home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VIII

СЫН ДАЕТ СОВЕТЫ ОТЦУ

— Итак, мы решили взять под стражу Назара Дрозда-Терещенко.

При обыске у арестованного обнаружили значительную сумму золотых червонцев и несколько справок с мест его работы в 1945–1947 годах в Приморье, до приезда в Сучан. Затем его доставили в райотдел МГБ, где объяснили, какими правами он пользуется как подследственный и каковы его обязанности согласно закону. Здесь же его и допросили.

«Вам предоставляется возможность чистосердечно рассказать следствию о совершенных преступлениях против Советского государства», — с этого начался допрос. «Никаких преступлений я никогда не совершал, и мне нечего рассказывать», — с ходу отпарировал Назар. «В 1945 году вас задержали в Маньчжурии за шпионское сотрудничество с японской разведкой против СССР. Но вы сбежали из-под стражи. Расскажите, с какой целью вы совершили побег?» — «В Маньчжурии я никогда не был, вы меня с кем-то путаете». — «У вас есть семья?» — «Была жена и два сына». — «Где они проживают сейчас?» — «Я давно потерял с ними связь. Где они — не знаю». — «Назовите правильно свою фамилию». — «Я Терещенко». — «Вы не Терещенко, а Дрозд, так ведь?» — «Какой я вам Дрозд, что вы на меня наговариваете!» — «Достаточно точно установлено: вы Дрозд Назар Архипович. Почему отказываетесь от своего имени?» — «Если вы все знаете обо мне, зачем спрашиваете?! Сразу судите и расстреливайте! — заскрипел он зубами. — А я больше ничего объяснять не хочу и не буду».

Он отказался от дачи показаний, и мы были вынуждены составить соответствующий протокол.

Мы понимали: внезапный арест застал Дрозда врасплох. Он растерялся и никак не мог определить, какую позицию надо занять на допросах, что признавать, а от чего пытаться уходить подальше. Поэтому он и решил все предъявленные ему обвинения огульно отрицать и даже вообще отказываться давать показания, выигрывая тем самым время для обдумывания сложной для него обстановки.

Мы поездом доставили арестованного во Владивосток, а оттуда — попутным специальным вагоном в Хабаровск.

Перед самым отъездом из Сучана я и капитан Сошников проведали старшего лейтенанта Сергея Чебану, повредившего ногу во время поиска в Скалистом распадке. Сергей пока ходил только по палате с помощью костылей. Его лечащий врач на наш вопрос, не грозит ли Сергею хромота, заулыбался: «Будет все хорошо. Старший лейтенант еще побегает. Скоро снимем гипс…»

Следствие по делу Терещенко-Дрозда было поручено опытному и волевому следователю подполковнику Мазаловичу Ивану Кузьмичу. Меня обязали помогать ему, а капитан Сошников отбыл на место своей постоянной службы.

Недели две Назар (Дрозд) держался на следствии вызывающе: отказывался подписывать протоколы допросов и отвечать на вопросы, которые ему «не нравились». Случалось, передавал нам через администрацию тюрьмы свои «ультиматумы», чтоб его не вызывали на допрос. Действительно, в такие дни встречаться с ним было бесполезно: от разговора уклонялся, показаний не давал. А во время беседы с военным прокурором не без бравады сказал:

«Гражданин начальник, я знаю: вы мне подготовили вышку — и пощады не жду. Зачем же я буду давать еще какие-то показания? Давайте кончать комедию».

Истерика обвиняемого была вызвана его отчаянием и страхом перед грозящей расплатой за совершенные преступления. Выигрывая время на затягивании следствия, он лихорадочно искал пути и средства к спасению, но не находил их.

А следствие было озабочено тем, чтобы, проявляя выдержку, помочь обвиняемому стать на путь признания и раскаяния, что, разумеется, не могло не отразиться на решении суда. Но пока что ничего не получалось.

