home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


3.

На третий день жизни мне наконец-то дали выспаться. Всласть. Проснулся я только после того как репродуктор включили.

''Кайфоломовы. Я бы еще притопил минуток так сто двадцать в охотку'', - подумал я, не открывая глаз, зевая, и пропуская мимо ушей слова диктора, читающего сводку с нудным перечислением трофеев Юго-западного фронта.

А когда открыл глаза, то меня порадовал шедший за окном густой пушистый снег. ''И погода нелетная сегодня'', - отметил автоматически.

Из динамика наконец-то вылетело что-то конкретное не про трофеи: ''В течение ночи на третье января наши войска вели бои с противником на всех фронтах''.

Затем на три голоса радио запело мелодичные украинские народные песни и под них как раз внесли завтрак, как поросенка с цыганским выносом в ресторане. ''Кстати, откуда я знаю про поросенка с выходом?''

На завтрак сегодня для разнообразия к манке прилагался толстый шматок омлета. А вместо чая был кофе с молоком, бачковой, судя на вкус. С заранее растворенным сахаром.

— Вот и до нас доехали ''Яйца Черчилля'', - хохотнул Коган, приступая к трапезе.

— Какие ''Яйца Черчилля''? — мы трое спросили его, чуть ли не хором.

— Яичный порошок американский, который они поставляют в Англию в долг, как антифашистскую помощь соратникам в борьбе. А та продают его нам, — пояснил политрук.

Сделал театральную паузу и добавил.

— За наличное золото.

— Нашел чем удивить, — махнул рукой Раков. — Вот если бы англичанка нам его задарма давала, тогда я бы подивился в каком лесу медведь сдох.

— Ешьте омлет пока теплый, — строго указал кавалерист. — Золотой же. Жалко будет его холодным жрать. Кстати, какой день недели сегодня?

— Суббота, — сообщила нянечка, пришедшая забирать казенную посуду.

После еды, перекура, мыльно-рыльной экзекуции хромого брадобрея, таблеток и декокта повели меня на лечебную физкультуру. Пока еще в гипсе и на костыликах.

Девочка, которая была приставлена к тренажерам в просторном зале, старалась быть со мной строгой. Как она забавно звенящим голосом произносила слово ''больной!'', кося на меня карим глазом, как лошадь в упряжи. Но, увы, такой типаж мне не нравится. Пройдет пять-шесть лет, и она станет похожа на тумбочку. Уже сейчас талии считай что нет. Это при практическом отсутствии вымени.

Толи дело Сонечка…

Закрыл глаза. Улыбнулся. Представил Соню и… закачал ногой в этом пыточном инструменте с противовесом.

— Медленнее, больной, ещё медленнее. Нагрузка спортивного снаряда должна быть на мышцы равномерной, — третировала меня медичка.

— У меня нога под гипсом чешется, — пожаловался я.

— Чешется — хорошо. Чешется, значит, выздоравливает, — прочитали мне нотацию. — Для того доктор вам и прописал занятия ЛФК[15].

И вся забота о раненом герое.

Потом, отпустив очередную строгую порцию оральных указивок, а тактильно поправляя мне ногу в тренажере, она перешла на поглаживание моей ноги выше гипса, спрашивая с придыханием.

— А это страшно: идти на таран?

Ого… со мной уже заигрывают!

— Не помню, — честно ответил я.

Тут дверь открылась, влетел Коган. ''Сегодня день такой… День обломов. С утра мне, сейчас медичке'', - улыбнулся я.

— Больной вы мешаете проводить процедуры, — окрысилась на политрука девица.

— Ойц, только не надо, мадам, драматизма и излишних страданий… — повертел он перед ее носом единственной рукой. — Мне совсем без надобности та нога красного командира, в которую вы вцепились как в золотой запас страны советов. Так пара вопросов, пара ответов и я удалюсь в голубую даль и даже исчезну из ваших девичьих грез.

— Только по-быстрому, чтобы доктор не видел, — нехотя разрешила медсестра.

