home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть первая

Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах.

М. Жванецкий

Лучше водки хуже нет.

В. Черномырдин

Пьянствование водки ведет к гибели человеческих жертв.

Надпись на стене вытрезвителя

Великие открытия сплошь и рядом случайны. Архимед, сидя в ванне, выяснил, в каких отношениях находятся жидкость и погруженное в нее тело. Яблоко, упавшее на голову Исааку Ньютону, подвигло того на объявление одного из главных законов физики. В ряду «открывателей по случаю» стоит и алхимик из Прованса Арно де Вилльнев, бывший по совместительству врачом французского города Монпелье, который в 1334 году, перегоняя вино, получил спирт. Событие это прошло тогда почти незамеченным, тем более что одновременно строился папский дворец в Авиньоне, а в Милане запустили первые куранты на городской башне. Никому даже в голову не пришло, что случайно получена первая из двух жидкостей, которые поработят человечество на столетия, будут воспеты и прокляты множество раз. Впрочем, вторую роковую жидкость, бензин, изобретут еще нескоро; так что речь в этих заметках пойдет только об алкоголе.

На самом деле неизвестно, кто первым придумал дистилляцию. Само слово «алкоголь» — арабского происхождения; на Востоке, где давным-давно изобрели бумагу, порох и компас, определенно существовали перегонные змеевики, но патентных бюро тогда не было, телеграфа еще не придумали, и никто на Западе об этом не знал.

В древних восточных манускриптах есть множество изображений реторт, трубок, печей и аппаратов, очень напоминающих самогонные, так что можно почти наверняка полагать, что процесс дистилляции открыт давно и продукты его использовались не однажды.

В европейских источниках XIII века упоминается, что в Центральной Азии аборигены вовсю хлещут арак — молочную водку двойной перегонки.

Задолго до этого описаны заслуги александрийских монахов, которые разбрелись по свету после исламизации Египта, рассказывая о мастерстве дистилляции, которым они вроде бы хорошо владели.

А недавно археологи вырыли в Китае бронзовый сосуд, относящийся к династии Хань, правившей больше двух тысяч лет назад. Китайцы объявили, что в герметично закрытом сосуде плескалась водка, но никому не разрешили ее даже понюхать. Что ж, можно верить им или не верить, но есть множество доказательств тому, что мудрые восточные люди не только первыми попробовали разведенный спирт, но и первыми осмыслили вред от его избыточного питья. Недаром они позже ввели столько запретов на алкогольные напитки, разрушающие, по их мнению, человеческие сознание и печень.

Зато в европейский быт спирт внедрился вполне успешно. Через пятьдесят два года после открытия алхимика де Вилльнева проездом из Генуи в Литву по славянским землям двигался караван итальянских купцов. Всех, кому они оставляли свои знаки внимания, история не помнит, но московскому князю Дмитрию Донскому итальянцы подарили флягу с «горящей водой», которую в Европе использовали как лекарство для промывания гноящихся ран. О том, что это средство и внутрь можно принять, тогда речи не было…

Мне верится, что наши сообразительные предки могли изобрести перегонный змеевик раньше южноевропейских алхимиков, потому что их мышление было генетически направлено в эту сторону. Можно бесконечно цитировать былины с описаниями княжеских пиров и богатырских застолий. В одной я нашел даже упоминание о том, что не только богатыри, но и пьяницы водились в Древней Руси:


Приходил Муромец к погребам питейным,

А там бродят голи кабацкие…


Есть сведения, что православные монахи гнали спирт уже в начале XVI столетия, но все это на уровне разговоров о приоритете, о том, что и рентгеновский аппарат изобрел наш предок, однажды воскликнувший: «Бабы, я вас насквозь вижу!» Тем более что для запуска мощного производства необходимо было централизованное государство, которое в ту пору было не у всех славян. Серьезное винокурение подразумевает систему заготовки сырья, дистилляции, сбыта и еще много всего, включая охрану. Украина, в XIV и XV веках составлявшая южную окраину Литовского государства, ничего этого не имела, да и отдельной державой не была. Литва исповедовала католичество и развивала производство восковых свечей для храмов; выцеженный из вощин мед в основном шел на приготовление хмельного напитка. Если в украинских землях и гнали тогда что-то вроде горилки, то это нигде не зарегистрировано, и горилка не запатентована до сих пор. Согласно анекдоту, кое-кто продолжает думать, что это такая маленькая обезьяна вроде павианчика. А французы, между прочим, с 1334 года узаконили, что производят коньяк с момента получения спирта из виноградного вина. Англичане запатентовали свой джин в 1485 году, шотландское виски признано с 1490-х годов, а немецкий шнапс — с 1520 года. Сегодня никто не имеет права пользоваться этими названиями, кроме их законных владельцев.

С водкой все было не так просто. Поляки не раз пытались доказать в суде, что «вудка» — это их национальный продукт, но международный арбитраж в 1982 году признал первенство за московитами, так как царь Иван III в 1472–1478 годах установил госмонополию на производство и продажу хлебного вина, а в 1506 году первая партия водки из России была экспортирована в Швецию. Увы, польская «вудка» оказалась моложе.

