home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


5.

Проснулся от хохота. Здорового такого ржача людей, долго томящихся на больничной койке и не знающих уже, куда девать накопленную энергию.

— А вот еще история… Дали в Ереване пенсионеру новую комнату. Получше, чем была: метраж больше, да и самих комнат в квартире меньше и район приятней. Казалось бы, живи и радуйся, но через неделю жалуется он в Горсовет, что жить в такой комнате невозможно. Окна напротив женской бани и в них все видно.

Прислали к нему домой комиссию. Смотрят в окно всем составом на баню.

— Ничего не видно, — заявляет председатель комиссии. — Зря вы нас гоняли, гражданин.

— А вы на шкаф залезьте, — возмущается пенсионер.

Носатый мордатый армянин средних лет — новенький в нашей палате — байки травит.

Увидел, что я проснулся. Потянул руку, представляясь.

— Анастас Арапетян, майор корпусной артиллерии. Командир полка ''карельских скульпторов''[25]. Про себя не ничего говори — мне уже все доложили. Горжусь, что лежу на соседней койке рядом с Героем Советского Союза.

— А к нам, сюда, каким боком?.. — пожимаю его волосатую руку. Почти как мою, только волос у него черный.

— Проклятый ''лаптежник'', проклятый осколок. На марше при перемещении на новую позицию попали под налет. Рыбкой нырнул в канаву, а ноги остались торчать наружу. Вот по ним и прилетело. Ступню насквозь. Осколком. Через сапог. Через подметку. Плюсны поломало. Четвертый госпиталь, три операции и все никак не проходит. Кости уже срослись, а не зарастает отверстие и все тут. Хоть плачь, хоть ругайся. Вот, к Богоразу сюда направили… Сказали, последний шанс. Иначе — отрежут. А куда мне без ноги?

Моментально с гражданских армянских баек майор столь же эмоционально переключился на свою ступню, про которую он, наверное, мог говорить сутками. Тут все про свои ноги могут говорить сутками. И этот вопрос — ''куда мне без ноги?'' — самый актуальный. Видно, что майор настроился разглагольствовать долго, но его обломал лейтенант-танкист, который совсем без ног.

— Тоже мне ''без ноги''… одна ступня всего. Я был бы счастлив на твоем месте, — завистливо вставил свою реплику Раков. — И ваще… — раздул он мехи гармоники и озорно запел, — Хорошо тому живется у кого одна нога. О штанину хер не трется и не надо сапога. — И резко захлопнув баян, сказал жалостливо. — Не то, что мне…

— Настала утренняя пора в госпитале: все мерятся остатками конечностей, — хохотнул Данилкин. — Ты, Анастас, привыкай.

Утреннюю сводку с фронтов я проспал, а соседи забыли радио включить — ереванские байки новичка слушали. Да и последние дни сводки с фронтов стали немного однообразными. Наступление выдыхается. Наступаем уже с черепашьей скоростью. Немцы укрепляются на заранее выбранных рубежах. Резервы из Франции подтянули.

Умылся и стал разбирать неожиданно свалившееся на меня вчера богатство по полкам своей тумбочки — вечером недосуг было, да и устал я — еле голову до подушки донес.

— Часы посмотреть можно? — спросил майор Арапетян.

— Можно, — разрешил я. — Только они не ходят.

Армянин повертел мой хронометр в руках, покрутил туда-сюда торчащую сбоку рифленую головку, поднес к уху…

— Нормально ходят, — констатировал. — Заводить вовремя надо. Желательно каждые сутки в одно и то же время. Хорошие у вас часы, только зачем такой длинный ремешок?

— Чтобы сверху на меховой комбинезон надеть было можно, — влез с пояснениями танкист.

Начавшуюся дискуссию о сравнительных свойствах часов разных производителей и то, что в трофеях у немцев чаще всего попадается дешевая штамповка годная разве что на часовую мину поставить, прервал кавалерист.

— Пусть штамповка. Пусть качество туда-сюда. Но зато часы у немца есть не только у каждого офицера, но и у большинства рядовых солдат. А то, как первый раз в этой войне комполка поставил нам задачу и приказал: ''сверим часы''. А у всех командиров эскадронов часы только у меня. Да и те наградные.

Тут и приходящий наш цирюльник нарисовался и, сбив дискуссию о часах, немедленно вылупился на мои ''богатства''.

— Я правильно понимаю что это? — ткнул он пальцем в деревянный футляр моей бритвы. Футляр был хоть и вычурной ромбической формы, но отделан очень просто и со вкусом. Вроде бы ничего особенного, а взгляд притягивает.

