home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


9.

В палате рассказывали анекдоты. Выступал Айрапетян, рассказывая с неповторимым кавказским акцентом.

— Дэвушка, у тэбэ сиськи ест?

И тут же тоненьким голоском отвечает.

— А как же!

Пачему нэ носишь!

И все ржут. Застоялись товарищи командиры как жеребцы на конюшне.

— Что у нас хорошего? — спросил я.

— Ко мне мастер приходил, — похвалился майор. — Мерки снимал. Обещал быстро протез сделать. А это такое дело… С протезом меня в армии оставят на нестроевой. Голова-то целая осталась, а для артиллериста голова — главное. Особенно для крупных калибров, где траекторию надо грамотно рассчитывать. А это уже даже не военкомат, а артиллерийское училище — опыт передавать. Но все равно выслуга остается. Мне до пенсии всего девять лет осталось, если считать с фронтовыми.

— А разве в Ереване есть военное училище? — спросил Данилкин.

— В Тбилиси точно есть артиллерийское училище. А это рядом, — гордо ответил Айрапетян.

— Ну, да, два лаптя по карте, — усмехнулся Раков.

— В пределах Союза совсем рядом, — поддержал майора сапёрный мамлей.

— Рядом. Поезд меньше суток идет, — подтвердил Айрапетян.

— А как идет фронтовая выслуга? — спросил я.

Сначала они на меня посмотрели, как на ущербного какого. Но потом опомнились и учли мои мозговые травмы. Поняли и простили.

— День за три, — просветил меня бывший комэска. — Это в действующей армии.

— А запасной полк считается? — впитывал я полезную информацию.

— Смотря какой, — это уже Айрапетян снова вклинился. — Если в прифронтовой полосе то да. Точнее смотри список частей входящих в действующую армию. Лучше анекдот расскажи.

Что с ними делать? Рассказываю.

— Поймал мужик золотую рыбку. Та ему русским языком говорит: давай желание по-быстрому и отпускай в море. Мужик репу почесал и молвит: хочу, чтобы у меня всё было. Рыбка золотая кивает и говорит: что ж, мужик, у тебя всё было.

В палате недоуменное молчание.

Потом Раков заявил, выражая общее мнение:

— А где тут смеяться?

— Думайте, — усмехнулся я и вышел из палаты.

В спину донеслось приглушенное мнение.

— Опять у него какие-то жидовские штучки.

М-м-м-м… да этот юмор, всплывший в моей голове, оказался чужд местному населению. И мое счастье, что всё списывается пока на мою еврейскую хитромудрость. Моё еврейское счастье.

Все же кто я такой на самом деле?

То, что тушка у меня настоящего Фрейдсона давно понятно и доказано биохимией. Милая Берта Иосиповна Гольд это доказала на местном научном уровне — хоть в суд доказательства отдавай. А вот кто тот, кто в этой тушке проживает? То есть: кто я? Непонятно мне самому. Но явно не местный.

''А тот, который во мне сидит, считает, что он истребитель'' — вот опять, откуда это?

Давно решил, что я тут живу как Фрейдсон. За себя и за того парня. Но все же любопытно, чёрт подери, откуда что всплывает в моей голове. И откуда я знаю точный день победы? И даже год — 1945. Местным я его не говорю потому, как они убеждены, что победят раньше.

Пропаганда вовсю гремит о победе над немцами под Москвой, напрочь забыв, что месяц назад еще гремела о полномасштабном наступлении всей Красной армии от Баренцева до Черного моря и решимости выгнать агрессора с территории СССР уже в 1942 году. Не срослось. Только под Ростовым-на-Дону еще немцев потеснили. В других места Красная армия не смогла. Только силы и средства размазали по всему фронту, вместо того чтобы сконцентрировать их на прорывных операциях.

Так, что впереди у СССР еще тяжелые испытания грядут.

Нелегко гибнуть, точно зная о победе. Еще тяжелее гибнуть в неизвестности: как оно там дальше будет? Тем сильнее я уважаю, ежедневный подвиг этих людей, что не сломались и не смирились, и бьют врага как могут. И мое место среди этих людей, кто бы я ни был.

В голове откуда-то всплыло, что право носить на День Победы георгиевскую ленточку еще надо заслужить. Тем более, что Звезду Героя я тут получил авансом. За прошлые заслуги этого храброго еврея Фрейдсона.


После обеда вылез на прогулку. День ясный. Небо голубое, чистое, почти весеннее. Солнце светит вовсю. Снег на сугробах искрится, скрипит под бурками. Деревья в инее. Сказка.

