home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 26

Какая-то упрямая злость поселилась в Кате.

Нет, она не кривила душой. Она искренне не хотела видеть их обоих. Ни Глеба. Ни Андрея.

Они вели себя так, словно она вещь, которую каждый тянул в свою сторону. Словно дети вцепились в одну игрушку и в итоге её порвали. Именно так она себя и чувствовала. Выпотрошенной. И пустота осталась там, где когда-то она была набита чувствами, как опилками.

Очень вовремя позвонили из Центра Муниципальных Услуг, что её документы наконец готовы. И Катя купила билет на самолёт. Втридорога, что ожидаемо для конца августа, но её очень радовало, что она его купила, и что времени до того, как она уедет отсюда навсегда, осталось впритык.

И уже не успеть ни остановиться, ни передумать. И ни опомниться, ни дать себе возможности махнуть рукой и простить.

Ей не о чем больше думать! Она едет домой.

Их противостояние никогда не закончится. И она никогда не сможет выбрать. Так и будет метаться между одним и другим. И вечно будет оправдываться, что перед одним, что перед другим за то, в чём она не виновата.

Она ещё не решила, оставить ли этого ребёнка. Но в любом случае, втягивать ещё и его в это не будет.

Нет! Всё!

Такси остановилось перед шлагбаумом у центральной аллеи кладбища. Под карканье ворон и морось дождя Катя, не оглядываясь по сторонам, пошла к могиле отца.

Знакомый обелиск. Ещё яркие искусственные нарциссы. Простые строки: «Любим, скорбим».

— Знаешь, пап, каким бы ты ни был, я буду верить, что ты меня любил, — обратилась Катя к портрету на надгробии. — И, если бы у тебя была возможность, ты бы меня никогда не бросил. Но даже, если я была тебе не нужна, знай, я всё равно тебя люблю. Не важно, каким ты был. Не важно, кем ты был. Я всегда любила тебя. И всегда буду любить. Прощай!

Она положила на мокрый мрамор две красные гвоздики и, не оборачиваясь, побрела к машине.

— Быстро вы, — поднимая в вертикальное положение разложенное сидение, встрепенулся водитель. — Теперь куда?

— Вы знаете, где находится городская библиотека?

— Конечно, — завёл машину средних лет мужчина с блестящей лысиной. — А я-то думаю, зачем вам на кладбище коробка?

Катя слабо, но всё же улыбнулась в ответ.

— Там книги. Рука не поднялась выкинуть. Хочу в библиотеку отдать.

— А что там? — заинтересовался водитель, разворачиваясь в узком пространстве подъездной дороги. — Боевики есть?

— Нет, классика.

— Это Пушкин, что ли?

— Ага, — утомила Катю его неожиданная словоохотливость, и она уткнулась в свой телефон.

— Не, Пушкина я только в школе читал, — водитель сам легко согласился помолчать и за всю дорогу не сказал больше ни слова.

Про книги отца Катя вспомнила, когда, собирая вещи, наткнулась на богато иллюстрированную «Острогорск и его окрестности», которую принёс из библиотеки Андрей.

Совесть не позволила Кате её ни бросить, ни умыкнуть. Она честно пересняла себе на память все сто семь страниц и книгу решила вернуть. Всё равно ехать в город — забирать документы на дом, заключать договор с риэлтерской конторой. Пусть риелторы продают. Кате теперь всё равно, кто купит этот дом. Она ничего не хотела знать о новом владельце.

— Ну, вот и ваша библиотека, — обратился к Кате водитель, припарковавшись у старого здания в три этажа.

Катя протянула деньги. И сдачу не взяла. У неё сегодня был такой настрой, словно она живёт последний день. И после кладбища он только усилился.

— Помочь вам? — открыл багажник водитель, доставая перетянутую скотчем коробку.

— Нет, я сама справлюсь, — поблагодарила его Катя. После её чемодана, до отказа набитого отцовскими тетрадями, ноша показалась невесомой.

В безлюдной тишине библиотеки Катя поставила коробку на ближайший к входу стол. А сама пошла к невысокой конторке, за которой тоже никого не было.

Катя нарочито покашляла, чтобы привлечь к себе внимание, и её усилия оправдались.

— Здравствуйте! — обменялись они приветствиями с библиотекарем.

Катя протянула книгу этой стройной интеллигентной женщине лет шестидесяти в строгом платье, которая внимательно выслушала её объяснения. Очки, висевшие на тонкой цепочке, переместились на кончик её носа. Она поправила убранные в аккуратный узел седые волосы, пока искала карточку, и, приняв книгу, неожиданно выдала Кате тысячу рублей.

— Книгу брали под залог, но я очень благодарна, что вы её вернули, — и голос библиотекаря звучал под стать внешности, спокойно и сильно. — У нас было всего два экземпляра, но более новый, к сожалению, уже утерян.

— Скажите, я могу оставить в дар библиотеке книги? — крутила Катя в руках купюру, не зная, что же с ней делать.

— Да, конечно, — кивнула женщина.

— И деньги, пожалуйста, оставьте на нужды библиотеки, — решилась Катя и кинулась за коробкой.