По моему мнению, спор этот совершенно бессмыслен. Водку производят во множестве стран и, независимо от законов об авторском праве, ей торгуют во всем мире. Вот уж поистине продукт, объединяющий человечество, нравится нам это или нет…

Спорят не только о том, кто впервые получил алкоголь, но и кто впервые опился им. Пьют давно, во всяком случае, фраза «и я там был, мед-пиво пил» повторяется в самых древних сказаниях. Если вы помните, в Библии рассказано про то, как однажды надрался даже праведник Ной. Из множества эпосов и священных книг ясно, что хмельные продукты и желающие воспользоваться ими существовали испокон века. Киевский монах-писатель Феодосий Печерский еще в XI столетии сравнивал сумасшедших и пьяниц: «Бесноватый страдает поневоле и может удостоиться жизни вечной, а пьяный страдает по собственной воле и предан на вечную муку». По всему видно: досадили выпивохи лаврскому чернецу…

Многое в том, что и как пили, определялось природными условиями. В восточнославянских землях маловато солнца, полноценный виноград там не растет, даже с хорошим хмелем для пива бывают сложности. Кроме того, и сам винный стол — совершенно другая трапеза, он нуждается в долгих теплых ночах для посиделок на свежем воздухе, подразумевает обилие овощей и фруктов, которые в наших краях — продукты сезонные. Это у древних греков были в моде симпозиумы, то есть дружеское собрание в послеобеденное время, непременно с женщинами и вином. Великий греческий философ Платон считал, что пить вино после двадцати лет надо обязательно, а после шестидесяти лет можно не ограничивать себя в количестве выпитого.

Наши предки приспосабливались к своему климату и рациону, а ввиду отсутствия элитных виноградников получали алкоголь из подручных материалов. Пили перебродившие ягодные и фруктовые соки, квасили березовый сок. Лаврский летописец Нестор упоминает о хмельных напитках и о том, как в честь победы над печенегами в 966 году в Киеве гуляли семь дней и стояли на улицах «великие кады бочки меду, квасу и перевары». Пили много, уходить с пира «на своих двоих» считалось неуважением к хозяину. Хмельной мед долго еще оставался главным напитком в Центральной и Северной Европе; его вывозили из Киева в другие страны. Медовых лесов на тогдашней Украине было много: обходились без пасек — бортники попросту вычерпывали дикий мед из дупел. Популярен был алкогольный мед белого цвета, но для разнообразия готовили и красный, разбавляя его соком спелых вишен. Еще в XVI веке писали, что вокруг Киева леса переполнены медоносами; некоторые люди обходили их, опасаясь пчелиных укусов. При этом закон охранял мед: «А кто дерево зрубит со пчолами, заплатит гривну, чьи пчолы, и другую гривну судьям».

Впрочем, на своих напитках наши предки не замыкались. Приколотив щит на воротах Царьграда в 907 году, князь Олег доставил оттуда бочки трофейных вин, которые очень понравились киевлянам. Из Византии и Болгарии многое приходило в Русь и мирным путем, в частности, все пряности были оттуда: корица, анис, перец, кардамон, лавровый лист. Оттуда же везли вино. Вино также приходило из Франции (ведь дочь Ярослава Мудрого была тамошней королевой); его называли «романея» и, как византийские вина, разбавляли водой. Но привозные напитки были дороги, поэтому главным праздничным питьем оставался мед. Княгиня Ольга, желая порадовать город Коростень, приказала в 945 году приготовить к своему визиту много бочек медов, которые тут же отдала местным жителям на распитие.

Меды полагалось пить холодными, для полной изысканности — даже со льдом. Хранили их в прохладных помещениях. К 1146 году у князя Святослава, например, скопилось 500 барковцев, то есть около 750 тысяч литров питьевого меда. Записано в хрониках, что в 1183 году Святослав устроил пир по поводу освящения нового храма. Как застенчиво отметил летописец: «Иерархи были веселы…»

В течение веков главными напитками Украины было привозное вино и свои меды. В «Страшной мести» у Гоголя алкогольное меню все то же: «На двор выкатили бочку меду и немало поставили ведер греческого вина… Пировали до поздней ночи, и пировали так, как теперь уже не пируют».

Кстати, в течение столетий была одна особенность у пиров и столов наших предков: женщины не имели права не только пить, но даже и наливать пьющим. Женщины готовили закуску, но при этом еда считалась оскверненной, если женщина собственноручно резала животное для стола. Нередко хозяйка с курицей выходила к дороге и просила первого попавшегося мужчину свернуть шею птице…

В общем, жизнь как-то устраивалась, но до XV века сведений о том, что наши предки «принимали на грудь» горячее вино, то есть водку, не имеется. Продолжаю считать, что это не означало ее отсутствия. Имелись желающие выпить, было чем закусить, и творческая мысль работала неустанно. Кроме того, люди путешествовали, а в дороге, как известно, пьется с особенной охотой, и встретить в пути можно не только потребителей, но и производителей алкоголя. Так что происходил постоянный обмен опытом; свидетельство тому кавказские роги, из которых с незапамятных времен умели пить на Руси, греческая и даже арабская посуда, найденная в раскопках и демонстрирующаяся сегодня в музеях.

С древности люди перемещались из города в город, из страны в страну, неизбежно вырывались из привычного окружения, поселяясь в домах, где за определенную плату можно было получить ночлег и пищу. Развивалось то, что сегодня зовется гостиничным бизнесом. Вспомните старинные сказки, предания разных религий, мифы (одна легенда о Прокрусте, подгонявшем своих постояльцев под размер ложа, чего стоит…).

Киевская Русь обосновалась на торговых путях и, кроме Соловья-разбойника и Бабы-яги, отлавливавших незадачливых путников, конечно же появились на Руси крестьяне и вдовушки, подрабатывавшие постоем. Готовили хозяева сами, копчености и выпивка бывали своего производства. Надо отметить, что выгонка алкоголя и торговля спиртным испокон века бывали прибыльны и не всегда законны. Монастыри пытались прибрать к рукам гостиничное дело (помните знаменитую сцену в корчме из «Бориса Годунова»?), феодалы составляли им конкуренцию (Магдебургское право, которое, кстати, было дано и Киеву, позволяло местному начальству производить и продавать алкоголь по собственным ценам). Более того, некоторые феодалы в открытую, под страхом телесных наказаний, запрещали своим крестьянам пользоваться услугами «чужих» питейных заведений. Говоря по-современному, борьба между госмонополией на спиртное и самогонщиками пропитывает историю нашей страны и ее придорожных приютов издавна.