— Правильно, — согласился я. — Бритва это. Только она несколько странная и я после контузии напрочь забыл, как ей пользоваться. Не подскажете, как специалист?

— Ну почему бы не подсказать… — цирюльник уже вертел футляр в руках и раскрыв его, не удержался от восклицания, — Камиссори! Откуда у вас такая редкость? Это же японская бритва.

— Из Китая, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал нарочито небрежно.

А что? Великолепная отмазка появилась у меня на все непонятное. Из Китая и все тут, докажи обратное — а я сам не помню.

Парикмахер на малое время упал внутрь себя и, наконец, выдал решение.

— Мне проще будет поменяться с вами на бритву привычной для вас формы, чем обучить вас японскому стилю бритья. Предлагаю вам в обмен штучный ''Золинген'' довоенной выделки. С гравировкой и позолотой. Ручка слоновой кости. Плюс помазок гарнитурный к ней барсучьего волоса. Ручка также из слоновой кости. Не пользованный еще. Правило фирменное к ним. Полный гарнитур плюс несессер жестяной из нержавейки.

Ага… нашел глупенького. Я же видел, как у него глаза заблестели, как он увидел этот японско-дамасский клинок. Что за жизнь? Все только и норовят обмануть бедного еврея.

— Согласен, — ответил я, — только у меня встречные условия мены. Мне нужен безопасный станок ''Жиллетт'' и какое-то количество сменных лезвий к нему. Фирменных, естественно.

Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то нет? Зато не будет никакой утренней пытки при бритье этими варварскими ножиками. Как ни странно, но как бриться Т-образным станком безопасной бритвы я помню.

— Сколько вы хотите лезвий? Сам станок достать не проблема, — парикмахер наш засветился как лампочка Ильича от предвкушения.

— А вот, сколько слоев металла есть в этом клинке, — кивнул я на японскую бритву, — столько и лезвий в придачу к станку и дадите.

Артиллерист присвистнул.

— Да тут этих слоев, наверное, несколько сотен будет, — предположил доселе молчащий Данилкин.

— Две тысячи четыреста… — глухо откликнулся брадобрей, обреченно озвучивая итоговое число.

— Мдя… — поскреб квадратными ногтями майор свой коротко стриженый затылок. — Воистину, там, где еврей прошел, петяну делать нечего.

— Не знаю…. удастся ли мне собрать столько фирменных американских лезвий в Москве? — парикмахер глубоко задумался.

— Не обязательно чтобы сменные лезвия были только жиллеттовскими, — даже пожалел я его слегка, — английские, немецкие, итальянские, французские тоже подойдут. Главное, чтобы они были не хуже по качеству.

Вот-вот… мне же на каждый день лезвие подавай, а впереди только войны года три, а то и четыре вроде… потом послевоенная разруха с всеобщим дефицитом…

Кстати, откуда я взял эти три года?

Да оттуда же, откуда ранее и девятое мая прорезалось? Из себя самого, которого не помню, как зовут даже.

Шиза косила наши ряды… Но об этом т-с-с-с-с… никому и никогда! А то отвезут тут недалече в Черемушки на речку Чура к доброму профессору Кащенко. И буду всю жизнь на трудотерапии коробочки клеить. Оно мне нада?

— Да… ты прав… нашими-то только карандаши точить хорошо, — хохотнул Раков.

— Британские даже получше качеством будут, — обрадовался брадобрей.

Ну да, ну да… Не знаю как насчет получше, но то что достать легче — верю. Ленд-лиз… Контрабанда моряков с арктических конвоев… Она же и с Персии прёт в довесок к танкам и самолетам от союзников… С британских территорий любое барахло тащить в СССР удобнее и ближе, чем из Америки. Так что не будем привередничать. Рискует же человек — уголовную статью за спекуляцию никто не отменял. Но как видно ему эта японская бритва так глянулась, аж кушать не может, а мне так все равно. ''Жиллетт — лучше для мужчины нет'' как-то привычнее.

— Согласен. Договоримся, — успокоил я его.

— А я вас всех сегодня побрею этой ''Комиссори'', - заулыбался парикмахер своим обещаниям. Профессиональная гордость из него просто выпирала.

— Вы позволите? — Это уже вопрос ко мне вопрос как к хозяину.

— Валяйте, — разрешил я.

Бритье японской бритвой оказалось мягче, чем ''Золингеном''. Я бы даже сказал — приятней. Хотя казалось бы и там и тут просто заточенная железка?

Попутно брадобрей поведал нам, что такая бритва у него уже была до революции. Продал ее ему в девятьсот седьмом году один офицер, вернувшийся из японского плена.