Походить особо не удалось, так как хорошо расчищенной от снега оказалось всего одна дорожка, по которой через парк госпитальный персонал бегал на остановку трамвая. Да и в длинных полах тулупа путаюсь.

Ладно, для моциона есть длинные и широкие коридоры старинного здания госпиталя.

Сел на лавочку. Ноги в бурках, сам весь в тулупе закутанный на ватную душегрейку. Воротник поднял. Пригрелся. Тепло мне, хотя морозец крепкий — градусов семнадцать. Воздух свежий. Лепота. Даже курить не хочется.

Размечтался о том, как на награждении в Кремле я увижу живого Сталина. Тут народ его действительно любит. Это было для меня потрясением. И не наносное это, а глубинное искреннее чувство. И никак не укладывалось у меня в голове эта беззаветная любовь к вождю с нелюбовью, недоверием и подчас ненавистью к начальству вообще.

Погрузившись в эти размышления, я не обращал никакого внимание на окружающую действительность. Но вдруг что-то меня как подбросило.

— Соня! — крикнул я в спину проходящей мимо девушке в армейской шинели и буденовке.

Она оглянулась. Точно Соня Островская. Мой ангел жизни.

Радость разлилась. Сердце как елеем облили.

Подбежал. Схватил в объятия.

— Соня, как я рад, что ты на свободе. Теперь всё будет хорошо.

И я, набравшись смелости, поцеловал девушку в уголок холодных губ.

— Не надо. Не прикасайтесь ко мне. Я грязная! — уперлась она руками мне в грудь.

— Какая же ты грязная? Не наговаривай на себя, — оглаживал я ее плечи в грубом сукне.

— Я изнутри грязная, — выкрикнула девушка с надрывом.

— Они изнасиловали тебя? Да? — прорезала меня догадка.

— Если вы беспокоитесь о моей физиологической девственности, то она на месте. Я по-прежнему целка. Они мне душу изнасиловали. Они заставили меня написать на вас клеветнический донос. Так что не прикасайтесь ко мне! Я гадкая! Я недостойная. Я хотела любить вас, а сама предала. Прощайте, Ариэль.

Слёзы брызнули из ее красивых глаз.

Девушка с силой вырвалась из моих рук и торопливо пошла к госпиталю.

Я бросился за ней, но запутавшись в полах тулупа, упал в сугроб.

— Мы еще увидимся? — крикнул я ей вслед, стоя в сугробе на карачках.

— Нет, — твердо сказала девушка, обернувшись, — Не надейтесь. Я вечером уезжаю на фронт с санитарным поездом. Не ищите меня. Когда вы рядом, то мне хочется наложить на себя руки.

Когда я выбрался из сугроба, Островской и след простыл.

Сука Ананидзе! Так легко отделался!

Прикурить удалось только с третьего раза. И это с зажигалкой. Со спичками вообще бы не получилось — так меня трясло.

Ладно, я тут со своими хотелками, хотя Соня мне почти каждую ночь снилась. Девочке почто жизнь так искорежили. Я ей теперь как живое напоминание ее нравственного падения. Какая уж тут любовь…

— Вы не подскажете, как мне найти ранбольного Фрейдсона? Мне сказали, что он сейчас на прогулке, — раздалось за спиной.

Оборачиваюсь. Сержант НКГБ — петлицы краповые, по два кубаря на них. В шинели и шапке-финке. В хромовых сапогах! В такой мороз…

— Я Фрейдсон. Что надо? — буркаю.

И снова затягиваюсь горькой папиросой.

— Не больно-то вы вежливы, — улыбается эта ''кровавая гебня''.

— Есть с чего, — смотрю на него исподлобья.

— Вы должны поехать со мной?

— На какой предмет.

Мля-я-я-я… Очко-то жим-жим. Научился я уже их бояться.

— Я откомандирован от Наградного отдела Верховного Совета Союза ССР, проводить вас в Центральное ателье индпошива Управления вещевого снабжения НКО. Машина у главного подъезда стоит. Она и я в вашем распоряжении весь день. Считайте меня сегодня чем-то вроде вашего адъютанта.

Ростом сержант выше меня, что нетрудно. Статный, крепкий, круглолицый, румяный, светлоглазый блондинистый русак. Совсем молоденький. Говорит правильно. Никакого провинциального говора нет. Располагающая к себе внешность.

— А вы сами, откуда будете? — интересуюсь.

— Охрана Верховного Совета, — спокойно отвечает.

И вроде не врёт. По крайней мере, в глазах врунчики не бегают.

— Но я не могу покинуть госпиталь без разрешения, — тяну я время, прикидывая как мне к комиссару оторваться от этого новоявленного конвоира. Чтоб хотя бы знали: кто и куда меня увёз.