Пока Назар бесновался и отмалчивался на допросах, расследование его дела не стояло на месте: уточнялись и документировались факты преступных деяний обвиняемого, проверялась его личность. В архиве МВД по Томской области удалось обнаружить уголовное дело, из которого можно было узнать, что Дрозд Назар Архипович родился в 1891 году в деревне Заполье Брянской губернии. В 1911 году осужден за убийство помещика к 14 годам каторжных работ. В 1919 году колчаковцы освободили его из каторжной тюрьмы, как добровольно пожелавшего пойти на службу в их армию.

Органы милиции, по нашей просьбе, в одном из стойбищ в верховьях реки Иман нашли людей, знавших гольда Максимку, который, по их объяснениям, погиб где-то в тайге. Время гибели и приметы пострадавшего совпадали с показаниями по этому вопросу Зайчикова.

Жене Дрозда через советское представительство по репатриации русских эмигрантов из Маньчжурии сообщили, что ее муж находится в Советском Союзе под следствием. Она сразу же заявила о своем намерении переехать вместе с младшим сыном Андреем в СССР…

Архивные документы полностью подтверждали сотрудничество Терещенко-Дрозда с японской разведкой в Маньчжурии…

Проходил день за днем — обвиняемый на допросах продолжал отмалчиваться. И все же ключи и к нему удалось подобрать, сделал это следователь подполковник Мазалович, неизменно согласуя свои действия с руководством управления и военным прокурором.

В тот день Мазалович уже заканчивал свой очередной бесполезный допрос обвиняемого. Перед самой отправкой его в камеру вдруг спокойным тоном проговорил: «Между прочим, вас хочет повидать ваш сын. Как вы к этому отнесетесь?» — «Какой сын? Что вы опять сочиняете?» — «Ваш старший сын Игнат». — «Што?! Игнат?! — закричал Назар. — Разве живой?! Как он здесь оказался?!» — «Игнат жив и здоров и желает встретиться с вами».

Назар, казалось, лишился дара речи.

«Ну ладно, подумайте. Дадите мне ответ на очередном допросе».

После этого разговора случилось так, что следователь, занятый другими делами, два дня не имел возможности встречаться с обвиняемым. А тот между тем уже сам несколько раз напрашивался на допрос, заявляя администрации тюрьмы, что хочет давать показания.

Кунгурцева — Игната Назаровича Дрозда — этапировали в Хабаровск и там побеседовали. Он согласился встретиться с отцом. И вскоре их свидание состоялось.

Юридически встречу оформили как опознание Игнатом своего отца, поскольку последний все еще продолжал отрицать, что является Дроздом. Официальная процедура опознания заняла не более десяти минут, а протокол — половину листа. Но встреча, проходившая в следственной комнате тюрьмы, длилась несколько часов. Тогда и произошел перелом в настроении арестованного — Назара Дрозда.

Отец и сын, словно не замечая следователя, испуганно и удивленно, во все глаза, смотрели друг на друга, потом уселись рядом на табуретки.

«Где сейчас живешь, сынок, и как сюда попал?» — «Разве ты не знаешь об этом? Я ведь по твоей милости и по требованию японцев пробрался сюда, в Советский Союз. Через несколько месяцев меня поймали и судили за сбор шпионских сведений для японской разведки». — «Сколько же тебе дали?» — «Осудили меня на семь лет, из них я больше половины уже отбыл». — «Где ты живешь? Я гляжу: такой упитанный и справный. Да и костюм на тебе что надо». — «Нахожусь в исправительном лагере, работаю там на лесокомбинате. На заработанные деньги кое-что покупаю. Вот — этот костюм, ботинки. А ты, отец, все борешься с Советами?» — «Нет, сынок, я давно ни с кем не борюсь, но чувствую, что запутался, не знаю, как быть…» — «Ты ведь скрывался от Советских властей?» — «Да, сбежал я в 1945 году и петлял, как заяц, пока не взяли». — «Зачем же укрывался, почему не повинился?» — «Боялся, что расстреляют и будут мстить нашей семье. В этом меня убеждали японские разведчики». — «Нет, отец, думаю, ты делал не то, что нужно. Я на себе испытал, что советские органы власти поступают гуманно, если человек, совершивший преступление, искренне раскаивается. Отец, а что ты знаешь о маме и Андрее?» — «С 1945 года ничего о них не знаю. А что тебе известно?» — «От следователя узнал, что мама и Андрей в Мишани, подали заявление на переезд сюда. Приютят их, пока обживутся, тетка Устинья и дядя Кузьма Зайчиковы. Я думаю, они правильно поступили…» — «Ой, горе мне, — застонал Назар, — запутался я окончательно, семью подвел. Сынок, прости меня, грешного, это я тебя в тюрьму закатал. Нету мне пощады… — Немного успокоившись, спросил: — Сынок, вот кончится твой срок, что будешь делать дальше, как жить?» — «Для меня все теперь ясно. Выйду из лагеря, буду помогать маме и Андрею. Буду работать, возможно, еще поучусь, здесь ведь многие учатся». — «Ну а я пропал, сынок. Натворил глупостей много, от них не уйдешь, нужно расплачиваться сполна. Не поминайте меня лихом, не осуждайте сурово», — с трудом проговорил Назар и разрыдался. «Не убивайся так, отец. — Голос Игната дрожал. — Постарайся переломить себя, будь во всем искренним, и ты еще заслужишь какое-то снисхождение…»