— Он тогда вышел в отставку и записался в купеческую гильдию, — повествовал брадобрей, — соответственно отрастив бороду. Такую большую… Старообрядческую. Так что бритва ему стала без надобности. А мне так очень пригодилась. Особенно при обслуживании женщин. ''Комиссори'' очень ласкова к женской нежной коже, — и он улыбнулся своим воспоминаниям. — А утратил я ее в девятнадцатом году. Какие-то мазурики налетели на меня среди бела дня в Кривоколенном переулке и отобрали саквояж. Там кроме рабочих бритв много еще чего было… Да что уж там… Слава богу, что не убили. Перукарню-то частную пришлось мне закрыть при военном коммунизме. Дома, слава богу, коллекция бритв, что лет десять собирал, осталась, так что до самого НЭПа работал я подпольным надомником. Революция революцией, а женщины на всё готовы лишь бы избавиться от волоса на ногах. Тем более что юбки стали носить короткие — до колен. Думаю, эту их блажь, и коммунизм не разрешит. А для пайка стал я раненых в госпитале брить. Как вас. Так до сих пор и брею. Вот кровь пускать любителей не стало — наука запретила.

Уходя, наш брадобрей задержался в дверях.

— Вы не передумаете? — глянул он на меня глазами бассета.

— Нет, — успокоил я его. — Договорились же.

— Не жалко? — спросил Данилкин, когда за цирюльником захлопнулась дверь. — Судя по всему дорогая вещь.

— Нет, Иван Иваныч, не жалко, — ответил я твердо. — Морду резать по утрам жальче. Курить идем?

— Давай после завтрака, — предложил капитан и все с ним согласились.

Артиллерист тоже курящий оказался. Со своим ''Казбеком''. Старший командир на высокой должностной категории. Паек не хухры-мухры.

Завтрак пролетел, как его и не было.

За ним перекур в туалете под новые армянские байки. Веселый мужик этот Анастас, хоть и имя носит женское.

Врачебный обход, на котором Арапетяна сразу же забрали на каталку и увезли в процедурную. А Ракову доктор пригрозил отлучить от массажа, если тот будет еще хулиганить. Правда, в чем заключалось хулиганство лейтенанта, нам не сообщили.

Мне же военврач первого ранга Богораз опять пообещал снять гипс…

Но не сняли. И даже про ЛФК забыли.

Доктор Туровский, отловив меня по дороге в курилку и отведя в сторонку, шепотом приказал готовиться к комиссии из Сербского, которая прибудет сразу после обеда. Ему уже отзвонились.

Коган объявился. Морда зеленая глаза оранжевые. Чем он там всю ночь занимался? Зато успел сменить свои щегольские галифе с хромачами на красноармейские шаровары и ботинки ''прощай молодость''.

— Зато теперь я могу все самостоятельно одной рукой одеть, — пояснил он смену имиджа всей палате.

Попросил помочь собрать ему шмотки, так как переселяется он от нас — выделили ему каморку два на три метра без окна в личное пользование ''для переночевать''. А рабочее место комиссар определил ему в ''предбаннике'' своего кабинета. Там же где и замполитрука сидит.

И отбыл, сделав нам ручкой.

На что Раков сменив репертуар, задорно распевал.

Летят по небу самолеты. Бомбовозы.

Хотят засыпать нас землей

А я парнишка лет семнадцать-двадцать-тридцать. То и более

Лежу с оторванной ногой.

Ко мне подходит санитарка. Звать Тамарка:

Давай тебя перевяжу сикись-накись. Грязной тряпкой.

И спать с собою положу…

И пока до обеда никому до меня дела нет, слинял я потихоньку в госпитальную библиотеку — подшивки газет полистать. Вживаться в этот мир информационно. Разве хочешь — надо.

После обеда доктор Туровский лично проводил меня до кабинета, в котором заседала комиссия мозголомов из Сербского и напутствовал у дверей.

— Будь самим собой и все будет хорошо.

— Я постараюсь, Соломон Иосифович, — попытался сам его успокоить в свою очередь.

Хорошо ему говорить ''будь самим собой''. А кто я сам собой? Ага… Кто бы мне самому подсказал. Ладно, понимаю его так — быть Фрейдсоном. Ничего не помню, ничего не знаю, ничего не скажу, ничего не покажу… Идите все лесом, жуйте опилки.

Комиссия меня удивила тем, что явно состояла из неформалов, хотя ровно ее половина носила униформу. Синюю. Достаточно отметить, что все они сидели вокруг большого круглого стола, за который усадили и меня. Как равного.

Мерлины хреновы…

Меня представил Туровский, комиссия представилась сама.