На Западе придорожные таверны упоминаются с XI века, к XIII столетию относятся первые упоминания о корчмах на территории нынешней Украины. Питейные заведения были разнообразны по названиям и форме, но похожи по содержанию: кабаки, корчмы, трактиры, шинки у дорог разрастались как грибы после дождя. В самом слове «трактир» слышится «тракт» — дорога (так же, кстати, как в итальянском аналоге трактира, «траттории»)…

В России чиновники долго не признавали «самогонщиков» и сразу попытались прибрать к рукам прибыльное дело, запрещая деятельность самодеятельных корчмарей, но, после долгих борений, первый «государев кабак» в Москве открылся только в 1533 году. Рядом с шинком-кабаком располагалась, как правило, винокурня, продукцию которой можно было продавать только законным питейным заведениям. Нелегальное изготовление и продажа спиртного карались батогами, штрафами, тюрьмой, конфискацией, ссылкой — в зависимости от тяжести прегрешения. Едой выпивох не баловали. Иван Грозный, например, держал специальный кабак для своих опричников, где вообще было запрещено закусывать, дабы люди больше болтали.

Царь Федор Иоаннович кабаки не просто закрыл, а повелел их разрушить. Борис Годунов отстроил кабаки, сдав их в откуп, и получил изрядные доходы в казну (кстати, Годунов же послал в подарок иранскому шаху Аббасу «два куба винных с трубами», которые были с благодарностью приняты — теперь в ортодоксально мусульманском Иране за такие подарочки в тюрьму сажают пожизненно).

Династия Романовых укрепила госмонополию на спиртное, расширила сеть корчм, шинков, кабаков и трактиров; эта монополия продержалась до недавних демократических передряг. Но так или иначе было узаконено огромное дело: в монопольках или у самогонщиков появились постоянные площадки для еды и выпивки вне дома, для собраний, игр, танцев; в корчмах гуляли свадьбы, плели заговоры и встречались с друзьями. Помните, как у Гоголя выглядит свадьба в корчме: «Напекли шишек, нашили рушников и хусток, выкатили бочку горелки; посадили за стол молодых, разрезали каравай, брякнули в бандуры, цимбалы, сопилки, кобзы — и пошла утеха…»

Впрочем, прошлое виделось по-разному разным исследователям. Историк Николай Костомаров писал о влиянии алкоголя на жизнь славянских народов с большей угрюмостью, вздыхал, что «в старинных песнях доблесть богатыря измеряется способностью перепить невероятное количество вина». Говоря о временах более реальных, чем былинные, Костомаров ужасался, что «значительные бояре не считали предосудительным напиваться до потери сознания с опасностью потерять жизнь. Царские послы, ездившие за границу, изумляли иностранцев своей неумеренностью. Один русский посол в Швеции в 1608 году в глазах чужестранцев обессмертил себя тем, что напился и умер от этого».

Долгое время Украина пила по-своему, российским законам не подчинялась, тем более что в XVI–XVIII веках существовала и «казацкая республика», Запорожская сечь, где кое-как обеспечивали себя едой и наладили нечто вроде независимого монопольного производства алкоголя. Правда, запорожцы организовали винокурни в то время, когда к западу от них, в Польше, и к северу, в России, это производство шло уже полным ходом. Российские цари рассылали сосуды с водкой в дар европейским монархам и философам, как почтенный национальный продукт.

Все описания запорожского быта содержат сведения о выпивках. Казаки вставали с рассветом, молились Богу и садились за единственную трезвую трапезу — утреннюю кашу, которую каждый заправлял по-своему: кто салом, а кто только цибулей. В полдень стол был пообильнее: с печеными рыбой и мясом и уже с оковитой — так от латинского «аква витэ», «вода жизни», звали напиток, позже обретший название «горилка» от «горячая вода» — общеевропейского имени спирта и водки. После захода солнца полагался ужин с выпивкой. Особенно гуляли после победоносных походов; пьянки тогда бывали пошире, с непременным привлечением к питью случайных прохожих. У шинкарей выкупались бочки с оковитой и выкатывались для общего пользования. Французский военный инженер Гийом Боплан, оставивший нам подробные описания украинского быта, карты Украины и заметки о запорожцах, писал в середине XVII столетия: «Нет в мире народа, который мог бы сравниться в пьянстве с казаками: не успевают просыпаться и вновь уже напиваются. Однако понятно, что все это бывает только во время отдыха, ибо когда находятся в походе или обдумывают какое-нибудь важное дело, то являются чрезвычайно трезвыми».