После встречи с сыном Назар стал покладистее, тише. Порою на него накатывалась хандра и терзало чувство безысходности, но рассказывал о себе, правда, все, каялся в совершенных преступлениях, словно на исповеди: «Засосала меня в это болото жадность. Хотелось разбогатеть любым путем…»

Так снималась маска с лица человека, жестокого и корыстного…

На одном из допросов следователь спросил арестованного: «Как же вы, сын бедного крестьянина, столь натерпевшийся от несправедливости помещика, пошли на службу иностранной разведке, действовали во вред рабочим и крестьянам родной страны?»

Назар долго молчал, но потом взглянул исподлобья на следователя, развел руками: «Да нешто я вот так, по своей воле и желанию все делал?» — «А разве вас кто неволил совершать преступления?» — «Нет, никто меня не заставлял, но… постепенно болото засосало…» — «Вот и расскажите правдиво, как все случилось». — «Сказ мой недлинный! — в отчаянии махнул рукой Назар. — Да, может, вам все уже известно…»

Он довольно полно сообщил следствию о себе: как убил помещика Нудилина, как отбывал каторгу, рассказал о службе в колчаковской армии, об уходе вместе с Афанасием Черных в приморскую тайгу…

«Почему вы сбежали с семьей в Маньчжурию?»

На этот вопрос Назар ответил, что, после того как от его руки погиб гольд Максимка, Зайчиков, будучи свидетелем той гибели, не на шутку перепугался и раболепно прислуживал убийце. Однажды, вернувшись из тайги, рассказал, что какой-то гольд ищет Максимку и плутает у Рокотуна. В разговоре с Зайчиковым гольд сказал, что след пропавшего потерялся недалеко от родника, и поинтересовался, в какой обувке Назар ходил в ту пору по тайге. И Назар понял, что ему грозит смертельная опасность: гольды — исключительно пытливые следопыты и очень мстительны. Они, видно, уже напали на его след.

Это была первая причина бегства Назара в Маньчжурию. Была и другая. Тот же Зайчиков в январе 1930 года, будучи своим человеком среди бедняков Тамбовки, узнал от них, что Назара хотят раскулачить. Сельсовет вроде бы вынес такое решение и направил его на утверждение в райцентр — в Чугуевку. Вот тут Назар и заметался. Проводил ночи без сна — в раздумьях, что предпринять.

Тогда и вспомнил своего старого знакомого — охотника Горбыля Леона, который жил в приморском городке Бикине и который водился с контрабандистами. Назар поехал к нему за советом. Горбыль тогда сильно сдал: постарел, поседел, совсем забросил таежный промысел. Усох в щепку. Назар почувствовал, что Горбыль чем-то обеспокоен.