Она аккуратными стопочками выкладывала на конторку почти не тронутые временем томики. А библиотекарь ещё более бережно брала в руки каждый и перелистывала страницы за верхний уголок.

Книге на пятой она посмотрела на Катю так внимательно, что дарительнице стало не по себе. А пролистав ещё две, грустно улыбнулась и сказала:

— Так и знала, что он их не читал.

Катино сердце оборвалось.

«Не может быть! — разглядывала она женщину, позабыв все приличия. — Высокая. Стройная. Худая. Строгая».

— Вы же Катерина? — первой нарушила молчание библиотекарь и улыбнулась.

— А вы?

— Я — Шпиль, — она улыбнулась ещё шире и, сложив очки, снова повесила их на грудь. — На самом деле Нина Григорьевна. Но Великий Писатель звал меня Шпиль.

— А почему так? — совершенно заворожённая её обаянием, спросила Катя.

— «Как чудно город изукрашен! Шпили его церквей и башен… Уходят в небо, пышны в нем…» — продекламировала женщина. — Это Некрасов о Санкт-Петербурге. Но история моего прозвища более прозаична. Я как-то поделилась, что со старших классов из-за роста и худобы меня прозвали Шпала. А Он ответил, что с точки зрения пространственно-временной ориентации — это некорректно. Что тогда уж я — шпиль. И с тех пор так меня и звал.

— Это же вы поставили отцу памятник?

— Я. Но заказал Он его сам.

— Расскажите мне о Нём? — сделала Катя упор на последнее слово, как и Нина Григорьевна, произнося местоимение, как имя.

— А стоит? — чуть склонила голову набок Шпиль. — Великий Писатель пожелал остаться неразгаданным. Но, между нами, в тайне он всегда надеялся, что вы захотите знать. И у меня есть кое-что для вас, — сообщила она заговорщицки. — Прогуляетесь со мной?

— Конечно, — с радостью согласилась Катя и посмотрела на часы. Стрелки едва доползли до одиннадцати. — Правда, в пять у меня автобус. Но у нас ещё полно времени.

— Я вас не задержу. Я живу здесь недалеко, через парк, — показала Шпиль рукой в окно и, вздохнув, бережно переложила оставшиеся книги с конторки на стол и погладила. — В то время я работала в букинистической лавке. И Он часами ковырялся в моих развалах. Ни слова не говоря. Делая вид, что увлечён только книгами. И всегда покупал только одну. И я знала, почему. Чтобы на следующий день прийти снова. Он думал, я его не узнала.

Она коротко глянула на Катю и ушла в сторону подсобки. И вернулась в распахнутом плаще, с зонтом и маленькой сумочкой на сгибе локтя.

И Кате показалось, что пространственно-временной континуум очередной раз оказался в отношении неё не прав. Эта женщина не могла принадлежать ни времени, ни пространству. Она словно существовала над ним, вне категорий. И на булыжной мостовой Санкт-Петербурга, и на выщербленном асфальте Острогорска, и в девятнадцатом веке, и в двадцать первом, как есть, с этим зонтом-тростью и в бежевом плаще, она смотрелась бы органично.

— Как вам наш климат? — спросила Шпиль на улице, решая, стоит ли ради этой мелкой мороси открывать зонт.

— Он прекрасен, — улыбнулась Катя, присоединяясь к её неторопливому шагу. — За исключением тех нескольких дней, когда я чуть не сварилась заживо.

— Я тоже не уважаю жару.

— Мне сказали, здесь лучше всего в сентябре.

— Мне больше нравится, когда выпадает первый снег. Море в снегу — не видела ничего более красивого и волнующего, — она улыбнулась Кате, тонко почувствовав сожаление, что Кате это увидеть, наверное, не суждено. — Уверена, что в вашей жизни и без моря в снегу будет масса всего куда более интересного.

— А как вы познакомились с отцом?

— Как же давно это было, — остановилась Шпиль, задумавшись. — И что это было? Лекция по литературному мастерству? На мне была ужасная жёлтая кофточка.

— Похожая на желток магазинного яйца? — спросила Катя и невыносимо пожалела, что не дочитала.

— Так и знала, что он это где-нибудь опишет, — хмыкнула Шпиль и продолжила идти.

— Он вёл дневники.

— Да, он не мог не писать, — развела она руками и запнулась. — Ох! Вот, например.

Шпиль оглянулась посмотреть, обо что споткнулась.

— Вот для нас с вами это — просто камень. А для него — осколок той кары Сизифа, брошенный нам под ноги, чтобы напомнить, что не следует пытаться обмануть смерть, — произнесла она утрировано высокопарно. — Или что надо смотреть под ноги, чтобы её нечаянно не приблизить. В зависимости от того, в каком настроении проснулся.

— Вы часто общались? — улыбнулась Катя её иронии.

— Очень редко. И это было жизненно необходимое условие для общения с ним. Даже не потому, что у меня был муж, дочь, семья. А потому, что Великий Писатель не выносил никого, кроме себя. Он и себя-то с трудом терпел.

— Не знаете, почему он сюда переехал?