Казацкие застолья хорошо описаны в «Энеиде» Ивана Котляревского. К ней я и отсылаю любопытных за подробностями. Желающие могут еще вспомнить классическую оперу «Запорожец за Дунаем», где казак по имени Карась, вынужденный жить среди непьющих мусульман, умудрился добыть и выпить две кварты горилки и, мучимый жаждой, ищет третью, завалившуюся куда-то у него в шароварах. Если учесть, что кварта — это узкогорлая трехлитровая бутыль, то нетрудно вообразить себе и этого казака, и эту одежду…

Документально зафиксировано в 1766 году пребывание делегации запорожцев во главе с кошевым по имени Петро в Петербурге. В процессе переговоров казаки опустошили все привезенные с собой фляги, но никто из них не пожелал переходить на столичное алкогольное пойло. Официально, через члена Малороссийской коллегии графа Румянцева, в Сечь отправили Антона Головатого, который привез «для собственного их употребления 50 ведер вина горячего», то есть горилки. Умножьте ведерную емкость на пятьдесят и увидите, что так, между прочим, для хорошего настроения запорожцы добавили к своему петербургскому рациону ни много ни мало, а 600 литров водки. И всю выдули…

После воссоединения Украины с Россией правила торговли спиртным понемногу стали едиными, унифицировались и алкогольные мерки. Главной мерой было ведро, 12 литров. Пили помногу, но крепость спиртного, как правило, не достигала нынешних сорока градусов. В петровской армии, например, солдатам выдавали по две кружки водки в день, а кружка была мерой в 0,75 литра, одну шестнадцатую ведра, и крепость этой водки не превышала 15 градусов…

Крепкие напитки не преобладали в быту; немудрено, что Ерошка в толстовских «Казаках» один выпил ведро молодого вина под молодого барашка.

У Гоголя есть немало описаний украинского пьянства, когда спокойно поглощались огромные дозы: «Перед казаками показался шинок, повалившийся на одну сторону, словно баба на пути с веселых крестин… Шинкарь один перед каганцом нарезывал рубцами на палочке, сколько кварт и осьмух высушили чумацкие головы. Дед, спросивши треть ведра на троих, отправился в сарай…» Все эти долевые порции высчитаны относительно ведра. Кварта, или четверть, — это три литра, а осьмуха — полтора. Штоф — квадратная бутылка — составлял 1,2 литра, десятую часть ведра. Бутылка — это двадцатая часть ведра, 0,6 литра, такую емкость до самого последнего времени соблюдали производители «Смирновской» водки, у них ящик водки содержал 20 бутылок, то есть одно ведро.

Дальше шли разливные емкости. Дома у меня хранится мерный шкалик середины XIX столетия (в названии слышится калибровочное слово «шкала» — шкалик пришел из голландских таверн). Из шкаликов не пили, они были медными кружечками в 75 граммов и клеймились по верхнему краю, чтобы трактирщики с корчмарями не обпиливали посудинку, уменьшая объем. Пили из чарки — это сосуд с ножкой, или из лафитника — это стаканчик без ножки. Там и там объем был в восьмую часть бутылки, 75 граммов. Была еще стопка, шестая часть бутылки — 100 граммов. Был бокал — это четверть бутылки, 150 граммов. Интеллигенты позволяли себе иногда пить из рюмки — это двадцатая часть бутылки, 30 граммов. В советское время к этим мерам прибавился стакан, 200 граммов. Что интересно — граненый, чтобы удобнее было держать, стакан проектировала знаменитый скульптор Вера Мухина. Та самая, чья скульптура «Рабочий и колхозница» недавно еще воспроизводилась везде — от эмблемы «Мосфильма» до почтовых марок…

В старину корчмари, как правило, брали недорого. Они зарабатывали на массовости потребления. Корчмы даже кропили отваром из муравьев, чтобы посетители держались этого места, как муравьи держатся муравейника. Денежное обращение входило в жизнь наших предков очень медленно, и часто в корчмах брали плату за выпивку сельхозпродуктами, а то и одеждой. Тут же, в корчме, все это и продавали.

Более того, требовалось, чтобы кабатчик «плохих питухов на питье подвеселял и подохочивал». Был официальный указ о том, чтобы «питухов не отгонять», принимать у них плату вещами, пока человек не пропьется до нательного креста. Правда, пропивавшиеся посетители корчм и трактиров по традиции обвиняли в своей бедности не собственное разгильдяйство, а корчмарей. Эти первые проблески марксистского мировоззрения прорывались в погромах и восстаниях, когда корчмарей громили непримиримо, как классовых врагов. Отсутствие сочувствия и внимания к себе алкаши болезненно ощущали во все времена. Знаменитый Веничка Ерофеев в свою книгу «Москва — Петушки» вписывает тоскливое впечатление уже от современных буфетчиков: «Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновения, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих!» В общем, я не припомню образа симпатичного корчмаря ни в фольклоре, ни в цивилизованной литературе (как говорил тот же В. Ерофеев: «Мне с этим человеком не о чем пить…»). Есть, правда, игривые байки о трактирщицах, но это не по части выпивки-закуски, а совсем про другое…

Впрочем, кроме трактиров и корчм, где можно было не только выпить, но и поесть, существовали еще шинки с кабаками, где уже только пили. Слово «шинок» — немецкого происхождения, а «кабак» — татарского. Чем дальше на запад, тем больше было шинков и корчм, а к востоку прибавлялось трактиров и кабаков; в Центральной Украине было примерно поровну того и другого.

