home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


15.

Начальник штаба полка привёз из дивизии новое задание всему полку: бомбить прорвавшихся в город немцев. В самом городе. По заказу пехоты. Без прикрытия истребителями, потому, что близко. А ''яки''[46] нужны ''пешки''[47] прикрывать на дальнем радиусе.

Что самое плохое: разведданных почти нет. А те, что есть, устаревают за сутки.

— И как мы их там искать будем? — довел комполка свои резоны. — У самих фрицев название улицы и номер дома спрашивать? Я в Сталинграде был один раз всего, когда приехал сюда полк получать. Только вокзал и видел. Ребята вообще там не были. И по пачке ''Беломора'', как комиссар шутит, тут не пролетишь. Другие идеи есть?

— Есть, — влезаю. — Надо макет города делать. И на этом макете узнаваемые ориентиры указать. И задание проработать заранее пеше по-самолётному.

— М-м-м-гу… — покачал головой командир. — А ты что скажешь? — повернулся к инженеру.

— Если дадут карточки последней аэрофотосъемки и довоенный план города подробный — выполняемо. Умельцы в полку есть. Столяр-краснодеревщик имеется. А радистка Завьялова фигурки забавные из глины лепит в свободное время. — Военинженер 2 ранга Цалькович, спрятал глаза за толстыми линзами. Был он маленький, кругленький и лысенький. Старше всех в штабе. Лет за сорок. В анкете в графе ''национальность'' писал: ''из австрийских военнопленных''.

— Надо отдельный навес соорудить, — добавил начштаба полка капитан Зиганшин. — Вроде как учебный класс. Там и макет этот поставить и доску аспидную. А то без навеса первый же дождик этот макет размоет.

Зиганшин такой же брондинисто-рыжеватый и светлоглазый, как и я, только татарин. Касимовский. Говорит: они все там такие. Бабы часто пепельноволосые и это красиво.

— Всем полком на такое задание не вылететь, — Ворона думает вслух. Все внимают. — Придётся по четыре машины посылать. Конвейером. Тогда три смены огня получится по три захода. И будет весь налет около двадцати минут над целью, как того товарищ Сталин от нас требует. Нам бы скорешиться с кем-нибудь, кто в тыл к фрицу полетит бомбить и сесть им на хвост по времени. Они на себя вражеские истребители оттянут, а мы тут… Внезапным для врага будет только первый такой налёт. Что будем делать, пока макет лепят? Погоды шикарные. Прохлаждаться нам не дадут.

— А если ночью налететь? — спрашиваю.

— Нет такой возможности у Ил-2, - поясняет инженер. — Выхлопные патрубки лётчика слепят.

— А если их удлинить?

— Мощность двигателя упадет, — констатирует Цалькович.

— А как на цель выходить? Как ее в темноте увидеть на земле? — Зиганшин выдаёт свои резоны. — Вам в ПВО легче было самолеты в небе ловить.

— А если пустить впереди наш связной У-2 с ФОТАБом[48].

— А что? Может сработать, — Ворона взялся рукой за подбородок и склонился над картой. — Только как садиться мальчики будут в темноте? Взлететь то можно и в сумерках. Или вообще засветло и бомбить в сумерках. Лишь бы пехота ракетам цель указала. Только тут всего один заход нужен бомбами и ЭрЭсами одновременно и домой. А вот ночную посадку надо отработать заранее, иначе побьются ''желторотики'' на родном аэродроме.

— Я могу корректировщиком к пехоте пойти, — предлагаю.

— Твоё дело, комиссар, будет макет сладить, — отрезал комполка. — В твоей храбрости никто не сомневается. Найдём корректировщика. И рацию ему дадим. Не только ракеты разноцветные.

Зазуммерил телефон. Комполка сам взял трубку.

— Ворона на проводе.

Помолчал с минуту.

— Есть, товарищ седьмой, ждём курьера и по получении бумаг вылет через полчаса.

Положил трубку и оглянулся к нам, сгрудившимся вокруг карты.

— Пока мы тут судили да рядили. Всё решили за нас. Приказ бомбить город уже сегодня. Но есть и приятные моменты. Если встретим вражеские бомбардировщики над городом, приказ их сбивать. Поощрять за это будут как истребителей. Может даже вкуснее.