— Ари, ты прибыл к нам в палату нагой и босый как их тех ворот, что валит весь народ. У тебя с собой вообще никаких вещей не было? — затараторил политрук.

— Саш, если б я помнил, — качнул я ногой.

Тренажер ответил скрипом.

— Погоди ногой болтать. Ты курящий. Значит, спички или зажигалка хотя бы должны были быть, раз — предположим, папиросы ты все скурил? Логически рассуждая… Опять-таки из полка тебя за прошедший месяц скорее всего проведали… Гостинцы привозили? Или нет? Не поверю, чтобы лётчики без гостинцев в госпиталь пришли.

— Саш, спрашивай у персонала, — ответил я ему, подколов. — Логически рассуждая. Я ничего не помню.

И в свою очередь спросил его о главном.

— Ты лучше скажи мне как комиссия прошла?

— Комиссия как комиссия, — дернул Коган щекой, — ничего неожиданного. Не годен к строевой. Ограниченно годный к нестроевой в военное время. Ты ожидал для меня чего-то другого?

— Да, — улыбнулся я.

— Догадливый… — улыбнулся мне в ответ Коган. — Мне предложили занять должность политрука госпиталя. Этого госпиталя. С оставлением меня в рядах Красной армии. Даже комнату в Москве пообещали.

За моей спиной медичка сказала.

— Ой!

— Здорово, — образовался я за приятеля. — Тогда у нас точно появятся артисты в палатах? Полковник будет счастлив.

— Какой полковник?

— Лысый, — напомнил я ему. — Комдив — анекдотчик.

— Нет уже того полковника. Помер.

— Как помер? — удивился я. — Такой живчик был.

— Как поц. Вот стоял и упал. И больше не дышит. А в палатах артистов у нас и так достаточно. Я бы даже сказал — клоунов. Полная самодеятельность, — хохотнул он. — Но ты прав. Должен этим кто-то заняться персонально. Ладно, я побежал, — протянул он руку для пожатия. — Белье сдавать, форму получать, бумажки выправлять…

— Беги. Комиссарь, — пожал я его ладонь.

— Не… комиссарить мне рано, — ответил он на ходу. — Комиссар в госпитале есть. Полковой комиссар Смирнов. Я ему в помощь буду.

У двери он обернулся и подмигнул.

— Газеты по палатам вам читать. С мелодекламацией.

— А что такое мелодекламация? — спросила медичка, когда за Коганом захлопнулась дверь.

— Не помню, — честно ответил я.

— Не интересно с вами разговаривать, — заключила девица. — Переходим к следующему снаряду.

Когда я вышел из кабинета ЛФК то оторопел от толп народу, рассекающего по обычно пустоватым госпитальным коридорам. И в военной форме и в гражданке. Мужчин и женщин. Женщин было больше. Они меня чуть с ног не снесли. Упал бы точно, если бы меня две женщины лет двадцати пяти в форме, в шинелях и буденовках, вовремя не подхватили.

Буденовки у них были мастерски пошитые. На лбу зеленая звезда с малиновой окантовкой. В центре ее кокарда — обычная эмалевая звездочка. Петлицы также зеленые с малиновым кантом. На каждой шпала! Над шпалой золотистая чаша со змеей. Военврач третьего ранга. Звание равное армейскому капитану. Коган меня в местной геометрии рангов первым делом просветил.

И сами девушки такие ладные, аккуратные. Длинные шинели по фигуре ушитые. Ремнями крест-накрест перевитые. Да еще в островерхих буденовках. Очень они напоминали шахматные фигурки.

— Извините, мы не нарочно, — проворковала одна врачиха, устанавливая меня вертикально, пока ее подруга подбирала мой костыль с пола.

— А чтобы подобного не случилось с вами снова, мы вас проводим до палаты. Где она? — даже не предложила, а потребовала другая.

— На втором этаже, — только и успел я проблеять.

У лестницы я все же спросил в честь чего сегодня в госпитале демонстрация.