«А ты иди, Назар, и повинись перед властями, — посоветовал усмехаясь Горбыль. — Да отдай людям лишнее богатство. Так тебя простят и не тронут…» — «Где же правда, Леон? — вскипятился тогда Назар. — Неужели добытое своим горбом добро, этими вот мозолями, я должен сам отдать кому-то?!» — «А ты тут не кричи, ежели пришел советоваться. Знаю, каким горбом ты нажил свое богатство! — посуровел Леон. — Тебе еще долго надо отмывать свои руки и каяться за погубленные души…»

Назар растерялся, не зная, с какой стороны к тому подступиться.

«Допустим, Леон, отдам властям свое имущество. Все равно там мне не жить — доконают гольды». — «Чего же хочешь от меня?» — «Вот что сделай, Леон. Устрой меня жить вместе с семьей в Бикине, может, как родича или еще как. Век не забуду доброты, отквитаюсь». — «Нет, не могу тебя здесь устроить. До меня тоже власти подкапываются — за контрабанду. А еще вот что: если гольды напали на твой след, то они найдут тебя и в Бикине, пощады от них не будет. Вот что присоветую. Не жалей золотишка. Найдутся китайцы — запросто переправят тебя в Маньчжурию. Там и спасешься от Советских властей и от гольдов. Торговлей займешься и заживешь, как барин…»

Леон, видно, хотел подальше спровадить Назара, который знал о его нехороших проделках в тайге и на границе.

Через несколько дней после этой встречи Назар спешно распродал нажитое свое добро и, прихватив кое-какое барахлишко, а также половину золотых монет (остальные на всякий случай закопал в пещере), с семьей приехал на собственной лошади в Бикин. Хунхузы сорвали с него добрый куш и в темную ночь по замерзшей реке Уссури провели его на ту сторону границы — в Маньчжурию.

«А куда девался Афанасий Черных?» — вдруг спросил следователь, и Назар заерзал на стуле. «Афоня утоп зимой в Имане… Под лед провалился». — «Где вы взяли золотые червонцы, которые у вас были изъяты при аресте?» — «Наторговал у хунхузов за женьшень и пушнину». — «По-вашему, получается, что китайские контрабандисты носили в тайгу золото для скупки пушнины и женьшеня, но так не могло быть. Где вы все-таки взяли золото?» — «Возможно, хунхузы нашли клад в лесу, почем я знаю». — «Тогда зачем они несли бы за границу не найденное золото, а скупленные на него товары? Ведь с золотом им сподручнее было возвращаться домой!» — «Не знаю, почему они так делали». — «Напрасно путаете свои показания. Ведь обещали говорить только правду. Следствию известно, что вы не наторговали золотые червонцы, а добыли их при других обстоятельствах. Рассказывайте правдиво об этом».

Назар вспыхнул, зашипел: «Раз вы знаете, где я взял червонцы, зачем спрашивать?» — «Расскажите, почему вы убили Афанасия Черных?»

Назар, конечно, ждал этого вопроса — снова начал юлить и скрытничать. Рассказывал небылицы, пытаясь уйти от правдивого признания, а потом, наконец запутавшись, все-таки вынужден был выкладывать правду.

…В 1920 году Назар и Афоня добрались до уссурийской тайги и к концу уже первой зимы неплохо здесь зажили. В глухом распадке, на берегу притока Имана, оборудовали зимовье. Афоня оказался искусным охотником. Вскоре у них скопилось немало ценных шкурок. Здесь же, в тайге, у хунхузов они выменивали на пушнину продукты, порох, а также рисовый спирт. Богатые хунхузы нанимали рикшей-спиртоносов, которые таскали за спиной в кожаных мешках плотно закрытые жестяные жбаны с этим спиртом. Его доставляли таежникам — русским и гольдам, находящимся в зимовьях.