Полк улетел на задание. Чтобы не маяться по аэродрому и не мешать людям, написал всем своим письма с указанием новой полевой почты, сдал конверты на КП. Даже Костиковой написал, хоть в душе и не простил я ее за аборт. Моего ребенка в помойное ведро выкинули.

Бойцы БАО строят новый навес. Пятеро тут каркас ладят из кривых брёвен. И еще с полуторкой четверо поехали косить рогоз на крышу в ближайших ставках.

Столяр что-то стругает. Ему первое задание — стол для макета.

Ушел в свою просторную землянку — там все же прохладнее, чем на улице, и вызвал к себе особиста. Тот так и не появился за сутки пред мои светлые очи. Очи, между прочим, непосредственного начальника. Такое поведение в армии борзостью называется.

Явился, не запылился. Доложился, дыхнув на меня свежим водочным перегаром. Синеглазый блондин под метр восемьдесят роста. Наглый. Самоуверенный. Таких бабы любят.

— Товааарищ капитаан, путееем снакомы: я политрук Тынис Ратас, оперупааалнамоооченый осопаго оттела в полку. Тумаю, са снакомство нам надо выииипить. — И вынимает из кармана широкого галифе бутылку водки казенной, с красной засургученной головкой.

— Убери, — приказываю строго. — День в разгаре. Работать надо, а не бражничать. Вам понятно?

Смотрит мне в глаза прямо, вертит бутылку в руках, не зная, куда пристроить эту немудрёную взятку. Непонятно ему.

— Убери, — повторяю. — А раз знакомиться пришел, то изволь. Пока капитан, но уже батальонный комиссар Фрейдсон Ариэль Львович, военный комиссар этого штурмового полка со вчерашнего дня. И если вы пропустили визит в полк члена Политбюро, то плохо работаете, оперуполномоченный.

— Эттто меняя не касаааитса, — возражает. — Я в полку толькооо карающий меч пааартии.

— А я в полку полномочный представитель этой партии. И вы, согласно уставу и положениям, мне непосредственно дисциплинарно подчинены. И если не хотите увидеть выговор вам на доске приказов на всеобщем обозрении, то прекращайте квасить, товарищ Тынис. Жду вас завтра с отчетом о положении в полку. Пока свободны.

Что ж, сам напросился, ''кровавая гэбня'', в сегодняшнем же политдонесении это эстонское пьянство надо мне обязательно отразить. Как и то, что его ''не касается'' безопасность члена Политбюро ЦК партии и члена Военного совета фронта. Вот интересно: Ворона в боевом донесении об этом писал?

Взял запасную гимнастёрку и пошел в столовую перешивать знаки различия. В землянке темновато. Нечего глаза ломать. А приказ со дня на день ожидается.

Подходя к навесу, слышу звонкий мелодичный голос. Приятней, чем у Костиковой, между прочим. Только жалостный.

Как задумал сын жаниться, дозволенья стал просить.

Веселый разговор. А развесёлый разговор.

Дозволь батюшка жанитьси. А тую взять, кого люблю.

Веселый разговор. Развесёлый разговор.

Все на свете девки ровня. Можно кажную любить.

Веселый разговор. Развесёлый разговор.

Отвернулся сын, заплакал. Отцу слова не сказал.

Веселый разговор. Развесёлый разговор.

Взял он саблю, взял он востру и зарезал сам себя.

Веселый разговор. Развесёлый разговор.

— Что так грустно поёшь, красавица, — спрашиваю девчушку в расстегнутой гимнастёрке, рукава засучены, на голове цветастая косынка. Растирает в глиняной миске сурик. Самодельным деревянным пестиком.

Поворачивается. И, правда, красавица. Чем-то неуловимо на зенитчицу Рогожину с переправы похожа.

— Ой, товарищ капитан… — смущённо пытается встать с лавки.

— Сиди, сиди, — кладу руку на узкое девичье плечо и меня как током продёрнуло. Аж в голове слегка закружило от приятности ощущения. — Это для чего ты тут стараешься?

— Боец Завьялова. Это, товарищ капитан, краска. Комполка приказал. Сурик в глину добавим для крепости. Чтобы не так трескалась на макете.

— Для макета. Это хорошо, — неохотно снимаю руку с ее плеча и усаживаюсь рядом на лавку. — Это правильно. А что так грустно поёшь?