— Формируются санитарные поезда. Эвакуационные. Мы их штатный персонал. Нас по такому случаю даже раньше на полгода из института выпустили. Так, что все выходные вам тут будет тесно и шумно. Я — Маша Шумская, Она — Лена Костикова. А вы?

А я схулиганил перед девчатами в не обмятой форме.

— Герой Советского Союза старший лейтенант Ариэль Фрейдсон. Честь имею.

— Так уж и герой, хватит заливать, — девчонки даже остановились.

Я обиделся. Вынул из кармана халата газету, развернул и дал им почитать.

Врачихи на внешность были обычные. Не красавицы и не уродки. Форма им шла. Особенно буденовки.

— Ой, и правда герой, — прикрыла губы ладошкой Костикова.

— А может он и не Фрейдсон вовсе? — заосторожничала Шумская.

— Ведите уж меня в палату и там спросите, как меня зовут, — предложил я, отбирая у них газету.

В палате Коган натягивал на свои кривые ноги галифе из синей диагонали. Они у него были английского фасона: очень узкие внизу и в коленях, а аккуратные ''уши'' начинались на ладонь выше колен.

— Ойц, мадамы, пардоньте, — он резко повернулся к нам спиной, демонстрируя свой плоский зад с отвислыми на нем кальсонами. — Один момент.

Натягивать тесные галифе, да еще одной рукой ему было неудобно, и он замешкался, неловко дергаясь.

На помощь ему бросилась Шумская. Толкнула Когана ненароком, и они чуть не грохнулись ниц на кровать, но кавалерист вовремя схватил военврача за хлястик шинели. Хлястик затрещал, выстрелил пуговицей, но удержал.

Они вновь приняли вертикальное положение, и в три руки довольно быстро галифе оказалось на положенном месте. Через минуту врачиха уже выговаривала политруку, что с таким тесным галифе надо носить шелковые кальсоны. Не иначе.

— Они и были у меня шелковые, — Коган густо покраснел. — Да вот пока мне руку отрезали, кто-то их спёр.

При этом политрук неловко пытался надеть правой рукой на левое плечо подтяжку. С правой стороной он справился лихо.

Шумская помогла ему и с подтяжкой и с габардиновой гимнастеркой и с портупеей без кобуры.

Коган стал выглядеть браво. Особенно блестя медалью ''За боевые заслуги'', но все портил свободно висящий левый рукав с сиротливой красной звездой. Наконец и его заправили за ремень.

— Позвольте представиться, — слегка наклонил он разлохмаченную голову перед женщиной. — Старший политрук Александр Коган. Политрук этого богоспасаемого заведения.

— Так это вы нам должны читать лекцию о международном положении? — спросила Костикова.

— Не буду отказываться от такой чести, — вскинул подбородок Коган.

— А что же вы тогда одеваетесь в палате раненых?

— А где ещё, если я утром лежал на этой койке в статусе раненого, — улыбнулся политрук.

Заглянул в палату доктор Туровский.

— Так… Это ещё что за митинг?

— Мы вашего ранбольного героя привели, Соломон Иосифович. По дороге позаботились, чтобы его не затоптали, — улыбнулась Шумская.

Доктор Туровский вскинул руку и упёр указательный палец в грудь военврача.

— Шумская.

— Так точно, товарищ военврач второго ранга, — бодро отрапортовала та. — Военврач третьего ранга Шумская. Представляюсь по случаю присвоения воинского звания.

— Э…. - палец врача уже смотрел в грудь другой военврача. — Костина.

— Костикова, Соломон Иосифович, — поправила она.

— Ну-с, девушки, поздравляю вас врачами. Не рано ли?

— Следующие за нами курсы будут выпускать уже по сокращенной программе. Нам, уж не знаю: за кого следует помолиться, засчитали полный курс.

— И как оно в новом качестве?

— Еще не поняли, Соломон Иосифович.

Улыбаются обе.