— Оно у меня есть, — заявляет эта морда на голубом глазу.

Сержант решителен, но и я не пальцем деланный. Заявляю в обратку:

— Это у вас есть, а у меня нет. Так, что надо выписать увольнительную у комиссара.

— Тогда не будем терять время и пойдем к комиссару. Наша машина хоть и не лимитирована комендантским часом — пропуск у нас на всю ночь, но само ателье не работает круглосуточно.

Возвращаясь в госпиталь, я вдруг вспомнил.

— Мне тогда еще деньги в кассе получить надо.

— Не обязательно сегодня. Сегодня с вас только мерки снимут, — информирует он меня.

— А вам уже приходилось заниматься такой службой?

— Не один раз.

— И кого так возят?

— Таких как вы — героев. Народ с фронта, в чем только не приезжает. Так, что Верховным Советом на подобающее случаю обмундирование деньги давно выделены.

К Смирнову заскочил один, без сопровождающего гэбешника. Потребовал хоть какой-никакой документ, а то у меня ничего с собой. Не дай, Карл Маркс, что случится…

Смирнов усмехнулся и озадачил замполитрука, который не только принес мне мое удостоверение, еще полковое на старшего лейтенанта, но и оформленное по всем правилам увольнительное удостоверение на трое суток. Комиссар размашисто расписался и поставил печать.

— Почему на трое суток? — удивился я.

Комиссар в ответ съязвил.

— Не дай, Карл Маркс, что-нибудь случится. Но харчиться, в госпиталь заезжай вовремя. Согласно распорядку дня.

И засмеялись на пару с замполитрука.

Сержант ГБ терпеливо меня ждал в коридоре. Только шапку теплую снял со светлой головы.

В гардеробе санитар, забрав у меня тулуп, выдал взамен черный полушубок. Не дублёный, а крытый дешёвым грубым материалом — чертовой кожей. Но чистый не затасканный. Ушанку оставил мне ту, что на мне на прогулке была. А бурки у меня свои.

И поехал я в шикарном темно-синем ''Бьюике'', как есть: в пижаме с орденами.


Сопровождающий меня сержант провел по мраморной лестнице на последний этаж бывшего Гостиного двора, того что практически на Красной площади стоит рядом с храмом Василия Блаженного, и сдал с рук на руки женщине в переднике и цветастых нарукавниках. Сам сказал, что обождет меня в машине у подъезда.

Ателье меня не впечатлило. Обстановка казенная, простенькая. Ничего лишнего.

Зато люди приветливые, улыбчивые и ко всему привыкшие. На мой госпитальный прикид никакого внимания не обратили. Будто так и надо.

Молодых сотрудниц не было. Все мастерицы были в возрасте. Отнеслись ко мне по-матерински. Захлопотали. Напоили чаем с довоенным чуть засахаренным малиновым вареньем и велели ждать какого-то Абрам Семёныча.

Качая головами, робко касались пальчиками фрейдсоновских наград. Я догадался, что раз ателье генеральское то молодые люди здесь гости не частые.

Абрам Семёныч оказался главным закройщиком. Невысокий пузатенький седой старик лет шестидесяти с торчащей во все стороны курчавой шевелюрой. С толстыми линзами в золотой оправе на мясистом носу. Бритый. Чем-то он смахивал на артиста Михоэлса в фильме ''Цирк''. Точнее на отца этого Михоэлса. Одет был хорошо. В отглаженные серые в тонкую полоску фланелевые брюки. Чёрный креповый жилет на белую рубашку с крахмальным воротом. Галстуков он видно не признавал. Воротник был застегнут на золотую запонку. Такие же запонки на жестких двойных манжетах. На ногах мягкие черные туфли из шевро. Видно: любит себя человек. Вот и ходит на работу во всём довоенном великолепии.

Закройщик снял с шеи мягкий портновский метр из клеёнки и без лишних разговоров стал меня обмерять, диктуя эти показания белобрысой ассистентке бальзаковского возраста с модным коротким ''перманентом''. Та записывала в маленький блокнот.

— Нут-с, что желает молодой человек от нашей скромной швальни? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Черные его зрачки гротескно искажались в толстых линзах очков.

— Ничего особенного, — скромно отвечаю. — Что положено… В чем положено быть на награждении в Кремле.

Сопровождающий меня сержант ГБ просветил меня по дороге, что денег с меня за обычный набор полушерстяной формы не возьмут. За все уже уплачено Верховным советом. Как бы мне в подарок.