— Профессор психиатрии Сигалов Семен Михайлович, — коротко поклонился не вставая. — Психолог-марксист. Ученик самого Залкинда.

Последняя фраза носителя ромбов в петлицах была сказана с особой гордостью.

— Кандидат медицинских наук Ципинюк Абрам Израилевич, — кивнул небрежно несколько вбок бритый обладатель кудрявой шевелюры ''а ля Мехлис''.

По званиям они не представились, хотя Сигалов в голубых петлицах синего френча носил по два ромба, а Ципинюк по три шпалы. Только эти ромбы-шпалы были не красной эмали как в армии, а синей.

— Доктор психологических наук, член-корреспондент Пешнёв Роман Аронович, — привстал слегка седой, коротко стриженый с бородкой ''а ля Троцкий'' и орденом Трудового красного знамени на широком лацкане серого цивильного пиджака из-под которого выглядывал вязаный галстук в горизонтальную полоску.

Последний же взял на себя труд представить даму. Молодую девушку в их компании фавнов в возрасте. Коротко стриженую сероглазую светлую шатенку с лицом Нефертити из соседнего двора, невысокую и стройную… до жалости. Про такую грудь говорят, что ''прыщики надо прижигать''.

— А это моя аспирантка из Ташкента Капитолина Подчуфарова. Сегодня она при нас исполняет функцию секретаря и ассистента. Мы с ней в данной комиссии фигуры приглашенные. Из Академии наук. Для объективности.

Девушка сделала мне глазки.

Я сделал глазки ей.

Оценив друг друга невысоко, наши глазки разошлись и сделали круг по присутствующим, уставились снова на доктора Туровского, который к этому времени начал что-то читать про меня, естественно, ради которого все тут и собрались. Читал он четко, но не совсем мне понятное, а часто и вовсе невнятное на их врачебном жаргоне. Русские слова присутствовали в его речи только для связки предложений.

По кивку ученого-орденоносца аспирантка резво вскочила и у приставного к стене столика стала готовить чай на всю компанию. Ноги у нее тоже были не фонтан, тонкие, а еще говорят что: ''Ташкент — город хлебный''

Зашумел включенный электрический чайник с исцарапанными алюминиевыми боками.

По комнате поплыл запах свежезарезанного лимона.

Стучали сушки, высыпаясь из бумажного пакета на тарелку.

Это настраивало.

Отбарабанив доклад, доктор Туровский отпросился у комиссии отпустить его ''к пациентам''.

— Конечно. Конечно, Соломон Иосифович, — рассыпался бисером Сигалов, — мы вам весьма благодарны за столь подробное изложение рассматриваемого случая. Вы можете быть свободны.

Сигалова никто мне не представлял как главного, как председателя сего уважаемого ученого собрания. Но все же… два ромба — это два ромба. Генеральский чин, хоть и обзывается ''старший майор''. А институт Сербского как я уже понял ведомство всесильного наркомата внутренних дел.

Когда за доктором Туровским закрылась дверь, орденоносец Пешнёв заявил.

— Все же нагнал Соломон официальщины. Хорошо хоть протоколировать это все не нужно было. Бумаги, которые он оставил Капочка в укладочку подошьет и все дела… Но разрядить обстановочку… более чем… Не находите?

О! Это уже ко мне обращение. Чуть не зевнул.

— Нахожу, — брякнул я от неожиданности.

— Ну, так расскажите нам анекдот, — улыбнулся академик,

— Какой? — испугался я, так как уже знал, что за антисоветский анекдот можно на ровном месте схлопотать пять лет лагерей. А вот всех тонкостей антисоветчины я еще не усвоил.

— Желательно свежий, — кивнул мне Ципинюк. — Или… Если нет свежачка, то свой любимый. Есть такой?

— Ну-у-у-у… — растерялся я в потугах выбора.

Тут промахнуться нельзя. Сидят такие благостные, улыбчивые, прямо друзья мои лепшие… а на самом деле официальная комиссия из НКВД с неясными полномочиями и непонятным исходом.

Политические анекдоты сразу отпадают — я себе не враг. Пошлые очень даже возможны, но с нами дама… Так что обойдемся без поручика Ржевского, тем более что кино такое вроде бы еще не сняли. Вроде как оно послевоенное. Хрен его мама знает, что им надо? Все же, наверное, желательно и без матерочков. А жаль. Сильно сужает поляну.

— Слушайте, — начал я рассказывать, выдавливая слова с кержачским акцентом на букву ''О''. — Сидят два чолдона на речке. Рыбу удят. Один другому вдруг говорит с обидой.

— Бают, Ваньша, что ты к моей Машке бегаш. Нехорошо это.