— Потому, что грустно мне, товарищ капитан. Галка Блохина теперь медаль получит, а меня игрушки лепить оставили. А я медаль хочу. Чтобы после войны домой придя, медаль рукавом надраить и басом спросить: здорово ночевали, служивых принимаете? И мне вся станица завидовать будет. И смотреть только на меня. Орден конечно, лучше, но я не гордая, я согласная на медаль.

Подскочила официантка, принесла мне стакан холодного компоту. Показал ей глазами, чтобы и Завьяловой принесла. Кивнула, что поняла.

— Кто такая Блохина? Я еще не всех знаю в полку.

— Такая же радистка, как и я. Ничем не лучше. А взяли ее. Обидно. А вы геройскую звезду за что получили?

— Погоди со звездой… Куда Блохину взяли?

— В Сталинград. На правый берег. Радисткой к наводчику.

Я разложил гимнастёрку на столе и стал отработанным безопасным лезвием отпарывать старые петлицы. Новые петлицы рядом положил и комиссарские звёзды вместе набором ниток и иголок.

— Так вас можно с майором поздравить? — Завьялова всё замечает.

— Почти, — отвечаю. — С батальонным комиссаром. Но шпал столько же.

— Опять у нас будет три майора в полку.

— Кто такие?

— Первый — командир. Второй — инженер, у него тоже две шпалы. Был еще штурман полка — майор. Только его сбили две недели назад за Доном. Он с командиром еще в Гражданском флоте летал до войны. В Киеве. Говорят, что возили они по небу товарища Хрущёва в Москву и обратно, когда тот был первым секретарем на Украине.

Ага… Вот откуда такая трепетная ''любовь'' у Никиты Сергеевича к нашему полку. Запомним.

— Как тебя зовут? Меня Ариэль, сокращенно — Ари. Арик.

— Лариса. Сокращённо Лара.

— Всё-то ты знаешь, Лариса, — улыбаюсь.

— Чтобы связь и не знала, товарищ комиссар? Обижаете, — улыбается красиво.

— Вот потому-то тебя и в Сталинград не пустили, что много знаешь. Нельзя тебе в плен попадать. — Качаю головой.

Смеёмся втроём. Вместе с нами хихикает официантка, принесшая Завьяловой компот.

Потом официантка подсаживается ко мне на лавку с другой стороны, берёт красную звезду и пришивает ее мне на рукав. Прямо на мне. Пришлось пока самому рукоделие прекратить.

— А я Ксения Лопухина из Камышина, — представляется, не отрываясь от шитья. — Кратко Ксюша.

— Приятно познакомиться, девушка. Постепенно я со всем полком перезнакомлюсь. Всех буду знать.

— Так вы нам расскажите: за что геройскую звезду получили? — это уже Ксения любопытствует. — Чтобы мы перед другими полками гордились. Не у каждого комиссар — герой.

Рассказываю девчатам про ночной таран Фрейдсона в небе Москвы. Даже про беспарашютный прыжок в Крылатском. Они потом по всему полку разнесут. Не придется мне всем подряд объяснять отдельно. Заодно без перерыва рассказываю им про победу Красной армии в битве под Москвой. Надо личный состав настраивать на позитивный лад. На победу.

— И вот когда стало совсем горячо, и немцы попёрли по десятку на каждого бойца, — продолжаю повествование, — встал политрук Клочков и сказал: ''Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва!''. Взял связку гранат и бросился под фашистский танк.

Смотрю, а вся кухня и все официантки стоят в столовой и слушают, открыв рот. Господи, да это же в газете печатали… Неужели не читали? От удивления замолчал.

— А дальше что, товарищ комиссар, было?

Продолжаю рассказывать. Конечно, так красиво, как у Когана, у меня не получается. Но слушают меня внимательно. Можно сказать, каждое слово ловят.