— Род войск? — Абрам Семёныч утвердил свой портновский метр снова себе на шею.

— ВВС. Командный состав. Капитан, — кратко отвечаю.

— Дополнительными средствами обладаете?

— Смотря на что, — усмехаюсь.

— Кант на петлицах вам делать стандартный из тонкого галуна или шитый золотой канителью? Соответственно нарукавные шевроны и знак авиатора на рукав.

— Давайте шитые. Я доплачу.

Ну, что там того золота… на две петлицы и шеврон.

— Материал на галифе обычный или чистошерстяная диагональ?

— Конечно диагональ, — подтверждаю. — И гимнастерка габардиновая.

Если уж попал в пещеру Алладина, то надо выбирать наиболее прочные и долговечные материалы.

— Будет небольшая доплата.

— Согласен, — подтверждаю.

На все согласен, даже не зная, насколько доплата будет ''небольшой''.

— Та-а-а-кс… Сапоги. — Внимательно смотрит на меня Семёныч через свои ужасные линзы.

— Вот про сапоги я хотел поговорить отдельно, — подмигиваю. — Мне сказали, что вы здесь индивидуально шьёте зимние сапоги с чулками из лисьего меха. Это так?

— Аид? — тихо спрашивает меня с подозрением.

— Аид, — так же тихо соглашаюсь. — Деньги есть.

Измерив мою ногу, Абрам Семёныч сказал.

— Новые мы вам пошить к сроку не успеем. Ни хромовые, ни юфтевые. Но…

И увидев мое разочарованное лицо, поспешил добавить, понизив при этом голос до интимного шепота.

— Но перед самой войной заказал нам такие сапоги один генерал из штаба Белорусского округа. Хромовые сапоги. Расплатиться не успел — началась война. А в июле его расстреляли вместе с генералом армии Павловым. Вроде как ваш размер. Если вам подойдут, то не побрезгуете?

— Чему там брезговать? Они же не ношеные. Или таки да? — поднял я бровь.

— Что вы… — оправдывается. — Муха не сидела. Даже в тапочках. Так с лета в полотняном чехле на стеллаже и лежат. Разве, что нафталином провоняли. Но без этого никак нельзя было — мех все же.

Сапоги подошли как родные. На носок. А без лисьего чулка можно их носить и на портянку. Вкладные чулки действительно оказались из бело-рыжего короткого лисьего меха. Роскошь необычайная. А уж удобство… Мне их с ноги снимать не хотелось.

— Не пытайтесь собирать сапог в гармошку, — предупредил закройщик. — В задний шов сапога специально вшита пластина из китового уса. Так что они всегда будут стоять трубой и не сомнутся. Знаете анекдот: у лейтенанта сапоги гармошкой, зато детородный член трубой, а у генерала сапоги трубой, зато член гармошкой.

Дамы в помещении привычно угодливо захихикали.

— Ну как? Нравится? — горделиво улыбается закройщик, словно он сам эти сапоги стачал.

— Нравится, — честно ответил я. — Нога как в женских ручках.

Абрам Семёныч еще шире улыбнулся и гордо заявил.

— Фирма веников не вяжет.

Денег действительно пока с меня не взяли, но и не дали с собой ничего. Сказали примерную сумму, которую я должен иметь с собой в следующее посещение. За все, включая два комплекта шелкового исподнего, несколько пар хлопчатобумажных носков, икроножные резинки для них (миниатюрное подражание женскому поясу для чулок), носовые платки, пришивные подворотнички, три иголки и три катушки уставных ниток. И еще фуражку с голубым околышем, шитую на заказ с вышитой золотом ''птичкой'' на тулье. Шинель темного командирского сукна на пуговицах и шапка-ушанка из серого серебристого каракуля прилагались вместе с портупеей — пряжка прорезная латунная со звездой. Застежка на латунный шпенёк.

Шинель и портупея бесплатно, а вот за каракуль вместо серой цигейки пришлось солидно доплатить.

Посчитали, что платит за меня Верховный Совет, что я сам за срочность и повышенное качество материалов, положенных только высшему комначсоставу. Денег мне хватало. Впритык, но хватало. Решил не жадничать. Однова живем!

Хотя шиш — я так уже во второй раз. Реально улыбнуло.

Всё будет готово через день. Как раз в вечер перед днем награждения успеют.

Немного поспорили по поводу формы и размера ''ушей'' галифе. Не люблю я слишком большие. Не тот у меня рост.

На ужин в госпиталь я не успел, но убирающие кухню поварихи нашли мне порцию холодной жареной рыбы с картофельным пюре. И то за божий дар. А смотрят они на меня так жалостно, когда считают, что я их не вижу. Или они на нас всех так в госпитале реагируют?