Второй чалдон досмолил самокрутку, затоптал ее неторопливо в дерн и отвечает.

— Вот ты, Гриньша, баешь, что это нехорошо. Машка же твоя утверждат, что хорошо. Хрен поймешь вас, Ивановых.

— Нельзя же так, предупреждать надо, — звонко перекричала аспирантка дружный смех ученых мужей. — Я чуть свежую заварку не пролила.

— Однако обстановка разрядилась как по заказу, — заявил Ципинюк, — Будете отрицать?

— Не буду. Я еще хочу. Только сначала стол накрою. И чаю попью. — И повернувшись ко мне, девушка предложила. — А вы пока чай пьете, подумайте, что будете в другой раз рассказывать. Желательно что-то близко к авиации. Не может быть, чтобы вы авиационных анекдотов не знали.

Ее тоненькие ручки моментально заставили стол восточным чайным сервизом, горчичными сушками, мелко колотым сахаром на блюдечке, Большим электрическим чайником с кипятком и заварочным чайничком.

— Капа, а что заварки так мало? — удивился Сигалов на миниатюрный заварочный чайничек.

— Мне, Семен Михайлович, лишний раз заварить труда не составляет, зато заварка всегда свежая, а не чайный трупик. Чай полезный только первые двадцать минут после заварки. Потом — это всего лишь подкрашенная вода.

Чай заваривать девушка действительно умела очень хорошо. Не откажешь. Даже у доктора Туровского получалось хуже. А уж на что тот в чайной церемонии просто священнодействует.

Некоторое время вся компания, не роняя слов, пила из маленьких пиал крепкий ароматный чай. По цвету — нефтяной, по вкусу — божественный, настраивающий на благость под перекат маленьких кусочков труднорастворимого литого сахара во рту. Лимон все потребляли пока только в качестве ароматизации помещения — так и стояли не тронутые ломтики на блюдечке.

Ципинюк, отложив пустую пиалу, промолвил с некоторой просительной интонацией.

— Ариэль Львович, вы нам обещали анекдот из авиационной жизни.

— М-да… — подтвердил Сигалов.

— Просим, просим… — вторил им Пешнёв.

Осмотрел я из всех по очереди. Вроде не прикалываются. Но, не китайскую же травку пить со мной они приперлись в госпиталь? Люди-то они вроде занятые. И при чинах немалых. А за окном война идет… Ладно, буду рассказывать анекдоты, пока не пойму что они от меня хотят.

— Призвали товароведа в армию. В воздушный десант. Там поставили заведовать складом амуниции — парашюты выдавать. И вот докопался до него один красноармеец.

— А если у меня парашют не раскроется?

— Дернешь кольцо запасного, — успокаивает его товаровед.

— А если и тот не раскроется?

— Значит заводской брак. Приходи. Поменяем.

Громче всех смеялась Капитолина, прервавшись от процесса изготовления новой порции заварки.

— Не… — покачал головой Ципинюк. — Давай про пилотов. Десант это не совсем авиация.

Пожалста. Их есть у меня.

— Штурман. Прибор?

— Четырнадцать.

— Что четырнадцать?

— А что прибор?

— Уже ближе, но никак не новый. Никак, — пожал плечами Пешнёв. — Я его уже слышал про Чкалова с Громовым, когда они через северный полюс в Америку летали. — Однако смеяться ему это не мешало. — Удивите нас, товарищ Фрейдсон.

— Я боевой летчик, потерявший память, а вы меня принимаете за артиста разговорного жанра из филармонии, — подпустил я малость обидки.

Капа стала разливать по пиалам новую заварку, разбавляя ее кипятком.

— Ну а для меня… — и опять сделала мне глазки. — Я вот для вас старалась, — покачала перед глазами заварочным чайничком. — Постарайтесь и вы для меня, пожалуйста…

— Подумайте, пока мы чай пьем. А то пойдет работа и всем станет скучно, — выдал Сигалов неожиданное резюме. — Сейчас капитан Ципинюк достанет свой любимый альбом и понеслась душа в рай.

— Не буду доставать я альбом, товарищ старший майор, — возразил Сигалову Ципинюк, — Готов побиться об заклад, что у Ариэля Львовича нет ни одной татуировки. Ведь так? — это уже ко мне вопрос.

— Так, — подтвердил я. Тушку, которая мне досталась, я уже успел подобно изучить.

— Ну, вот видите… — обрадовался Ципинюк своей догадке. — Лицо у нашего собеседника правильное, дегенеративно-криминальных признаков не наблюдается. Уши соразмерные и красивые, мочка ярко выраженная. Хороший подбородок. С интеллектом на лице. Нет, не поможет нам и Ломброзо[26] в этом случае.