— Подвиг двадцати восьми панфиловцев у разъезда Дубосеково, одиннадцати сапёров из Панфиловский же дивизии у села Строково, и других, неизвестных нам героев дали командованию сутки. Эти небольшие группы бойцов на целые сутки задержали всю немецкую армию. Целые сутки на фронте иногда года стоят. За эти сутки пришли эшелоны с Дальнего востока с подкреплениями. Встали насмерть. И выдохлись немцы, сорока километров не дойдя до столицы. Остановились на отдых, на обогрев. А пятого декабря Красная армия перешла в контрнаступление и погнала фашистов аж до Ржева. Сейчас там — на Ржевском выступе — страшный бой идет. Как у нас на правом берегу. И в Воронеже бойцы Красной армии бьются насмерть. Потому, что вопрос стоит только так и никак иначе: или мы их одолеем, или они нас. У врага пока больше самолётов, больше танков, но дух наш, дух советских людей, всё равно, сильнее будет. Мы знаем, за что мы бьемся! Они хотят земли и рабов. Нашей земли и рабов из наших людей. Мы хотим свободной и мирной жизни для себя и наших детей. Мы не для того скидывали со своей шеи своих помещиков и капиталистов, чтобы сажать на нее чужих.

Про неудачи Крымского фронта говорить не стал. Мехлиса разжаловали до корпусных комиссаров и отправили членом военного совета на фронт, в какую-то армию. Так, что мой браунинг уже ни для кого не страшилка.

— Товарищ комиссар, а нам рассказывали, что немцы под Москвой просто вымерзли, потому мы их там и победили, — полная повариха, лет сорока, в глаза мне смотрит в упор. Ждёт, как я выкручиваться буду.

— Ты зимой мерзнешь? — специально перешел на ''ты''.

— А как же? — даже плечами пожала от моего ''дурацкого'' вопроса.

— Вот и наши бойцы мерзнут. Точно так же, как и немцы. Я тогда в госпитале лежал в Москве. Так вот… помороженных бойцов везли и везли каждый день. Наших бойцов. Весь госпиталь мазями и гноем провонял. Так, что и немцы, и красноармейцы были в одинаковом положении у Природы. Просто нашим людям некуда было уже отступать. Также, как сейчас в Сталинграде.

Ксения встряхнула мою запасную гимнастёрку с новыми знаками различия.

— Переодевайтесь, товарищ комиссар. И рассказывайте. Я пока другую вашу гимнастёрку подошью.

А я завёлся.

— Я вам так, бабоньки, скажу: если бы ''генерал Мороз'' воевал на нашей стороне, то я бы его расстрелял за вредительство, — принюхался и спросил. — Ужин не подгорит?

— Мы следим, не беспокойтесь, — уверили меня.

— Наши возвращаются! — воскликнула Завьялова.

Бросив пестик в миску, и вглядываясь в закатное небо из-под ладони, она от нетерпения подпрыгивала.

— Все по местам, — командует толстая повариха. — Извините, товарищ комиссар. Вы нам потом всё дораскажете. Нам наших героев сейчас кормить надо.

Садятся самолёты на дорогу и сразу заруливают каждый к своему капониру.

Четыре.

Восемь.

Двенадцать.

Поднятую пыль с дороги в степь ветер относит.

Где еще один?

Вот он. Садится последним. Номер на борту командира полка. С сердца камень свалился.

Все вернулись.

Люди вокруг улыбаются счастливо. Все вернулись.

Не каждый раз такое счастье бывает, чтобы все вернулись.


Политуправление фронта прислало мне все бумаги, и я вполне законно рассекал по расположению, отсвечивая красными звёздами на рукавах.

Провожал лётчиков на боевые задания.

Встречал с заданий.

Участвовал в разборах полётов.

Вечерами писал политдонесения ''наверх''.

Между этими основными событиями в жизни штурмового авиаполка как-то само собой наладилась работа партийной и комсомольской организаций. Они у нас были едиными с батальоном аэродромного обслуживания. Достаточно было по душам поговорить с коммунистами полка по-человечески, и они сами всё сделали. Мне осталось только утвердить эти решения и соответственно отослать бумаги в политотдел дивизии.

Прилетали с проверкой военный комиссар дивизии и начальник политотдела. Удивились появившейся в полку наглядной агитации и наличием у меня замполитруков в товарных количествах.

Их у меня пять. Парторг полка, комсорг полка, мой личный писарь и два исполняющих обязанности политруков в эскадрильях. Они теперь щеголяли старшинскими ''пилами'' в петлицах и звёздами на рукавах.

— Так вроде как это нигде не практикуется больше, — не то спросил, не то посетовал, не то поставил на вид мне дивизионный комиссар Курбатов.

— Но и никто не отменял этого положения, — возразил я.