Питейные заведения, где на всей огромной территории государства качество пойла и правила поведения были примерно одинаковыми, подходили под советское определение культуры: «Национальные по форме, интернациональные по содержанию». В кабаках и шинках выпивали; там не было принято снимать верхнюю одежду и даже головные уборы. Печи топились плохо — посетители грелись водкой. В шинках можно было пить у стойки, а можно было отойти к столу; подавали, как правило, сам шинкарь и члены его семьи — супруга и дети. Обслуживали «послойно»: если клиент вызывал доверие, ему могли предоставить отдельный кабинет и разрешить расплатиться в конце. А могли и вышвырнуть за дверь, не приняв заказа. У кабатчиков-корчмарей жизнь была нелегкая, а рука крутая — алкаши к деликатности не располагали…

Среди корчмарей, шинкарей, кабатчиков и трактирщиков было традиционно много евреев. В России им время от времени запрещали держать питейные заведения, особенно строго с конца XVIII века; но украинские порядки были полиберальнее, и евреи, особенно в Западной Украине, оставались при деле очень долго. К тому же в результате трех последовательных разделов Польши Российская империя продвинулась далеко на Запад, поглотив земли, где жило огромное количество евреев, около семисот тысяч, треть тогдашнего мирового еврейского населения. При Екатерине II было установлено нечто вроде узаконенной в дальнейшем «черты оседлости» — евреям не разрешали переезжать в большие города; они оставались на своих местах и занимались тем же, что и всегда. Корчмарство было традиционным еврейским промыслом (авторитету корчм, правда, не способствовал тот факт, что многие корчмари не хотели торговать традиционными для Украины закусками, салом и ветчиной, к которым по религиозным канонам им запрещено было даже прикасаться).

Евреи держались алкогольного бизнеса даже тогда, когда им бывало это запрещено, — перекупали право на корчмарство у местных помещиков. Сами же феодалы при этом охотно брали у шинкарей-корчмарей деньги в долг без отдачи и, как все должники, люто ненавидели своих кредиторов. Ненавидели корчмарей и постоянно пропивавшиеся завсегдатаи питейных заведений. Так исподволь и формировался корчемный антисемитизм. К тому же из Польши вместе с землями, до сегодня приросшими к Белоруссии и Украине, пришли в империю и сопутствующие сплетни — байки о «крови христианских младенчиков», которую-де евреи подмешивают в мацу, именно из тех времен. В общем, все получалось в соответствии с грустным афоризмом Ежи Леца: «Я знаю, откуда произошла легенда о еврейском богатстве, — евреи расплачиваются за все».

Неудивительно, что время от времени еврейские шинки и корчмы громили с большевистским энтузиазмом. В период «хмельниччины» такие погромы приобрели массовый характер и до сих пор горько упоминаются во многих энциклопедиях. Тот самый, описанный Кобзарем, победоносный реванш народных правдолюбов выглядел недвусмысленно: «Упали двері, а нагай малює вздовж жидівську спину»…

Впрочем, торговля алкоголем многократно реформировалась, и главным образом как раз не по национальному признаку. Ведь государственным деятелям во всех странах очень быстро приходит в голову, что можно хорошо заработать, облагая выпивку налогами. На территории Российской империи все казенные питейные заведения (кабаки, корчмы, шинки и прочее) должны были выкупать специальные «пити». Кто больше платил, тот, без учета происхождения и прочих подробностей биографии, получал право торговать винишком — лишь бы рассчитывался с казной. Государство даже брало на себя защиту таких заведений от громил и скандалистов и делало это довольно уверенно. На алкогольных откупах богатели сказочно, взятки здесь бывали немыслимые (Департамент податей и сборов, ведавший откупами, звали «Департаментом подлостей и споров»).

В общем, к середине XVII столетия пили массово, без удержу и везде. Православный патриарх Никон начал первую антиалкогольную кампанию — уж очень быстро народ спивался, даже по воскресеньям предпочитая шинки с кабаками семейным походам в церковь. Вначале это по традиции относили за счет корчмарских происков (как писал Тарас Григорьевич: «Запродана жидам віра, в церкву не пускають»), но постепенно пришло понимание, что корчма — дело добровольное, никого туда под конвоем не водят, так же как никого не выталкивают силой из церкви; причины несколько глубже. (Кстати, в это же время авторитет церкви очень страдал от борьбы между христианскими конфессиями, которая, увы, въелась в украинскую историю.) За пару лет до объединения Украины с православной Россией, в 1652 году, российский земский собор повелел закрыть все частные кабаки с корчмами, а в «государевых» кабаках ввел норму: по одной чарке на человека. Цену разливной водки резко повысили, запретили продажу алкоголя в долг, во время постов, а также по средам, пятницам и воскресеньям. Подействовало это далеко не сразу; выпивохи тогда еще не пили одеколонов, но уже страдали изрядно. Автоматически эти правила распространялись и на украинские земли; большой друг Украины хорват Юрий Крижанич с ужасом и сочувствием к народным привычкам писал о «корчемном самоторжии», то есть о ситуации с госмонополией на спиртное: «Люди мелкого счастия не в состоянии изготовить дома вина или пива, а корчмы нет, кроме корчмы царской, где и место и посуда хуже всякого свиного хлева, и питье самое отвратительное, и продается по бесовски дорогой цене». Между прочим, в это время ведро «казенного вина» стоило один рубль. Столько же стоила лошадь, а корову можно было купить за полтинник. Но, как всегда, пили, невзирая на цену, и, как всегда, государственные карательные меры ничего не решали…

Кстати, раз уже я вспомнил о Переяславе, то как раз в период очередного «полусухого закона» налаживание российско-украинских отношений не могло обойтись без противоречий и без чарки для сглаживания оных. Россия упрекала Богдана Хмельницкого за его слишком тесные связи с королем Швеции. Гетман, не желавший ссориться, настойчиво приглашал царского посланника Ф. Бутурлина и думного дьяка В. Михайлова отобедать с ним и за рюмкой порешать все проблемы. Россияне закапризничали, и Хмельницкий напомнил им, что другие царские послы бывали сговорчивее, всегда выпивали за его гетманское здоровье и он настаивает на совместном обеде, «если они не желают к тяжелой скорби его присовокупить еще новую». В общем, Бутурлин с Михайловым в гости пришли, а обильная выпивка с закуской (молочные поросята на вертеле) способствовала улучшению отношений Украины с Россией.