Узнал у дежурной медсестры, что Соня приезжала в госпиталь за какими-то справками и давно уехала на Павелецкий вокзал, где формировался ее санитарный поезд. Со всеми проститься успела.

В карты, что ли сыграть с кем-нибудь на деньги раз так в любви не везёт?


Вечером, пожалуй, уже ночью после отбоя, сидел на сестринском посту под настольной лампой, пришивал подворотничок и голубые петлицы на хлопчатобумажную летнюю гимнастерку. Все же несколько стыдно ездить по городу в госпитальной пижаме. Сразу все тебя начинают жалеть, а это мне не нравится.

Мне.

А уж как Фрейдсоновская гордость выбивается — спасу нет. Все же он целый герой всего Союза!

На приказ о защитных петлицах при летней форме я, как и вся авиация, наплевал. Разве что уголки на рукава пришивать не стал. В ателье сказали, что их отменили еще осенью.

Молоденькая медсестричка порывалась мне помочь по-женски. Но я отказался. Самому надо навыки восстанавливать. На фронте у красных командиров денщиков нет. Их даже в царской армии в конце девятнадцатого века отменили. Да и мелкую моторику восстанавливать в пальцах надо.

Красивая девочка. Истинно русской мягкой такой красотой. Небольшого росточка, волос русый, лицо овальное, глаза голубые, брови и ресницы тоже русые. Нет в ней яркости южных женщин или резкости тех же европеек. И имя чисто русское — Нина.

Только вот Соня все из души моей не выходит. Хоть волком вой. Всё блазнятся ее большие серые глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Ее черные косички вразлет. Ее длинные ладони и узкие запястья. Ласковые пальчики.

А девочка, та, что рядом, мне свои беды дальше рассказывает. Я вежливо уши грею.

— Я практически сразу после школы поступила в госпиталь. Собиралась в институт медицинский поступать на зубного врача, а тут война. Какой может быть институт? Всем классом пошли в военкомат добровольцами записываться, а там нам отлуп — не до нас, мобилизация идет плановая. Ждите своего года призыва. Девчатам сразу путь указали в медицину. Я и пошла, потому, как сама так хотела, а остальные в райком комсомола попёрлись за подвигами — они в снайпера возжелали. Кто-то им в толпе напел, что из женщин снайпера лучше получаются, чем из мужчин. Так что наши пути разошлись, и я естественным образом в санитарки попала. В ближайший от дома госпиталь.

Нина ненамного задумалась, наверное, решала, рассказывать мне или нет, но потом решилась.

— Первые эвакуационные поезда были не специальные как сейчас, а обычные плацкартные. Коридор от двери узкий изломанный углами. Неудобный. Носилки не протащить. Разве что боком. А боком ранбольного носить никак нельзя. Раненые все тяжелые. Поначалу других в Москву и не привозили.

Закрыло лицо ладонями, и продолжила говорить сквозь пальцы.

Жара. Июль на дворе. И вот раздеваемся мы, девчонки, до трусов и лифчика. Надевают нам на спину длинный клеенчатый фартук. Становишься на четыре кости в вагонном коридоре, а спину тебе бойца раненого кладут. Или командира. В бинтах не понять. И ты ползёшь, ползёшь по этим железнодорожным изгибам как муравей в цепочке. Бойца на спине несешь, боишься уронить. Ведь если уронишь то, как поднять? А он на спине стонет. Ему тоже меня жалко. Вот он и терпит, не кричит. А иные — те, что молчат, еще и сиськи на ходу щупают, охальники. Так и ползёшь, пока в тамбуре у лестницы не развернешься, и с тебя раненого не снимут и наружу не вынесут другие руки. А сама опять внутрь в другую вагонную дверь, за другим раненым. С первого раза я все коленки в кровь разбила. Ничего. Перевязали и опять на карачки. А тут еще мне на косу наступили — коса у меня была толстая, длинная. До попы. Я такой косой всю школу гордилась. А тут ору я благим матом, вою, больно мне, а никто понять не может, что случилось. Нас пробка образовалась у вагонного титана. И никто не видит мой беды. Потом когда из вагона раненых вынули, я, как есть, в трусах и лифчике, коленки перевязаны кровавыми бинтами, пошла к охранявшему нас бойцу, без спросу вынула у него с пояса штык такой ножевой и стала себе косу злобно резать под корень. А штык тупой как валенок. Ужас. Боец стоит, челюсть уронив. А я косу пилю и плачу — жалко такую красоту. Потом доктора подскочили. Одели меня в халат. Бойцу штык отдали. Я реву белухой, слезы размазывая. Так мне косы жалко.