— Лишь бы на пользу делу пошло, — поддержал меня начальник политотдела бригадный комиссар Щеглов. — Народ в полку бодрый. Уныния не наблюдается. Все настроены на победу.

— Добавлю, что помполитруки в эскадрильях взяли на себя повышенный риск, в случае сбития на задании и попадания в плен, их немцы сразу расстреляют только за звезды на рукавах. И уважения от лётчиков стало к ним больше, чем когда они просто были назначенные агитаторы в эскадрильях с неясным статусом. — Добавляю я. — Тем более, что никаких дополнительных льгот я им не дал. А положенных комиссаров в эскадрильях мне взять негде. В БАО и то нет комиссара, а есть исполняющий его обязанности младший политрук. В ротах политруков нет. Присматриваюсь к людям на предмет также поднять их от земли в ротные замполитруки.

— Нехватка младшего политического состава повсеместная, — сказал дивизионный комиссар. — Все пополнения такого рода идут на правый берег. Там очень существенная убыль политсостава. Гибнут смертью храбрых.

— Товарищ дивизионный комиссар, — предлагаю я. — мы же авиация. У нас народ в среднем имеет грамоту выше уровнем, чем по армии. Если организовать курсы политруков? Самим вырастить. Не ждать, когда пришлют.

— Пока вырастишь, полк уйдет на переформирование и тю-тю, — присвистнул Щеглов. — Нам новый полк присылают. Необстрелянный. Получается работа на чужого дядю.

— Так может изменить принцип комплектования. Не заменять сточившиеся полки, а добавлять в них лётчиков россыпью.

— Это у нас только твой Ворона такого добился через Хрущёва. Но, что позволено Вороне, то заповедано остальным соколам. Эти вопросы планируют в Москве и даже не в политуправлении. Лучше скажи, что у вас с ночными полётами?

— Летно-подъёмный состав по графику тренируется в ночных посадках на аэродром и в ночном ориентировании. Сами самолеты переоборудуются приспособлениями, которые не позволяют слепить летчика ни выхлопом мотора, ни пламенем огня бортового оружия. Полковой инженер Цалькович проявил тут просто незаурядные способности и энергию. Считаю, что необходимо его отметить.

— Ну, если ты так считаешь, то после первого успешного ночного налёта пиши на него представление на новый орден ''Отечественной войны'', - соглашается со мной бригадный комиссар. — Есть там, в статуте, такое положение…

Он слегка призадумался, а потом выдел наизусть.

— Кто организовал бесперебойное материально-техническое обеспечение части и тем самым способствовал успеху части. Если мне мой склероз не изменяет с кем-то, то это вторая степень.

— Жирно сразу орден, — возражает дивизионный комиссар. — Медали 'За боевые заслуги'' будет достаточно для начала. А там посмотрим. И техников тогда представить не забудь заодно. Фрейдсон, с тебя наградные листы на ''темную силу''. Надеюсь, Ворона не откажется подписать. Всех, кто тактический макет придумал и воплотил наградить.

Ну, я взялся ковать железо, не отходя от кассы, раз такая пруха пошла от начальства.

— Товарищ комиссар, как бы старые награды лётчикам выбить из Хрущева, который их отменил уже два раза, — вроде как совета прошу.

Курбатов только отмахнулся.

— Никак. Сам приедет и раздаст. Он очень доволен вашими налётами на город и докладывал о них Верховному лично. А ваша придумка с тактическим макетом даже нас впечатлила. Готовься к совещанию для командиров и комиссаров авиаполков у вашего макета. Надо распространять такую инициативу. Пока погоды есть надо врага бомбить в городе непрерывно, чтобы земля у него под ногами горела.

В общем, непосредственное начальство осталось довольно моей работой. И вообще работой полка. Отобедали у нас, застегнули регланы, сели в свой У-2 и улетели на аэродром, на котором базировался штаб штурмовой авиадивизии.

Вопрос с особистом обещали провентилировать после того, как я пригрозил написать непосредственно Абакумову с копией Щербакову. Просили не пороть горячку.

По крайней мере, мне удалось самому нагнуть Тыниса с его ''установочными беседами'', на которые он постоянно дёргал лётчиков. Запретил такие беседы на будущее с лицами, с которыми он уже провёл их хотя бы дважды.