Вскоре начиналась Петровская эпоха, прорубание окон в Европу и очередной алкогольный срыв; у нас ведь все идет этакими волнами — то густо, то пусто. В общем, как знак своего правления, Петр открыл в Северной столице кабак сразу же после ее начального заселения, в 1705 году. Кстати, еще строители Петербурга получали по чарке водки ежедневно «для сугреву». Показывая пример стране, пил император неумеренно; описано, как однажды он выпил за день 36 стаканов вина. Из самых верных соратников Петр создал всепьянейший собор. Тот, кто не пил вровень со всеми, подвергался денежному штрафу и должен был осушить необъятный «Кубок большого орла». Петр повелел и женщинам пить наравне с мужчинами, а пьяные генералы на параде были обычным делом. Считалось за доблесть подпоить иностранцев. В 1720 году генерал-адмирал Апраксин принимал польское посольство на военном корабле, провозглашая частые тосты и каждый тост сопровождая пушечным залпом. Через полчаса поляков разнесли по каютам…

Застольная квалификация военачальников ценилась высоко и тогда. Участник императорского застолья вспоминает: «Пьют, бывало, до тех пор, пока генерал-адмирал старик Апраксин начнет плакать-разливаться горючими слезами, что вот он на старости лет остался сиротою круглою, без отца и матери, а военный министр князь Меншиков свалится под стол…»

Справедливости ради надо отметить, что была у Петра и семикилограммовая чугунная медаль для неумелых и неумеренных пьяниц, которая вешалась на шею, и надлежало ее носить до застольного помилования. Петровские пьянки бывали беспощадны. Описано, как иностранный посол пытался спастись бегством от императора во время корабельного выпивона и со страху залез на корабельные снасти. «Тогда царь с «Кубком орла» в зубах взобрался к ослушнику, устроился рядом с ним и заставил в наказание осушить не одного, а целых пять «орлов»…»

Отмечая петровские алкогольные подвиги, следует вспомнить и усилия самодержца к восстановлению винного производства на Киевщине. Там это было делом не новым, потому что в Киево-Печерской лавре монахи занимались виноделием с XI века, это отмечено в летописях, так же как и то, что вина у них получались неважные. Петр I был достаточно самонадеян, чтобы поверить, что уж при нем-то все получится замечательно, и в 1706 году в Киеве был учрежден «регулярный сад» с виноградником. Кроме того, на склонах Днепра как раз возле нынешней Верховной рады чуть позже развели виноградники на террасах, открыли даже «Киевскую казенную кабацкую винокурню», но ничего лучше спирта из приднепровских виноградов не получалось — маловато было в «матери городов Русских» солнышка для хорошего вина. Так что пили, не привередничая, то же, что и всегда…

Когда говорят о том, что придворные пьянки — это национальная традиция, а загадочная славянская душа должна непременно быть проспиртована, я хотел бы напомнить, как, опять же при помощи вина, знаменитый историк С. Соловьев уточнял этот вопрос. Вначале он смешивал полстакана красного вина и полстакана воды: «Петр I женился на Екатерине I, немке. Затем, — продолжал Соловьев, — их дочь Анна вышла замуж за немца, герцога Гольштинского». Он отлил полстакана из розовой винно-водной смеси и дополнил стакан водой. Далее историк повторял операцию с ополовиниванием стакана и доливанием воды, говоря о браке Петра III с немкой Екатериной II, Павла I с немкой Марией Федоровной, Александра II с немкой Марией Александровной. Браков Александра III с датчанкой и Николая II с немкой он прокомментировать не мог, потому что произошли они уже после этой беседы. Но и так к концу рассказа перед Соловьевым стоял стакан чистой воды, которая с самого начала символизировала иностранную кровь. Так что в старину правители пили (и сейчас попивают) согласно собственному желанию, а вовсе не по причине ущербной наследственности, протянувшейся из времен Руси…

Последствия гулянок, если верить Гоголю, тоже были интернациональны: «Возле коровы лежал гуляка-парубок с покрасневшим, как снегирь, носом; подале храпела сидя перекупка с кремнями, синькою, дробью и бубликами; под телегою лежал цыган; на возу с рыбою — чумак; на самой дороге раскинул ноги бородач москаль с поясами и рукавицами…» Трактиры и корчмы, предки советского общепита, вошли в привычку, потеряли во многих случаях лоск, стали рутинны и неухоженны: «Деревянный потемневший трактир принял Чичикова под свой узенький гостеприимный навес на деревянных вызолоченных столбиках, похожих на старинные церковные подсвечники… В комнате попадались все старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выставлено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички перед образами, висевшие на голубых и зеленых ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух — четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку…»

Жизнь менялась медленно, привычки оставались, а непостоянство законов придавало бытию даже некоторую загадочность… Что касается водки, то, с одной стороны, ее производство было государственной монополией, но с другой — случались и послабления. Повышая роль дворян в жизни империи, им с 1754 года разрешили винокурение, а всем недворянам было велено винокуренные заведения уничтожить. Правда, дворяне могли произвести лишь строго определенные количества алкоголя, согласно Табели о рангах, и только для собственного употребления. Дворяне первого, наивысшего, класса могли в год выкуривать для себя 1000 литров водки, а последнего, четырнадцатого, класса — только 30. Количества эти, как вы понимаете, соблюдались не всегда, зато стало хорошим тоном не предлагать гостям казенный продукт, а угощать своим.