Однажды Назар и Афоня выменяли у хунхузов большой жбан спирта — литров на двадцать. С той поры вся их жизнь словно перевернулась. Еще недавно честные охотники-добытчики, начав пьянствовать, превратились в подонков. Пили беспросыпно, неделями подряд. Спирт кончался — опять искали спиртоносов или перекупщиков. Охоту, конечно, забросили. Когда запасы пушнины иссякли, стали подкарауливать на таежных тропах и грабить хунхузов. Однажды ранним утром встретили на перевале двух хунхузов с большими мешками за спинами. Припугнув оружием, отобрали пушнину, надеясь променять ее потом на спирт. Хунхузы безропотно отдали грабителям мешки и уже собирались юркнуть в чащобу, радуясь тому, что остались живыми. Но Назар вдруг увидел на одном из них добротный теплый пиджак с рыжим лисьим воротником — решил забрать его. Хунхуз, бормоча и ругаясь, никак не хотел отдавать одежину. Назар дернул за воротник пиджака, тот затрещал по швам — и на земле брызнули засверкавшие на солнце золотые монеты. Назар кинулся собирать их, но хунхуз прыгнул на него, пытаясь ударить ножом. Нерастерявшийся Афоня стукнул хунхуза прикладом ружья по голове — удар оказался смертельным. Второй хунхуз бросился бежать, но Афоня догнал и связал его. Грабители обшарили одежду контрабандистов и нашли шесть золотых червонцев царской чеканки, зашитых в воротниках и лацканах пиджаков. Золото было поделено поровну.

Оно и распалило страсти, разожгло в приятелях волчий аппетит. Они начали допытываться у оставшегося в живых хунхуза, где взял золото. Но тот почти не говорил по-русски. Кроме слов «моя-твоя» и «туда-сюда», ничего другого не произносил. Кое-как грабители поняли, что у хунхуза есть жена и шестеро детей, живет бедно и очень просит отпустить его домой. Но они увели пленника в свое зимовье. Тут хунхуз разговорился и с грехом пополам объяснил, что выменял золото за спирт в таежном селе, и согласился показать это село, если хунхуза потом отпустят. Он повел Назара и Афоню в верховья реки Ваки и в селе Веденеевке указал на дом, где раздобыл золото. Хунхуза отпустили. А сами Назар и Афоня несколько дней бродили возле села Веденеевки под видом охотников, наблюдая за «золотым домом». А в августовскую ночь проникли в него. Здесь у одинокой старой женщины — хозяйки дома нашли прибежище, скрываясь от властей, два колчаковских офицера. Один из них во время схватки был убит, а второй под страхом смерти отдал грабителям объемистую сумку с золотыми червонцами. Завладев ими, прикончили и его, а заодно и старуху как ненужных свидетелей. Надо полагать, что эти офицеры бежали в тайгу после разгрома белогвардейских войск, ограбив где-то банк или войсковую казну. В таежной Веденеевке они бражничали, играли в карты, затаившись до лучших времен. Но краденое золото ни им, ни Назару с Афоней не пошло впрок. Уйдя подальше от Веденеевки, в непролазной таежной чащобе те принялись за дележ добычи. А перед этим — по случаю неслыханной удачи — выпили спирту и крепко погрызлись. И тут дело дошло до кровопролития — опять же из-за золота. Назар вытаскивал из сумки червонцы и делил их поровну, складывая в две кучки. Когда сумка опустела, Афоня потребовал, чтобы Назар вывернул карманы своих штанов — он, дескать, утаивал от него деньги. Назара не только оскорбило это требование его дружка-приятеля, но больше насторожило: тот просто искал зацепку для драки. Он было сунул руку в карман Назара, но тот с силой отпихнул его. Афоня упал на землю, видать, ушибся. Вскочил и с ножом кинулся на Назара, который тоже успел выхватить нож из кожаных ножен, висевших у пояса, изловчился и полоснул по горлу Афони.