— Осведомителей можно и более щадящими методами вербовать, — бросил я особисту напоследок. — Без запугиваний. И не за счёт отдыха. Отдых, как и пятая полетная норма пищевого довольствия, даны лётчику потому, что ему в бой идти, а там перегрузки для его организма критические.

Ушел я после отлёта начальства в степь. Успокоиться. По степи ветер гонял волны зрелой полыни. Как на море. Запах фантастический. Умиротворяющий.

Собирал какие-то сумасшедшие поздние осенние мелкие цветочки. Набрал чахлый букетик. Пока собирал. Думал на кого писать наградные листы. Цальковича и начштаба на орден Отечественной войны. Остальных к медали. Вот на этих остальных пусть первоначальное представление Цалькович пишет. Так будет правильнее.

На обратном пути столкнулся у аэродрома с Завьяловой.

— Ой, а кому эти цветы? — улыбается.

— Тебе, — ответил я, протягивая девушке букет.

— Это вы за мной так ухаживаете? — спросила Лариса, беря цветы в руки.

— Ухаживаю, — согласился я.

— Предупреждаю сразу, я девушка строгая и на постель согласна только после свадьбы. Если вам просто баба нужна, то могу познакомить с теми, кто с удовольствием согласится. Есть у нас и такие. Вон, официантка из лётной столовой при виде вас из трусов выпрыгивает.

— Не надо меня ни с кем знакомить, — отвечаю. — Мне ты нравишься. Можно просто погулять по степи, пока с неба не полило. По календарю уже осень на дворе.

Что за напасть? Что за хромая судьба? Как понравится девчонка, так она в отказ идёт. Еврейское моё счастье.


Вернувшись в расположение, стопорнул вечно занятого инженера полка.

— Вот вы-то мне и нужны, — цапнул я его за рукав.

Озадачил списком на награждение строителей тактического макета Сталинграда.

— Всё просто, товарищ комиссар, — отвечает. — Столяр, скульптор и картограф. Ну… и я.

Засмущался, как красна девица.

— На вас я представление подаю. А кто у нас скульптор?

— Как кто? Завьялова.

— Намолила себе медаль, — засмеялся я.

Потом переговорил с Вороной. Тот подтвердил, что моя задумка сделать нашего татарина орденоносцем правильная и своевременная. Штабом он руководит чётко.

Оставил меня оформлять приятные бумаги. А сам вылетел к Хрущёву — решать вопрос со старыми ''зажатыми'' наградами.

Отправляли на боевую работу штурмовиков мы с начштаба самостоятельно. Звеньями по четыре самолёта. Как одно звено вернулось, выпускаем следующее. Так над районом нашей ответственности штурмовики висят практически постоянно. И люди отдых получают. И пехота заботу чует. Активность нашу в небе подтверждает.

Тыниса отправил с парой механиков рыскать по окрестностям, но найти сбитую Лопатой ''раму'' и снять с нее все пулемёты и боезапас. У меня появилась идея насчёт ''семнадцатого''. Тем более, инженер дал добро на переделку его в двухместный вариант. Думает успеть до прихода нового мотора. Проект он уже на бумаге вычертил. Только вот лишнего авиационного пулемёта у нас нет. Пулемёта, которым бы мог управлять стрелок.

— Будет на чём новому штурману летать, — рассуждал Цалькович. — А то в управлении полка одной машины у нас как раз не хватает.

— А как текущий ремонт?

— Пока, слава богу, в городе по нашим мальчикам ничего крупнее ротного пулемёта не стреляет. Так, что дырки на плоскостях заделываем быстро. Но, думаю, что такое везение долго не продлится. Подтянут фрицы скоро в город ''флаки'' и… Боюсь загадывать.

Попрощался с инженером и сам пошёл встречать гостей, что пылили к нам на дороге. Три грузовика и два прицепа. Это нам от щедрот своих начальство выделило полубатарею 37-миллимитровых зенитных автоматов. Ценит нас теперь начальство. Защищает от налётов.

А в полку прибавилось симпатичных девчат. У зенитчиц даже командир — младший лейтенант Кульметева — баба. Псковитянка с большими коровьими глазами. Уже орёт на нашего полкового интенданта, что-то требует с него. Хорошо не с меня.


— Полк, равняйсь. Под вынос знамени: смирно! — надрывается Ворона, стараясь кричать так, чтобы слышал его весь аэродром.

