередь подтвердил ряд показаний арестованного. Кстати, узнав, что Кунгурцев шпион, Сеня пришел в ярость, грозился кулаком: «Тебя как человека приютили, а ты змеей оказался!» Сеня долго плевался и брезговал находиться в одной комнате со шпионом…


Глава I В РЯДАХ АРМЕЙСКИХ ЧЕКИСТОВ | Расплата | Глава III КОНЕЦ ОСИНОГО ГНЕЗДА