— А дальше что? — интересуюсь. Вижу же, что девочке выговориться требуется.

— Дальше… Дальше… Доктор один — он сейчас в Горьком в эвакуации, мне коленки подлечил и отвел в нормальную парикмахерскую на вокзале, где мне прическу сделали короткую. Перед этим он всю очередь оттуда расшугал. Целый месяц мы так поезда с ранеными разгружали. Из теплушек было легче. А потом отправили меня на сестринские курсы при ''пироговке'' — всё же у меня средне образование имеется. А когда я их в октябре закончила, госпиталь уже в Горький уехал в эвакуацию. Я сюда попала. Из Лефортово меня направляли учиться, в Лефортово и распределили. Тогда было, не то, что сейчас. Все еще очень удивлялись, что я приехала обратно уже в форме и с треугольником в петлицах. Мы присягу на курсах приняли. А по окончании нам всем младшего сержанта медицинской службы присвоили.

— Так по-прежнему и хотите стать зубным врачом? — спрашиваю, откусывая нитку.

— Нет. — Смотрит прямо в глаза. — Столько народу поубивало, что нам теперь акушеры больше нужны. Народ после такой войны рожать станет активно. Должен рожать…

Последнюю фразу сказала убеждённо.

— Вдов останется не меряно, — говорю. — А еще больше молодых девчат, что даже свадьбы не дождались.

— Я вам так скажу, товарищ военлёт, хоть одного ребенка, даже без мужа каждая баба родит. Природа заставит. А те, кто с войны вернутся, я так думаю, не меньше трех детишек настругают. Я такие разговоры промеж раненых уже слыхала.

Посмотрела, как я мучаюсь с лётным шевроном, предложила.

— Вы лучше на себя гимнастерку одевайте, а я ваш нарукавный знак по руке наметаю. Быстрее будет.

И весело засмеялась, когда я пижаму снял.

— Ой, какая у вас грудь волосатая!

— Сам знаю, что бибизян. Арон-гутан. — Буркнул в ответ.

Мне почему-то этот ее смех стал неприятен.

Соня, когда мою тушку обмывала, над моей волосатостью не смеялась.

Так, что дошил эмблему на рукаве и ушел спать. Расстроенный.

Что-то мне госпиталь уже надоел. Хромать я уже перестал, так что пусть меня доктора на врачебно-лётную комиссию определяют. Нечего мне тут чужое место занимать.

В палате не спал только Анастас, ворочался. Остальные залихватски храпели.

— Что не спим? — поинтересовался я у него.

— Думаю, — ответил майор в темноте. — Понимаешь, какая вещь. Я полгода воевал, а ни одного немца так и не видел. Думаешь это нормально? И ведь не в штабах околачивался — на линии всё время.

Сел на койку, устало выдохнул. Нет никакого настроения такие беседы вести, а надо. Хоть я и не политрук.

— Но, ты же по врагу стрелял. Большим калибром. Практически морским, — успокаиваю его.

— Стрелял. — Отвечает. — Квадрат дали. В него и пулял минимум за десяток километров. Корректировка по телефону. А спросят дома: ты врага убил? Я и не знаю…

— Ты, думаешь, я фрицев видел? Или они меня? — усмехаюсь. — Ползают по земле не больше муравьев. Или самолет целиком видишь. А чтобы вражеского летчика увидеть — надо с ним столкнуться. А это таран.

— У тебя вот, сколько сбитых? — интересуется.

— Восемь лично и одиннадцать в группе, — повторил я слова комиссара авиационного полка.

— Во-о-о-от! — майор поднял к потолку указательный палец. — А меня что? Только расход снарядов. На финской войне хоть видно было, как от гранитных скал куски отламываются. А тут ничего. Лес и лес. И ничего кроме леса. Разве, что болото. И наград нам не дают. За Финскую тоже не дали. На полк только назначили.

— Переходи в ПТАП[34], - посоветовал я. — ''Смерть врагу — пипец расчёту''. Им наград не жалеют. И оклад у них полуторный.

— Поздно. Без ноги уже не возьмут. — Мясистое лицо у Айрапетяна расстроенное, жуть.

Утверждаю твердым тембром.

— Рано или поздно мы врага обратно погоним в Германию его вшивую. Он, отступая, по дороге укреплений настроит. Капитальных. И вот, чтобы пацанов там сотнями при штурме не класть на подступах… Твое дело теперь научить других пацанов с твоих больших пушек стрелять точно, чтобы от этих укреплений только бетонный щебень оставался. До конца войны, глядишь, много хороших командиров воспитаешь и до полковника дослужишься. И жена рядом будет, под боком. Долму варить.