Нас сегодня награждают. Весь полк. Орденом Александра Невского. И за последние дневные штурмовки города. И за удавшийся на все сто ночной налёт. Ходит слушок, что полк поимеет еще почётное наименование ''Сталинградский''. Но это пока в эфемерных эмпиреях витает. А орден вот он — Хрущёв к знамени собственноручно прицепляет.

Потом и до людей дело дошло.

Ворона и я получили из рук Хрущёва по ордену Александра Невского. Как на знамени.

Зиганшин — ''Отечественную войну'' первой степени.

Цалькович такой же орден, только второй степени.

Летчики все ''Отечественную войну'' второй степени. А ''старики'' еще по ''Красному знамени'', которые им задолжали.

''Темная сила'' и новый штурман полка — медали ''За боевые заслуги''. Последний только, что появился в части, и Ворона решил не нарываться на возможный отказ начальства из-за ордена.

Завьялова получила сразу две медали: 'заслуги'' — за тактический макет и ''За отвагу'' — за ночной налёт на Сталинград.

Тут еще та интрига была. Новый штурман полка капитан Никишин проникся моим положением и вывел меня на периметр на связном У-2. (Тот у нас с двойным управлением — ''летающая парта''). Что-то мышечная память Фрейдсона припомнила, что-то я сам просёк, да и указания инструктора выполнял чётко. Через три для тренировок Никишин допустил меня к самостоятельным полетам на Поликарпове. Подпольно, естественно.

И когда встал вопрос: кто будет бросать ФОТАБы с ''кукурузника'' перед основной бомбардировкой все лётчики пошли в отказ. Отремонтированный ''семнадцатый'' уже оседлал сам Никишин. И штатные лётчики кончились. Парень со связного самолёта в госпиталь угодил с дизентерией — арбузов пережрал. Их нам в последнее время грузовиками возят с окрестных бахчей.

Тут Никишин и заявил на совещании в штабе.

— Я как инструктор по лётной подготовке в прошлом, как в училище, так и запасном полку, считаю, что батальонный комиссар Фрейдсон, несмотря на запреты врачей, вполне может выполнить такое задание. Я принял у него зачёт. Тем более у него имеется богатый опыт ночных полетов, полученный в авиации ПВО.

Так я был включён в боевой расчёт. Ворона долго не раздумывал.

— А бомбардира ты себе сам подбери, — разрешил командир полка.

Я и подобрал. Естественно Завьялову.

— Просто на традиционной нашей вечерней прогулке по степи спросил:

— Ты еще медаль хочешь?

Отвечает дерзко и с вызовом.

— Не купишь меня медалью. Всё равно в постель лягу только после свадьбы. Да и медаль должна быть заслуженной, а не по блату из-под полы полученной.

Мы с ней пока по степи просто гуляем. Разговариваем. Даже не целовались ни разу.

— Если поцелуешь, — ставлю условие, — возьму тебя в ночноё налёт на Сталинград.

— Правда? Не врёшь? — столько энтузиазма да в мирных бы целях.

— Прогулку заканчиваем. Идём подбирать тебе амуницию. Учти, летим без парашютов. С той высоты, на которой полетим, он бесполезен.

— А поцеловать? — обиженный голос Ларисы.

Попрактиковались мы с Ларой пару раз на сбросе цементных бомб на нашем полигоне.

И в закатных сумерках вылетели всем полком.

С земли нас навели чётко. И по радио. И ракетами подсветили.

Мы с Завьяловой не сплоховали. Оба ФОТАБа бросили как надо. Подсветили ярче, чем днём.

А там и весь полк отбомбился ''сотками'' по штабу фашисткой пехотной дивизии.

Галина Блохина вопреки ожиданиям не получила никакой награды. Забыла ее представить пехота. Наводчика представили к ордену ''Красной звезды'' и всё. Радисты-телефонисты прошли как обслуживающий персонал. Хотя сидели в городе в тех же подвалах, что и штабы пехотных батальонов.

Я как вишенку на торт получил выговор от Политуправления фронта за нарушение предписания врачей и самовольный боевой вылет.

Зато с Ларкой мы теперь целовались.


предыдущая глава | Еврейское счастье военлета Фрейдсона | cледующая глава







Loading...