В приличном доме содержалась водка на все буквы азбуки — от анисовой до шалфейной и яблочной. Поэт Н. Некрасов, например, у себя в имении Карабиха построил винокуренный заводик, выдававший более 20 тысяч литров водки ежемесячно. Поэт гнал и рябиновую, и классическую водку «Столовое вино № 21», и даже экзотический ром. Это было в порядке вещей. Помните, как во дворе у гоголевской Пульхерии Ивановны «кучер вечно перегонял в медном лембике водку на персиковые листья, на черемуховый цвет, на золототысячник, на вишневые косточки и к концу этого процесса совершенно не был в состоянии поворотить языком». Сама помещица умела и угостить. «Вот это, — говорила она, снимая пробку с графина, — водка, настоянная на деревий и шалфей. Если у кого болят лопатки или поясница, то очень помогает. Вот это на золототысячник; если в ушах звенит и по лицу лишаи делаются, то очень помогает. А вот эта — перегнанная на персиковые косточки: вот возьмите рюмку, какой прекрасный запах». Такая атмосфера в имениях сохранялась постоянно, и можно понять удовольствие, с которым уже в конце XIX века Александр Куприн описывает, как его угощали: «А для легкости прохода в нутро каждый блин поливается разнообразными водками сорока сортов и сорока настоев. Тут и классическая, на смородинных почках, благоухающая садом, и тминная, и полынная, и анисовая, и немецкий доппель-кюммель, и всеисцеляющий зверобой, и зубровка, настойка на березовых почках, и на тополевых, и лимонная, и перцовка, и всех не перечислишь…»

Известный в XIX веке бытописатель С. Максимов подробно рассказывает о нарастающем алкогольном разнообразии, о том, что и спиртовую основу для водки гнали уже далеко не из одной ржи, а «еще из картофеля, вареного или растертого, но во всяком случае смешанного с хлебным солодом. Из сока свекловицы с прибавкою дрожжей получают так называемую пейсаховку, еврейскую водку, любимую евреями нашего Юго- и Северо-Западного края. Пробуют гнать водку, или так называемое простое вино, из патоки на сахарных заводах, но подобный напиток не нравится любителям водки из простого народа. В последнее время стали гнать водку из того мха, которым на севере питаются олени…». Бедные олени: уже тогда выпивохи расхищали их корм! Очень похоже на анекдот о подорожании водки, дошедший до нашего времени; ребенок говорит отцу: «Теперь ты будешь меньше пить, папа, — подорожало». — «Нет, — ответствует родитель, — это ты теперь будешь меньше есть…»

При Екатерине II, в конце XVIII столетия, водочные доходы составляли треть государственного бюджета («Пьяным народом легче управлять», — говаривала императрица), в 1862 году — уже половину, а при Николае II — больше половины всех поступлений в казну. Такой «пьяный бюджет» был рекордным для Европы; в Англии, например, где крепкие напитки тоже были в чести, думали о здоровье нации, и самый большой доход от них однажды составил 23 процента бюджета. Парадокс алкогольной торговли, в частности, заключается в том, что, согласно европейским статистикам, убытки от пьянства превышают доходы от продажи алкоголя в 5–6 раз. Но прибыли-то явные, а убытки — косвенные…

В Российской империи водочный промысел так или иначе поощрялся почти всегда. Слова, приписанные киевскому князю Владимиру Крестителю: «Веселие Руси есть пити, не можем мы без того быти!» — цитировались постоянно. При Николае I, когда можно было свободно купить право на торговлю спиртным, водочные откупщики часто становились миллионерами. Бенардаки, отставной поручик (во втором, сожженном, томе «Мертвых душ» Гоголь вывел его под фамилией Костанжогло), разбогатев на вине, успешно занялся овцеводством, золотодобычей и выдал свою дочь замуж за французского посла в Петербурге. Откупщик Е. Гинцбург, выходец из небогатых витебских евреев, купил себе титул у герцога Гессен-Дармштадтского и стал бароном. В Крымскую кампанию при осаде Севастополя он торговал спиртным в осажденном городе до конца и «оставил южную сторону с кассою одним из последних, чуть не одновременно с командующим гарнизоном».

Постепенно питейные заведения расслаивались. Уже упоминавшийся С. Максимов писал: «Всякому кабатчику хорошо, потому что всякий со своим искусством и подходом: один очень ласков и больно знаком, у другого очень весело — продает он вино при музыке. Набираются к нему завсегдатаи, называемые также заседателями: пропившиеся люди, бессовестные, плутоватые. Они тренькают на балалайках, бойки на язык, шутливы и кажутся очень веселыми. К ним присоединяются подчас охотливые заезжие мастера играть на скрипках, гитарах, кричать всеми звериными и птичьими голосами и петь всякие песни: и такие, что хватают за душу и гонят слезы, и такие, что веселят и смешат тоже до слез и до упаду. Третий кабатчик, при недостатке денег наличных, и «за рукавицы» вино дает, и из платьишка берет под заклад всякое, какое пойдет ему на руку…» Но выделялись и питейные заведения, репутация которых была высока, где кабатчики выглядели как светские львы. По преимуществу у них уже не было вынесенного бара и стойки для выпивох, в такие трактиры шли не только чтобы выпить, но и вкусно поесть, побеседовать с друзьями. Николай Гоголь со своим приятелем и земляком, знаменитым актером Михаилом Щепкиным, любили, например, устраивать в трактире колоритные «украинские обеды». Эти трапезы завершались питьем жженки, которую друзья называли «Бенкендорф» из-за голубого пламени, напоминавшего им голубой жандармский мундир. С 30-х годов XIX века среди интеллигенции утвердилась мода на «хождения в народ», которым наши «властители дум» забавляются в разные времена, и кабаки с трактирами для такого хождения вполне годились. Новую репутацию обретали заведения, заметные не только своими водками, но также супами и десертами, хотя в глазах обывателей, особенно в провинции, они долго еще были «притонами» и «очагами разврата». Знаменитый некогда писатель Фаддей Булгарин отмечал: «У нас так называемые порядочные, т. е. достаточные люди, только по особенным случаям обедают зимою в трактирах. У нас и богатый, и достаточный, и бедный человек живет своим домом или домком. Даже большая часть холостяков имеют повара или кухарку, или велят носить кушанье из трактира на квартиру, чтоб, возвратясь из канцелярии или со службы, пообедать и отдохнуть, как говорится, разоблачась…» В общем, нужны были годы и перемены в сознании, чтобы репутации трактиров и трактирных завсегдатаев никого не пугали. Изменения эти происходили, но на фоне довольно грустного общего состояния в обществе.