— Уговорили, — сдался я. — Летчик — штурману: карту дай.

Тот в отрицание: дома забыли.

— Вот черт, опять по пачке ''Беломора'' лететь.

Этот анекдот успеха не имел, и комиссия приступила к работе.

— Капочка, что скажешь. С чего начать? — выступил Пешнёв.

— Я думаю, что с тестов…

— Капитолина, — резко перебил ее академик. — Женщина не думает. Женщина чувствует. Сколько раз говорить, чтобы запомнила.

— Виновата, Роман Ароныч, исправлюсь, — потупилась девушка. — Я чувствую, что начинать надо с тестов Роршаха.

— Вот! Вот! — воскликнул Пешнёв и потряс средним пальцем в потолок. — Прислушаемся же к женщине. Женщину чувства не обманывают.

А Капитолина уже достала из сумочки вдвое сложенный лист ватмана с симметричными кляксами.

И началось…

Лучше бы я анекдоты рассказывал.


Ужинать я что-то, сдуру, попёрся в столовую на первом этаже, но там меня быстро наладили обратно в палату. Числюсь я лежачим и мою пайку туда уже нянечки укатили.

Так-то вот. Везде засада.

Сердобольные поварихи предложили чайку хлебнуть, а у меня чай и так разве что из ушей не тек от гостеприимства мозголомов. И не бочковым чайком баловалась ученая братия и их сестрия, а настоящим, китайским, байховым.

Опять на второй этаж с этим чертовым костылем под натертой подмышкой. Когда только гипс снимут. Все обещают, и обещают… Я уже и тонкую палочку у коменданта нашел-выпросил — под гипсом чесать, а то карандаш больно короткое орудие.

Палата встретила меня привычной Раковской гармонью и новой грустной песенкой.

— Напишет ротный писарь бумагу… — Выводил танкист душевно. — Подпишет ту бумагу комбат. Что честно, не нарушив присягу пал в смертном бою солдат…

Тихонько, стараясь не стучать костылем, прокрался на свою койку, аккуратно смел в два присеста вечную вечернюю пшенку с олифой, а вот остывший чай пить не стал.

— Ты как? — спросил я грустного армяна, когда Раков, наконец, заткнулся.

— Отрезали ступню, — сморщил майор свое мясистое лицо. — Диабет у меня — сказал великий доктор Богораз. Не заживет никогда нога, сказал. Представляешь, ара, по скольким госпиталям отмотал, а ни одна сука кровь на сахар не проверила. А доктор Богораз только глянул на рану и сразу спросил: диабет есть? Не знаю, отвечаю. Меня сразу из операционной выперли, в соседней комнате уложили. Крови из вены откачали полный шприц. Потом через час пришли и сказали: сахара в моей крови столько, что пора раздавать трудящимся на дополнительный паек.

Майор опять сморщился, только что не заплакал.

— Потом еще час ждал, пока операционная освободится. А там быстро — чик и все. И нет ноги. Как не было. Я на столе, а нога в тазу…

— Нет, вы посмотрите на эту ереванскую сироту, — Раков отставил свой баян. — Ноги у него нет. Да по сравнению со мной ты сороконожка…

Видать артиллерийский майор им уже надоел со своей ногой. Это я тут со свежими ушами.

— Так. Хватит препираться, — скомандовал капитан Ракову. — Ты на себя бы посмотрел, когда от наркоза очнулся. Кто вешаться собирался? Вот и прикрой роток.

Раков обиженно замолчал.

— И что дальше, — спросил я.

— Дальше обещал добрый доктор Богораз мне модельный протез. Чтобы я без костылей только с тросточкой ходил как пижон. И службу в горном военкомате на родине посулил. Мне особая мясомолочная диета нужна. И без хлеба. Без сахара. Без винограда.

— А почему в горном военкомате? — не понял я.

— Там баранов пасут. Мясо достать можно. Там родина. На ней всегда легче.

— Понятно. Кто курить идет?

Курить кроме меня никто не пошел.

А Раков опять взялся терзать гармонь, напевая.

— Брала русская бригада галицийские поля и досталось мне в награду два железных костыля…

Что-то сегодня его пробило на душещирание. Хорошо, что в коридоре его не слышно из-за метровой толщины стен. Песни танкист поет хорошие, и голос вроде как есть… только душу выматывают. Особенно после мозголомов.

Они-то по очереди курить выходили, а я нет. Не беседу, а какой-то конвейер устроили они мне. И все с шуточками, с прибауточками. Еврейский анекдот им расскажи. Да не простой, а какой с детства помнишь… А в перерыве…

— С парашютом прыгал?