— Все что ты говоришь хорошо, правильно. Но, всё же так хочется хоть одного врага лично зарезать! — отвернулся, засопел. Перестал глазами блестеть.

— Пошли, перед сном покурим, — предложил я. — Бери костыли.

Майор помолчал с минуту, потом поднялся с кровати.

— Пошли. Все равно сна ни в одном глазу.

В курилке первого этажа — я настоял туда прогуляться, ибо в сортире на этаже уж больно хлоркой воняет, Айрапетян несколько отмяк и даже рассказал мне свежий анекдот. Ну как свежий? Для меня свежий, а так довоенный еще.

— Пишет кавказец в горы письмо из армии, — Анастас прибавил кавказского колориту в голос. — ''Дорогой отец, весна в этом году очень хорошая и ожидается неплохой окот овец. Отбери с отары лучшего барашка, назови его ''Сержант Пилипенко'', расти его, холь как родного и лелей, обмывай, корми лучше всех баранов. Даже шерсть с него не состригай. Пусть этот баран дождется меня из армии. Вернусь домой… Сам… Лично зарежу!''


На следующий день у меня состоялся обмен века. Японскую бритву на кучу барахла. (Куда я только его девать буду?). Ни кола же, ни двора.

Коган по такому случаю запустил нас в свою каморку. И деликатно удалился.

Что сказать… знатно я прибарахлился всего за одну ненужную мне японскую железку. Лезвия, иголки, нитки, полотняные отрезы… Прочая мелочь типа порошкового брадобрейского мыла и компрессорных салфеток. Кускового мыла по полдюжины хозяйственного и банного. И даже дорожный несессер (я все же выбрал золингеновский из нержавейки, а не хлебниковское серебро — он удобней и станок приятней в руке лежит), даже тапочки кожаные — это все хорошо, но мелочь.

Вместо хлебниковского серебра сторговал дополнительно несколько отрезов ситца, поплина и мадаполама — в деревне у матери, наверное, сейчас мануфактуры шаром покати. Я эту женщину не знаю, но, как ни крути, она мать этой тушки которой я пользуюсь сам. Уважать надо, если любить не получается.

А вот пальто из тюленьей кожи! Да еще фуражка кожаная к нему, стильная такая, американская. И выглядит хорошо и сидит удобно. И в рукавах вязаные шерстяные манжеты, ветер не поддует. И подстежка меховая просто замечательная.

— Что за мех вы говорили? — спрашиваю, а самому эту подстежку из рук выпускать не хочется.

— Гуанако, — отвечает.

— А что это такое?

— Лама. Верблюд такой безгорбый, что живет в горах Южной Америки. Американцам он задёшево достается. Ручной труд индейцев у них дёшев.

Ум-гу… Верблюд — это хорошо. Верблюжья шерсть теплая. А эта в отличие от нашего верблюда еще и не колется. Ласковая такая.

Что там говорить… Я просто влюбился в такое пальто. Надо же себя приукрасить, раз меня девочки не любят и пишут на меня доносы, что я гондурасский шпион, ворующий собственные трупы.

— Петлицы пришьете, в фуражку звездочку вставите, и будет вполне форменная одежда, — уговаривает меня брадобрей. — А вот вам воротник меховой из того же гуанако. Можно пристегнуть. И ходить так зимой. Конечно, не в трескучий мороз.

Сам наш цирюльник ходит в длинном синем драповом пальто на вате с шалевым воротником из меха морского котика. На голове котиковый же ''пирожок''. Когда я спросил его: уши не мёрзнут? То он, молча, вынул из кармана бурый плотный пуховой платок. Женский.

Улыбнулся, спрятал в правый карман. А из левого достал белую паутинку оренбургского платка.

— Вот. На расчет принес. Матери подарите или невесте. Его через кольцо пропустить можно, но он очень теплый. Из козьего пуха.

Посмотрел брадобрей на меня внимательно, помедлил, но все же вынул напоследок из внутреннего кармана еще фигурный пузырек размером с ладонь.

— Вот, вежеталь еще лавандовый. После бритья хорошо освежиться.

Усмехнулся я и с чистой совестью отдал ему японскую бритву вместе с оригинальным футляром.

— Куда я только все это дену? — почесал я затылок, глядя на разложенное по столу и кровати богатство.

— В этот же американский сидор-переросток, — пнул парикмахер ботинком растекшийся по полу длинный оливковый вещмешок. — Я свободен? Или вам еще что-нибудь нужно?