— Пошли отсюда, у меня договорим, — взял он девушек под руки.

У дверей обернулся.

— Коган.

— Слушаю вас, — вытянулся политрук.

— В морге у нас полковник Семецкий лежит. Хладный уже. Надо бы как-то траурно оформить… наглядно в холле. Это теперь ваша же епархия?

— Будет исполнено, Соломон Иосифович, — политрук перевел тональность разговора к больше интимности.

— Я надеюсь на вас, Саша, — улыбнулся ему доктор и повлек за собой девушек из палаты. Да так, что их пожелания нам выздоравливать мы услышали уже из коридора.

— А что с полковником, — спросил Раков.

— Надорвался от анекдотов, — буркнул Коган. — Жил грешно, да и помер смешно. Смеялся. Зашелся. Сердечный приступ. Не откачали… И так бывает.

Он был очень недоволен тем, что Туровский увел новоиспеченных военврачей от нас.

А Раков пожал плечами и снова стал терзать гармонь и петь по старенький дом с мезонином.

Данилкин остановил его и попросил сбацать что-нибудь веселого.

— … а то и так тут настроение траурное.

И Раков, не возражая, растянул меха и, смешно приплясывая на заднице, стал наяривать ''камаринского''.

— Пуговица! — вдруг воскликнул Коган, перебивая разухабистый мотив. Это нейтральное слово прозвучало у него как архимедова ''эврика''.

Подняв из-под кровати Данилкина пуговицу, отлетевшую от хлястика с шинели Шумской, Коган, как бы оправдываясь, заявил.

— Отдать же надо, а то нарушение формы одежды получается…

И исчез из палаты.

Я же растянулся на койке и, пока оставалось некоторое время до обеда, раскрыл кем-то принесенную мне книгу в простом картонном переплете, оклеенном бежевой бумагой, уже потертой. ''История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс''. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). Москва. ОГИЗ. 1940 г.

Интересненько… Как они тут живут?

Обед принесли, когда уткнувшись в предисловие, осмысливал я утверждение, что данная книжка есть ни больше ни меньше как ''энциклопедия философских знаний в области марксизма-ленинизма'', в которой дано ''официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований''.

От оно как…

Вовремя мне эта книжка на глаза попалась.

Особенно если я сам тут в этой ВКП(б) и состою.

Это очень хорошо для меня, что ''не допускающее никаких произвольных толкований''. Зубрить легче. Путаться меньше.

Бли-и-и-ин. Зовут меня Фрейдсон, а веду я себя как Штирлиц.

Знать бы еще: кто такой Штирлиц?

Лекция по международному положению состоялась через полчаса после обеда. В актовый зал госпиталя набилось народу как сельдей в бочку. И ходячие раненые, и госпитальный медперсонал, и врачи-фельдшера формируемых санитарных поездов.

В президиуме под накрытым красным сукном длинным столом сиротливо скучал комиссар госпиталя, а Коган с указкой в руке красовался у трибуны, где развесили большие карты мировых полушарий и отдельно Европы.

На трибуне стоял большой графин с водой и простой граненый стакан. Я еще ехидно подумал, что докладчику зараз три литра не выпить. Можно было поставить графинчик и поменьше.

Коган прокашлялся и хорошо тренированным голосом стал рассказывать, поясняя свою речь указкой по карте.

— Товарищи, сегодня знаменательный день. День, когда опубликована в ''Известиях'' подписанная в США на Вашингтонской конференции первого января Декларация двадцати шести стран или иначе Декларация объединенных наций. Этой декларацией в мире наконец-то окончательно оформилась Антигитлеровская коалиция, к созданию которой призывал товарищ Сталин с момента прихода фашистов к власти в Германии. Но тогда ведущие европейские страны решили, что им выгоднее провести политику так называемого ''умиротворения агрессора'' и в тысяча девятьсот тридцать восьмом году пошли на сговор с Гитлером в Мюнхене. Пытаясь подпихнуть бесноватого фюрера к походу на восток для уничтожения первого в мире государства рабочих и крестьян, так называемые ''европейские демократии'' отдали ему на растерзание Чехословакию, как впоследствии и Польшу.