— Не помню.

— Ну как не помнишь? А кто в овраг в Крылатском залетел с неба?

— Не помню.

— Зачем на таран ходил? Что при этом думал?

— Не помню.

Табак горчил. В пустом сортире остро пахло мочой и хлоркой. И это тоже настроения не поднимало.

На выходе столкнулся с большим врачебным начальником — три ромба на вороту, вокруг которого луной вокруг земли вращался доктор Туровский и торопливо трещал.

Я в струнку. Прошли и меня не заметили. Как мимо мебели.

— Нет же у нас, товарищ корвоенврач, не только врачей, но и младшего медперсонала, чтобы принять столько обмороженных. Причем младший персонал тут иметь важнее, потому как при сильных обморожениях послеоперационный уход важнее всего. А что мы с Богоразом вдвоем можем — только пальцы им отрезать? Из всех лекарств у нас только мазь Вишневского… — затихал вдали коридора голос военврача второго ранга.

— Хорошо. Один экипаж санитарного поезда оставите здесь, — рыкнуло большое врачебное начальство. — Я распоряжусь. Врачей сами отберете. Но чтобы завтра начали принимать ранбольных. Места у вас много. А в городе их уже и класть некуда. Детей из школ повыгоняли.

Вона оно как… Зимнее-то наступление-то… Дорогой ценой достается. Очень дорогой.

Развернулся я и пошел опять курить в туалет.


— Да шли вы отдыхать, товарищ ранбольной, — пожилая медсестра с сожалением закрыла и отложила толстую книгу под настольную лампу после того как я в третий раз продефилировал по коридору мимо ее поста. — К тому же и отбой скоро уже. А вы тут костылем стучите.

— Раздражаю? — спросил ее.

— Не то, чтобы раздражали, но… — рука ее непроизвольно легла на книгу.

''Овод'' — прочитал я на тряпочном корешке, выглядывавшем из-под ее руки. Ну, да… книга завлекательная, а я каждый раз со спины пугаю, что доктор увидит и отругает ее за чтение на рабочем месте посторонней литературы.

— Спокойно ночи, — промолвил я и пошел дальше по коридору к холлу и центральной лестнице. Организм моциона просил.

По мраморной лестнице поднимался вверх политрук Коган, распространяя вокруг себя морозную свежесть.

— Ты откуда такой морозный? Аж крахмальный, — спросил я его.

— Дык, с морозу же, — ответил Александр, протягивая руку для пожатия. — Повезло, что почти до самого госпиталя на машине подбросили, а то замерз бы напрочь в хромовых сапогах. К ночи морозец ударил такой, что деревья трещат. Курить есть?

— Есть. Только пошли в большую курилку, а то меня уже медсестра на этаже гоняет.

Спустились на первый этаж.

— Что-то пустовато стало в госпитале, — констатировал политрук, расстегивая шинель и оглядывая пустое курительное помещение — большую комнату с высокими потолками и банкетками вдоль стен. И жестяными урнами между ними.

— Дай только срок — тут не продохнуть станет… — и я рассказал ему о явлении под нашу крышу большого врачебного начальства. И о возможных последствиях такого визита.

— Вона что… — протянул Коган, запуская тонкие пальцы в раскрытую мной коробку папирос. — А я все думал, что это вдруг в партполитработе тематику идеологическую поменяли.

— И что? Теперь изображаем слепого нищего? — спросил я, щелкая колпачком медной зажигалки.

— Какого нищего? — не понял политрук не забывая затягиваться.

— Анекдот такой есть. В Разведупре начальник вызывает молодого сотрудника и ставит задачу. Решено послать вас в Европу. Будете изображать молодого миллионера — этакого прожигателя жизни, ездить по фешенебельным курортам, вращаться в высшем свете, собирать информацию и передавать ее в центр. Вопросы есть? Есть — отвечает. Сколько я смогу тратить в день? Минуточку, — начальник берет телефон и звонит в бухгалтерию. Мы вот тут посылает лейтенанта Иванова в Европу. Он будет ездить по курортам, изображая прожигателя жизни собирать информацию и передавать в центр. Сколько он сможет тратить в день? Так… Так… Спасибо, понял. Кладет трубку и поясняет. Легенда меняется. Вы будете изображать слепого нищего.

Отхохотавшись, Коган вытер слезы из уголков глаз согнутым пальцем. Горящая папироса, зажатая между фалангами соседних пальцев, чуть не подожгла ему бровь.

— Типа того. А что это тебя так на анекдоты потянуло как покойного Семецкого?