— Оставьте, как с вами связаться? Вдруг понадобитесь? Я так понимаю у вас и за деньги что-то нужное достать можно.

— За деньги дорого, — отвечает. — Народ все больше меной живёт. Как в Гражданскую.


В ответ на мои жалобы, что меня уже не лечат и потому можно запускать на комиссию, мне стали колоть витамины.

В задницу.

Толстой иголкой.

Больно.

И все. Разве что еще заставляют посещать ЛФК.

А так сижу в библиотеке, когда по палатам брошюрку не читаю. Газеты раненым читает сам Коган или замполитрука.

Новый особист ко мне не цепляется.

Смирнов как-то пристал с вопросом, что если мне летать не разрешат, то, что я делать буду?

— На фронт пойду, — сказал, как отрезал. — Кем угодно. На геройской Звезде почивать не буду.

Не говорить же ему, что Золотая Звезда чужая, не мной заслуженная. Не поймёт.

— Ладно. Иди, — почесал комиссар подбородок. — Подождём комиссию. Там и будем решать.

На примерку в ателье я приехал после обеда с американским пальто в руках. И фуражку не забыл.

В этот раз я чувствовал себя уверенно, потому что был хоть и в летней, но форме со всеми знаками различия. Выбивались из образа только нескладные мои бурки.

Попросил пришить на пальто петлицы, голубые с золотой каемкой. Со шпалой. И на фуражку что положено: ''крылышки'', кокарду, ''капусту''.

Златошвейка поцыкала зубом, покивала головой. Пощупала пальцами кожу. Сказала.

— Добротная вещь. Петлицы у меня есть — сюда генеральские ромбики для кителя подойдут. Но вот кожу на шитьё придется подбирать для фуражки. Хотя бы по цвету. Вы обладаете временем?

— Надолго?

— Дня на четыре — пять. Насколько я понимаю, прямо сейчас вам ее не носить.

— Сколько это будет стоить? — спрашиваю.

— По деньгам, — отвечает и с взмахом руки, отпускает меня.

Тут пришел Абрам Семёныч со своими ассистентками и меня закружили, завертели, задергали в разные стороны. Исчеркали цветными мелками те полуфабрикаты, что на меня напялили. Наметали белых ниток и обратно все унесли в недра ателье.

Когда я оделся, Абрам Семёныч протянул мне листок из блокнота, на котором стояло два числа одно над другим.

Я вопросительно поднял бровь.

— Верхнее число — в кассу, — сказал негромко закройщик.

Верхнее число было в три раза меньше нижнего.

Тут принесли простроченный колпак на вате. Стали мерить его на мою голову. В зеркале отражался какой-то болван, в торчащих во все стороны нитках.

— Не обращайте внимания, Ариэль Львович, — примирительно произнес закройщик, — Это дуракам полдела не показывают. А примерить просто необходимо, чтобы на голове сидело хорошо.

Надо же, откуда-то имя-отчество моё он уже знает?

— Пара вопросов. Вам верх суконный и кожаный? — продолжает интересоваться моим мнением.

— А по цене?

— Одинаково.

— Тогда кожаный, — отвечаю. Тот практичнее.

— Вы шапку будете носить с завязанными ушами под подбородком?

— Возможно. Аэродромы открыты всем ветрам.

— У-гу… Налобник подшить на колпак или будете опускать?

— Пожалуй, подшить, — соглашаюсь.

На всякий такой случай у меня летные очки есть, — усмехаюсь мысленно.

Оглядевшись и убедившись, что мастерицы разошлись по своим делам, тихо спрашиваю.

— Нижнее число кому?

— Мне, — отвечает. И уже громко. — Нут-с, молодой человек, ждем вас завтра к концу рабочего дня. Всё будет готово.

В машине сержант ГБ передал мне пачку талонов.

— По ним вас будут кормить в ресторане гостиницы ''Москва''. Завтра вечером я вас туда из ателье завезу. В день награждения машины за вами не пришлют. От гостиницы сами пройдете до Спасской башни мимо Исторического музея через Красную площадь, а там покажут куда, и проводят. С собой иметь командирское удостоверение и именное приглашение на торжественное мероприятие.

— А где будет награждение?

— В Большом Кремлёвском дворце. В Георгиевском зале.

— Товарищ Сталин будет?

— Нельзя сказать заранее. Калинин будет обязательно. Так вас сейчас в гостиницу везти или в госпиталь?

— В госпиталь, — отвечаю. — Чтобы в такую гостиницу заселяться я пока очень плохо одет.


предыдущая глава | Еврейское счастье военлета Фрейдсона | cледующая глава







Loading...