«Вскорости тот скончался, — давал показания следователю Дрозд Назар. — Вот так Афоня и погиб — из-за своей жадности». — «А не из-за собственной ли жадности вы убили его?» — «Нет. Если бы Афоня не напал на меня с ножом, я бы его никогда и пальцем не тронул. Афоня просто придирался ко мне. Он лишился рассудка, глядя на такое количество золота, и хотел его все забрать. Он все равно бы не выпустил меня живого из тайги с деньгами. Потому и говорю — его сгубила жадность». — «Значит, вы убили Афоню? Что дальше было?» — «Конечно, убил, но не по своему желанию, а когда отбивался от его наскока. Я привязал большой камень к телу Афони и сбросил его в речку, оно и потонуло. Потом спрятал в двух местах золотые червонцы и больше месяца жил в старом нашем зимовье, боясь один показываться в Тамбовке, чтобы власти меня не заподозрили в убийстве Афони и колчаковских офицеров. Потом заявился в Тамбовку, где вскорости женился и завел хутор». — «Кто знал в Тамбовке, что вы готовились бежать за границу?» — «Знал только Зайчиков. Он уходил из дому вроде бы на охоту, а сам, по моей просьбе, помогал мне гнать скот, возить птицу и вещи на распродажу в разные деревни. Перед Зайчиковым я открылся полностью — знал: меня он никогда не выдаст». — «Как относилась к побегу ваша семья?» — «Жена немного поплакала да и согласилась, потому как деваться ей было некуда. А малые дети еще ничего не соображали». — «С чего началось ваше сотрудничество с японской разведкой?» — «Свой побег за границу я уже давно считаю большой глупостью. Натерпелся я там всего — лучше бы меня самым строгим образом наказали в России…»

…Сперва семья Назара осела в городе Хулине. Здесь батрачили у богатого китайца, жили в крохотной фанзе. Хотя у Назара были деньги, но не купил дом с огородом: не знал еще китайского языка — не мог ни о чем с местными жителями договориться. Правда, в городе были русские эмигранты, но довериться им, как и китайцам, и показать золотые монеты он боялся. Живя на скудный свой заработок, золото запрятал подальше.

Зимой 1931 года уехал в Мулин, где устроился откатчиком на угольную шахту. Среди конторщиков шахты были русские эмигранты — с их помощью сумел обменять часть червонцев на юани. Тогда и купил домик с огородом и небольшим садом в Мишани и перевез туда семью.

Не успел Назар мало-мальски обжиться на новом месте — Маньчжурию захватили японцы и стали наводить в ней свои порядки. К ним он с трудом приспособился. Новые власти быстро пронюхали, что он прибыл из Советской России и тайком обменял золотые червонцы на китайские деньги. Его арестовали, заподозрив в шпионаже, и бросили в лишучженьскую тюрьму. Он признался японцам, какие мотивы заставили его покинуть родину — ему не верили: допрашивали и пытали, требуя признания, что он советский разведчик. Продержали в тюрьме около года. Однажды его допрашивал японский офицер, который, разговаривая на ломаном русском языке, предложил Назару сотрудничать с японской разведкой. Тот готов был согласиться на все, лишь бы вырваться из кошмарного застенка.

Воля Назара таким образом была сломлена. Его выпустили из тюрьмы и познакомили с белоэмигрантом — бывшим колчаковским поручиком Симачкиным Савелием. Назар вместе с ним должен был выявлять среди русских эмигрантов и местных жителей лиц, недовольных японским режимом. А их было так много, что новоиспеченному агенту не составляло большого труда выполнить это задание. Да и японцы неплохо платили. Усердная провокаторская деятельность Назара была оценена по достоинству: он вскоре завоевал у японцев такое доверие, что ему поручили роль резидента… В 1940 году он совершил в этом качестве шпионскую ходку по заданию японской разведки в советский Приморский край.

Эта шпионско-подрывная деятельность обвиняемого была достаточно полно вскрыта и задокументирована еще раньше, при ликвидации японской военной миссии в Лишучжене в 1945 году и при расследовании преступлений захваченных разведчиков и агентов этого органа…

«Как же вы пошли на то, что втянули в шпионаж своего сына Игната?» — «Каюсь. Это моя самая большая подлость. Да, я склонял сына к работе на японскую разведку. Но сделал это вынужденно…»