Отдав Чехию немцам, англичане и французы одним росчерком пера вдвое увеличили военно-промышленный потенциал Германии, так как чешские заводы были основой военной промышленности Австро-Венгрии в первую мировую войну. И эти заводы теперь поставляют Вермахту танки, самоходные орудийные установки, самолеты, пушки, пулеметы и винтовки. Патроны и снаряды.

Одновременно эти так называемые демократии делали все от них зависящее, чтобы в предвоенный период сорвать мирные инициативы Советского Союза по созданию Антигитлеровской коалиции. Противодействовали в этом нам даже в мелочах. Но в мелочах весьма оскорбительных по дипломатическому протоколу. Так, к примеру, нашу делегацию возглавлял маршал Ворошилов, а французскую… какой-то пехотный капитан. Хотя дипломаты всего мира с Венского конгресса тысяча восемьсот пятнадцатого года исповедует принцип переговоров равных по статусу.

Мюнхенский сговор стран Запада с Гитлером и их противодействие объединению всех прогрессивных сил мира против фашизма оставляли в то время Советский Союз в будущей войне один на один с Германией. И наша страна, чтобы не быть втянутой в войну уже в тридцать девятом году пошла на заключение с Германией пакта о ненападении, который оттянул начало неизбежной войны на два года. И сейчас идет война для нас не один на один с Гитлером, как им этого хотелось, а когда у Гитлера вынужден висеть на холке бульдожьей хваткой Черчилль, за которым стоят США. Они не торопятся открывать второй фронт в Европе, и всё же мы не одни в борьбе с фашизмом, и не только морально. Они все же вынуждены драться с немцами на второстепенных фронтах в африканских пустынях и средиземноморских островах.

Основные государства, подписавшие Декларацию двадцати шести это… — указка политрука со стуком затыкалась в карту мира, — Советский Союз, Североамериканские соединенные штаты, Великобритания и Китай. К ним присоединились свободные государства: Австралия, Гаити, Гватемала, Гондурас, Доминиканская республика, Индия, Канада, Коста-Рика, Куба, Никарагуа, Новая Зеландия, Панама, Сальвадор и Южно-Африканский союз. И даже оккупированные Германией и Италией страны нашли в себе силы и мужество прислать своих представителей на конференцию в Вашингтон и подписать эту декларацию: Бельгия, Греция, Люксембург, Нидерланды, Норвегия, Чехословакия и Югославия.

Самое главное в этом событии даже не то, что все страны-подписанты обязались использовать все свои военные и экономические ресурсы против находящихся с нами в войне участников Тройственного Берлинского пакта тысяча девятьсот сорокового года, иначе называемые осью Рим-Берлин-Токио, и сотрудничать друг с другом в этом святом деле. Главное, все эти страны объединенных наций обязались не заключать с Германией и ее сателлитами не только сепаратного мира, но даже перемирия до безоговорочной капитуляции врага…

Слушал я Когана и все это время меня не оставляло ощущение, что всё это я уже где-то слышал или читал. И могу даже сказать, чем все это закончиться. Но как-то я сам себе еще не слишком доверяю. Но ладно я… А вот народ на Когана смотрит разинув варежку. Так и дослушали до лозунгов…

— Да здравствует великий Сталин! Да здравствует коммунистическая пария — вдохновитель и организатор всех наших побед! Да здравствует Красная армия! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Положив указку на трибуну, политрук налил половину стакана и под аплодисменты вкусно выпил воду.

— Но ведь Англия вроде как помогает нам. Материально, — раздался густой голос из зала. — Я вот воевал на подаренном английском танке ''Валя-Таня''[16]. Правда, недолго. Сожгли его фашисты.