— Ой! Не говори… Меня сегодня этими анекдотами мозголомы из Сербского просто забарали. Точнее даже не столько они, сколько эта парочка из Академии наук. Полдня мурыжили. Я даже и не подозревал, что столько анекдотов помню.

— Так это же хорошо, что помнишь, — улыбнулся политрук. — По такому случаю дай еще папироску.

— Так что там с идеологической работой? — напомнил я, раскрывая картонную пачку ''Явы''.

Папирос осталось мало. Придется переходить на ''северок'' — подумал я, — точнее ''Норд''. Мне почему-то постоянно хотелось те папиросы обозвать ''Севером''. При одинаковом дизайне пачки… А жаль, папиросы ''Ява'' мне пришлись по вкусу.

— Мировая революция накрылась медным тазом, — ответил Коган, затягиваясь.

— Точно медным? — съехидничал я.

— Алюминия дефицит, — поддержал он мое игривое настроение. — А если серьезно, то неофициально теперь упоминание мировой революции как цели в этой войне приравнивается к троцкизму. Со всеми вытекающими…

— Насколько серьезно?

— Серьезней некуда. Немецкий пролетарий оказался не пролетарием, а мелкобуржуазной фашистской сволочью, жаждущей наших пролетариев поработить. Как в западной Украине говорят: ''мы будем пануваты, а вы будете працуваты''. Напрасно прождав полгода пролетарского восстания в тылу Германии, на первое место в пропаганде теперь ставят национальный вопрос. В вековом противопоставлении германизма славянизму. Так что мы теперь с тобой русские национал-большевики, только вот этого термина произносить не надо. Это сугубо между нами, а на людях чревато, знаешь ли. Но смысл от этого не меняется. Борьба с великодержавным русским шовинизмом будет потихоньку сворачиваться. Уже принято решение окончательно реабилитировать князя Александра Невского, который немецких рыцарей бил на Чудском озере. Даже снова кино про него на широкий экран запускают. Ищут и других героев прошлого, которые не только немцев побеждали. Главное — побеждали! В списке Суворов, Дмитрий Донской, Минин с Пожарским, Румянцев, Ушаков, Нахимов, даже казачий атаман Платов. А возможно и император Петр Великий, как победитель под Полтавой.

Коган перевел дыхание после такого долгого спича, а я вставил свой вопрос.

— А Кутузов?

— Этого отвергли за то, что Москву сдал. Плохой пример. Вообще весь список пока под вопросом в ГлавПУРе. Копья ломают по каждой кандидатуре. Но сама тенденция… Кроме него еще и в ЦК партии свои списки есть. Оттуда как раз продвигается вопрос даже об учреждении ордена Александра Невского.

— А Семилетняя война? Наши войска тогда Берлин вроде брали? — затушил я папиросу, докуренную практически до мундштука, и бросил ее в урну.

— Но командовал ими тогда Фермор[27], - возразил политрук. — Признали не патриотичным его увековечивать. А из ЦК возражают против кандидатуры Дмитрия Донского. Упирают на то, что татары теперь за нас воюют. И этот военный национализм, похоже, расползается по всему свету. Американцы, к примеру, всех своих японцев посчитали ''пятой колонной'', даже потомственных граждан, даже ветеранов своей армии — героев первой мировой войны. И всех в концлагерь. Без суда. У нас мало того, что всех немцев, даже коммунистов, из действующей армии убрали в тыл. В самом тылу из гражданских немцев создают трудовую армию и отправляют ее в Казахстан.

— Мальчики, отбой. Разошлись по койкам, — в дверях появилась сердитая нянечка.

— Сей момент, — заверил ее я.

— Все. Разбегаемся. А то меня уже врачиха заждалась, — закруглил нашу встречу Коган. При этом не то проговорился, не то похвастался.

— Это какая? — усмехнулся я. — Костикова?

А сам подумал: вот что значит в армии иметь отдельную жилплощадь. Пусть даже без окна.

— Нет. Шумская. Их завтра-послезавтра на фронт отправляют. Так что у нас с Машей может быть сегодня последняя ночь…

Тут я вспомнил, что не рассказал политруку о том, как слезно просил Туровский дополнительных врачей и как ''три больших ромба'' пообещал оставить в госпитале один экипаж эвакуационного санитарного поезда.

— Парень, ты не представляешь, какую ты мне важную новость принес! — расплылся Коган в дурацкой улыбке. — Я — к Туровскому… — и побежал, закинув в урну недокуренную папиросу. Только каблуки застучали по метлахской плитке.

Грех завидовать.

Однако завидую.

Сонечка в госпитале так и не появилась.


предыдущая глава | Еврейское счастье военлета Фрейдсона | cледующая глава







Loading...