В 1944 году японских милитаристов залихорадило. Они понимали, что под натиском Советской Армии приближается крах их союзника — фашистской Германии, после чего и Японию постигнет та же участь. Вдоль советской границы, в районе Маньчжурии, строились мощные оборонительные сооружения. Укреплялась шпионско-диверсионная сеть, так как японцам прежде всего необходимо было знать о готовности советских войск нанести удар по Квантунской армии. На нашу территорию засылались с разведывательными целями всякого сорта агенты… Вот в это самое время руководитель японской военной миссии Ясудзава и приказал Дрозду Назару, как резиденту, подобрать новых агентов для ходок в СССР. Для таких дел подошли тяжелые времена. Русские эмигранты времен гражданской войны уже состарились для дерзких шпионских вылазок. А эмигрантская молодежь оказалась тоже ненадежной, так как прониклась патриотическими настроениями, восторгаясь победами нашего народа в борьбе с фашистскими оккупантами. За солидную сумму денег Дрозд Назар склонил для заброски в Приморье нескольких молодых русских эмигрантов (из числа завсегдатаев ресторанов и кабаре). Но Ясудзава вскоре забраковал их, заподозрив, что, попав в Советский Союз, они явятся там с повинной и от задания уклонятся. К тому же эти гуляки и тунеядцы не имели порядочных родственников, которые дорожили бы ими и которых японцы могли бы держать у себя заложниками.

«Время идет, а ты топчешься на месте! — кричал на своего верного агента Ясудзава. — Если не можешь никого найти, иди сам к Советам и добудь мне нужную информацию, хоть из земли вырой». — «Господин начальник, — умолял Назар своего шефа, — когда я был помоложе, не боялся ходить на территорию Советов. Приносил для вас все, что вы хотели. Теперь стар для таких прогулок через границу». — «Тогда пошлем твоего сына! — ощерился Ясудзава. — Он ведь уже взрослый. А ты у меня будешь заложником. Видишь, как хорошо все складывается».

Следователь продолжал допрашивать Дрозда Назара: «Ваш сын Игнат на допросах показал, что вы сами обрабатывали его в антисоветском духе, прежде чем познакомить с японскими разведчиками. Почему же утверждаете, что японцы вынудили вас привлечь сына к шпионажу?» — «Игнат показал правду. Я действительно после того разговора с Ясудзавой стал при сыне плохо отзываться о порядках в Советском Союзе. Тем самым исподволь готовил его к сотрудничеству с японской разведкой. Но откажись я выполнить волю шефа, тот бы запросто расправился со мной, с Игнатом и со всей нашей семьей. Шутки с японцами были плохи, а защиты у нас — никакой». — «Кто готовил и забрасывал вашего сына в советское Приморье и с каким заданием?» — «Этого я точно не знаю. Когда Игната увезли из Лишучженя, я знал только то, что он находится в Харбине. И лишь после капитуляции Японии Симачкин однажды сказал мне, что он участвовал в переброске Игната в Советский Союз в районе Имана осенью 1944 года. До этого он помалкивал про ту заброску. Спросить Ясудзаву о сыне я не мог, не полагалось». — «Как вел себя Ясудзава, когда его задержали?»

Дрозд Назар рассказал, что Ясудзава, попав в Лишучженьскую тюрьму, пал духом, ожидая избиений, истязаний, расстрела. Но ничего этого не было, с ним, напротив, обращались даже вежливо. И японец быстро пришел в себя и даже обнаглел — стал обдумывать побег. Тюрьма была сравнительно небольшой: состояла из двух рядов камер, разделенных коридором. По замыслу ее строителей-японцев в коридоре должен был находиться надзиратель, чтобы подслушивать разговоры заключенных. Но советская контрразведка, не зная об этой хитрости, выставила тогда для охраны задержанных только наружный пост, и Ясудзава пытался подговорить их напасть на охрану, уничтожить ее и бежать в сопки, в отряд поручика Симачкина. Однако Ясудзаву никто не поддержал. Он еще некоторое время тешил себя надеждой, что сам Симачкин со своим отрядом освободит арестованных. Но вот этот отряд разоружили, и Симачкин оказался тоже в тюрьме. Среди задержанных прошел слух, будто скоро их отсюда увезут. Тогда Ясудзава начал разрабатывать план побега во время конвоирования, полагая, что их отправят на следствие и суд в Харбин. Но 14 августа 1945 года, за час до начала эвакуации из Лишучженя, он узнал, что их намерены доставить не в Харбин, а в Приморье. И опытный, изобретательный разведчик пошел еще на одну хитроумную уловку.