— Подарили… За золото, — спокойно ответил Коган. — Как и в первую мировую войну, когда Англия помогала Российской империи только за наличное золото. Так и сейчас Англия помогает нам за золото. Империалистов не исправить. У них на первом месте нажива везде и всегда. Но… мы пошли на это сознательно, потому как эвакуированные за Урал и выросшие в чистом поле заводы только сейчас начинают давать продукцию в полную силу. Надеюсь, что поставки из Америки в долг с оплатой после войны будут нам полезнее английской помощи.

— Что можно считать началом мировой войны? — пискнул девичий голосок из третьего ряда. — Какое событие?

— Большинство комментаторов и у нас и на западе называют дату первое сентября 1939 года. Но… в этот день началась не мировая, всего лишь германо-польская война. И началась она как региональный конфликт, также как нападение Италии на Эфиопию в 1935 году или нападения Японии на Китай в 1937 году. Но вот объявление войны самой Германии со стороны Англии и Франции и их колоний третьего сентября 1939 года моментально превратило германо-польский конфликт в мировую войну, которая грохочет сейчас по всей планете. Итак, начало второй мировой войны 3 сентября 1939 года. Остальные страны уже присоединялись к тому или иному военно-политическому блоку. И так было до нападения фашисткой Германии на СССР. Для нас эта война является справедливой, освободительной… воистину Отечественной, каковой являлась в начале девятнадцатого века война против Наполеона. И будьте уверены, товарищи. Победили Наполеона, победим и Гитлера. Нет в этом никаких сомнений. А Бонапарт ведь в восемьсот двенадцатом году Москву даже взял и сжег…

Вечер вопросов и ответов продолжался до ужина.

На помощь политруку пришел комиссар. Говорить так красиво и эмоционально как Коган он не умел, но говорил грамотной речью. Хотя и суховато.

После ужина была баня, куда мы вместе с Данилкиным шкандыбали уже сами, а Ракова на носилках носили санитары.

Выдала мне пожилая угрюмая санитарка с отёчными ногами бахилу из клеенки на завязках — гипс не мочить, кусочек темно-коричневого хозяйственного мыла и лыковую мочалку — пучок плоских пластин древесного луба. И терли мы друг друга этим предметом народной пытки с плохо пенящимся мылом, аж похрюкивая от удовольствия и только и сожалея, что парной тут нет, как нет.

— А смена белья будет? — кто-то крикнул сквозь туманную взвесь испарений от противоположной стены мыльни.

— А как же, — подхватил Раков, — наша палата будет меняться с вашей.

Но свежее белье всё же выдали. Даже новое совсем. Ни разу не надёванное. Везёт мне — чуть ли не каждый день белье меняют.

— Кто знает: завтра кино показывать будут? — спросил Раков перед сном.

— Коган вернется — у него спросишь. Он теперь здесь главный по развлечениям, — ответил ему Данилкин. — Если вернется в палату…

Судя по тому, что стол в палате занят рулоном ватмана, коробкой разноцветной гуаши, пузырьками с тушью и прочими агитационными принадлежностями политрук в нашу палату возвращаться планировал.

Кавалерист помолчал немного и добавил.

— А все-таки… что ни говори…. но ходить, пусть и на костылях… гораздо лучше, чем лежать пластом. Ничего, братва… Будем жить… Назло врагам. Они рушат, а мы все опять отстроим… красившее, чем было. Обязательно. Ариэль, курить будешь?

— Спасибо, но не хочется что-то, — ответил я.

Мне не хотелось курить. Мне хотелось Сонечку. Но ее и сегодня в госпитале не было.

Я спал. Мне снился зеленый крапивный болгарский шампунь в прозрачном пластиковом флаконе, в руках моих зажаты две голубые поролоновые губки — мягкие, нежные, в срывающихся хлопьях пышной мыльной пены. А между этими губками зажмурив глаза, счастливо улыбаясь, вальяжно потягивалась голенькая Сонечка, благодарно принимая от меня необычную ласку.


предыдущая глава | Еврейское счастье военлета Фрейдсона | cледующая глава







Loading...