— Мне очень трудно ответить тебе на этот вопрос. Если я скажу, что знаю, то совру. И если «не знаю», то тоже покривлю душой.

— Почему?

— Потому что, мне кажется, что он приехал из-за меня. Но это так заносчиво и самоуверенно, что я бы не посмела назвать вслух такую сомнительную причину.

— И всё же вам так кажется.

— Мы никогда об этом не говорили. Он никогда и не сказал бы правду. Но мы встречались в разных местах. Непредсказуемых, неожиданных. В Минводах у фонтанчика с питьевой водой. В Париже у Эйфелевой башни. В Москве на Параде Победы. И каждый раз это было словно нечаянно. И всегда у меня были какие-то дела: мой жених, что томился ожиданием в кафе, подруга, что тянула за рукав, деловая встреча, которую я никак не могла отменить.

— Вы ускользали, а он оставался?

— Но только когда он вдруг появился здесь, спустя много лет, я стала догадываться, что все предыдущие встречи были не случайны. А может, мне просто очень хотелось так думать.

Они шли по запущенному городскому парку.

Заросшие порослью вязов клумбы. Разрушенное здание клуба среди деревьев, отвоевавших себе всю площадь перед ним. Безносые белые статуи на выщербленных постаментах. И только мост, перекинутый через шумящую далеко под ним речушку, сиял чистотой свежих досок, не вписываясь в этот постапокалиптический пейзаж.

— У нас были очень простые отношения, — продолжила Шпиль, склонившись над железными перилами. — Мы встречались поговорить. Но не было ничего сложнее, чем эти разговоры.

Они постояли в молчании над бьющейся о камни журчащей водой и продолжили свой путь к дому Шпиль.

Пятиэтажка вынырнула из-за безликого забора какой-то базы неожиданно.

Катя отказалась зайти. Не хотелось разрушать таинственность этой необычной женщины её бытом. Прячась под грибом песочницы от надоедливой мороси, Катя осталась ждать, когда женщина принесёт что-то, предназначенное ей, дочери Великого Писателя.

— Это всё, что у меня есть, — протянула Шпиль завёрнутую в целлофановый пакет тетрадь и несколько писем. — Всё, что осталось на память о Нём.

— Так зачем же вы отдаёте это мне? — растерялась Катя, выбираясь из своего укрытия.

— Потому что тебе нужнее, — дружески похлопала Катю по плечу Шпиль, когда пакет оказался у девушки в руках. — Потому что только ты сможешь дописать ту книгу, что он так и не закончил.

— Я?! Незаконченную книгу? Но я…

— Ты так похожа на отца, — грустно улыбнулась Шпиль, приглашая Катю в обратный путь. — Он говорил, что ты пыталась заниматься всем, но никогда всерьёз не задумывалась о том, чтобы писать. Но именно это ты и умеешь.

Катя смутилась и всю дорогу пыталась вспомнить хоть какие-то подтверждения своего неожиданного таланта, в котором был уверен отец.

Разговор ушёл в сторону. Они говорили о каких-то незначительных вещах. О заброшенном парке, о том, как в жизни всё странно порой происходит. Кате было так легко со Шпиль, словно они знали друг друга всю жизнь. И очень не хотелось расставаться.

Но часы тикали, а у Кати было ещё столько дел.

— Я же никогда ничего не писала, кроме школьных сочинений, — уже стоя на автобусной остановке, вернулась Катя к теме, которая её так взволновала.

— Не чувствуй себя обязанной, — погладила её по плечу Шпиль. — И не думай больше об этом. Но, если однажды ты вдруг захочешь попробовать, знай, твой отец верил в тебя. В твой талант, в твою исключительность. Восхищался твоим лёгким характером, но всегда подчёркивал здравый ум.

— Да уж, ум у меня однозначно здравый, — улыбнулась Катя. Жаль, что она встретила эту женщину в последний день. Наверное, та смогла бы дать Кате хороший совет, что делать. Но это уже неактуально. — Спасибо, Нина Григорьевна.

— Шпиль, — тепло улыбнулась женщина. — Для тебя я тоже — просто Шпиль.

— Спасибо, Шпиль! За всё, что вы для него сделали.

— Я там написала тебе свой номер телефона и электронную почту. Пиши, звони, если что-то ещё захочешь спросить.

— Обязательно. Спасибо, — обняла её Катя.

— Что бы ты ни сделала, помни, он всегда гордился тобой, — похлопала её по спине на прощание Шпиль. И были ли это слова отца или их сказала сама Шпиль, было уже неважно. Это были именно те слова, что Катя хотела услышать.

— Я обязательно напишу, — запрыгнула в автобус Катя.

Уже через закрытую дверь она видела, как Шпиль открыла зонтик. И, провожая глазами одинокую фигурку, подумала, что если та сейчас растает в воздухе, то Катя даже не удивится.

Она была вне времени и вне пространства. Над суетой повседневности, но ближе, чем в облаках. Земная, но нереальная. Из плоти и крови, но для отца — живущая только в мечтах. Он слышал её в шелесте листьев. Он видел её зелени крон.

Недоступная. Непостижимая.

Единственная женщина, которую он любил.


Глава 25 | Ветер в кронах | Глава 27