«Она, эта уловка, заключалась в следующем, — рассказывал следователю Дрозд Назар. — Ясудзава кинул советским офицерам приманку. Сказал им, что я, Терещенко, живу под чужой фамилией и что моей подлинной фамилии он якобы не помнит, хотя помнил очень хорошо. Шеф раскинул умом так: нас обоих после такого заявления оставят на месте для разбирательства. И тогда объявится какая-нибудь зацепка для побега. Но нас, моего шефа и меня, увезли в СССР вместе со всеми арестованными. В дороге шеф часто просил остановиться для отдыха. Охрана заподозрила неладное и внимательно за ним приглядывала. А в Гродеково он даже попытался бежать. Он подговаривал бежать из-под стражи и меня: дескать, все равно и мне крышка. Очень хотел он, самурай-фанатик, пробраться в район военных действий, чтобы еще поработать на Японию». — «Значит, и в 1945 году вы пытались бороться с Советским Союзом, бежав из-под стражи?» — «Нет, тогда я уже ни с кем не думал бороться. Но когда во время обеденного привала на пути из Гродеково незаметно отошел в сторонку, то у меня вдруг появилось желание еще пожить — вот и попытался бежать. Я прилег за куст, пополз помаленьку к лесочку. Так и удалось уйти. Потом ночами шел в сторону железной дороги, а днем отдыхал. Поездом добрался до Бикина — к Горбылю. Хотел еще раз упросить его помочь мне бежать за границу. Однако его не застал в живых. До самого дня моего ареста я все искал пути ухода за границу. Но безуспешно». — «Так почему вы бежали из-под конвоя?» — «Я уже говорил: хотел еще пожить, потому как от японцев слыхал: пощады мне на моей родине не будет».

С первых же дней задержания Дрозда Назара следователь и мы, оперативники, добивались выяснения двух наиболее важных в этом деле вопросов. Первый — не сотрудничал ли обвиняемый с колчаковской разведкой и не был ли оставлен ею в Приморье в 1920 году вместе с золотыми деньгами. И второй — известна ли обвиняемому агентура японской разведки, засланная в Приморье или в другие места Советского Союза.

Вопросы эти имели самое прямое отношение к обеспечению госбезопасности нашей страны, и мы, работая, не щадили себя, чтобы дать на них точнейшие и исчерпывающие ответы.

Для выяснения первого вопроса наряду с допросами Дрозда Назара была тщательно, как бы поточнее сказать, проработана вся жизнь его — от дня рождения до ухода в 1930 году за границу. Мы считали очень важной вехой той жизни — освобождение Дрозда Назара из Томской тюрьмы в 1918 году. Досконально изучались обстоятельства этого освобождения и люди, причастные к нему. Нас очень интересовало: действительно ли в 1919 году Назар обучался в Омске военному, а не разведывательному делу и действительно ли был на фронте в линейной, а не в разведывательной части. Дотошно мы изучали и то, как он жил в чугуевской тайге в 1920–1930 годах, чем занимался, какие имел встречи и знакомства…

Удалось уточнить и факт убийства Дроздом и Черныхом в селе Веденеевке двух колчаковцев. Такой случай был, там даже по свежим следам производилось расследование и возбуждалось уголовное дело. В убийстве белых офицеров обвинили лесничего Митрошкина, который иногда играл с ними в карты. Но вину его не доказали, личности убитых установить не смогли, и дело прекратили.

Проштудировали мы и архивы белых, захваченные в Сибири, Забайкалье и Маньчжурии, допросили многих бывших белогвардейцев — не выявилось никаких данных, которые бы свидетельствовали о том, что Дрозд-Терещенко сотрудничал с колчаковскими спецслужбами.

Прояснение второго вопроса, который при разбирательстве дела Дрозда-Терещенко весьма осложнился, потребовало от нас не меньшего напряжения.


Глава VII СЛЕДЫ ЛОЖНЫЕ И НАСТОЯЩИЕ | Расплата | Глава IX СОРНЯКИ УДАЛЯЮТСЯ С КОРНЯМИ