К середине позапрошлого века прибыли государства и доходы откупщиков росли, но качество напитков падало: народ спивался. В кабаках и шинках торговали водкой, настоянной на табаке, добавляли к ней окись меди, поташ, подавали вместо вина «грязную, разведенную разными примесями жидкость». Как за сто лет до этого не выдержал патриарх, так и сейчас первым среагировал Святейший синод православной церкви. В 1859 году Синод постановил, что «благословляет священнослужителей ревностно содействовать возникновению в городах и сельских сословиях благой решимости воздержаться от вина». Тем временем люди были уже доведены до бунтов, громили корчмы с трактирами, поджигали кабаки и шинки. Когда церковь возглавила движение за трезвость, крестьяне целыми общинами отказывались от винопития, клялись на иконах — не брать в рот спиртного. Дошло до того, что в Воронеже испуганные откупщики стали предлагать дармовую выпивку, но никто ее не брал. Вот тут-то испугалось государство, потому что завибрировал державный «пьяный» бюджет. Через министра финансов Синоду было сделано внушение: «Совершенное запрещение горячего вина не должно быть допускаемо…», и вердикт о поддержке церковью движения за трезвость был отменен. Более того, вышел государев указ, гласивший: «Прежние приговоры городских и сельских обществ об удержании от вина уничтожить и впредь городских собраний и сельских сходов для сей цели не допускать». Помедлившие с роспуском ячейки Общества трезвости разгоняли даже с большим усердием, чем кружки социалистов…

Впрочем, за качеством продаваемой выпивки стали следить лучше. В 60-х годах позапрошлого века стали выпускать народную «Смирновскую» водку, появилась элитная водка фирмы «Вдова М. А. Попова», где использовался только чистый ржаной спирт В трактирах и кабаках вывешивали императорские портреты, которые должны были, по идее, дисциплинировать алкашей. Трактирщиков с корчмарями обязали доносить обо всех бунтарских речах, и это обязательство было общеевропейским (помните, как в Первую мировую войну пострадал бравый солдат Швейк, вольнодумствовавший в пивной у императорского портрета?).

В нашей стране тоже зарегистрирован забавный случай, поучительный и для нынешнего начальства. В конце XIX века солдат по фамилии Орешкин напился в кабаке и начал скандалить. Кабатчик указал ему на висящий здесь же портрет императора и пристыдил: «Как же тебе, служивому человеку, не стыдно буянить и охальничать перед лицом императора?!» На что солдат Орешкин, опережая свое время, по-большевистски прямо ответил: «А плевал я на вашего императора!» Солдата арестовали и завели на него дело «Об оскорблении величества». Такие дела всегда докладывали императору лично. Резолюция Александра III была недвусмысленна: «1. Дело прекратить. 2. Орешкина освободить. 3. Впредь моих портретов по кабакам не вешать. 4. Передать Орешкину, что я на него тоже плевал». Вот и все…

Со временем цивилизованные застолья все больше входили в моду. Для полиции даже составили специальную инструкцию с указаниями о том, каких пьяных следует задерживать, а каких не надобно трогать. Степени опьянения определялись так: «Бесчувственный, растерзанный и дикий, буйно пьяный, просто пьяный, веселый, почти трезвый, жаждущий опохмелиться». Но тем не менее Александр Куприн, описывая типы киевлян конца XIX века, пишет, что было среди них очень много крепко пьющих людей. Даже уличный попрошайка, чью речь писатель приводит в собственной записи, считал, что сочувствие прохожих будет вызвано таким текстом: «Господа филантропы! Обратите внимание на мое исключительно бедственное положение. Получал когда-то сто рублей — пьянствовал, получал двадцать пять — пьянствовал. Теперь я, как видите, босяк — и все-таки пьянствую!»

Понемногу отношение к трактирам менялось. Там стали заметнее «целовальники», то есть люди, поцеловавшие крест и на нем поклявшиеся не жульничать. Лучшие заведения с приличной кухней к середине XIX века выделились и стали зваться «ресторациями». Ресторации бывали с музыкой, в некоторых даже пели цыгане, а клиентов обслуживали профессиональные официанты; постепенно все приличные гостиницы обзавелись ресторанными залами. Ресторации, особенно заведения кавказской кухни, звались красиво: «Приют друзей», «Не уезжай, голубчик мой!», «Войдите!». Кроме этого, открывались клубы с фиксированным членством, означавшим принадлежность к элите, с хорошей кухней, с иностранными поварами. Работали чайные, где можно было перекусить, но не выпить, и (по немецкому образцу) пивные, где крепкие напитки подавали не всегда или только в виде исключения. Разрасталась сеть кондитерских и кафе, вводя соотечественников в европейскую моду. Кстати, кафе и кондитерские-шоколадницы выглядели очень по-разному и несли в себе след чужестранных конфликтов. Дело в том, что во Франции с конца XVIII века посещение кафе имело политический смысл, туда ходили по преимуществу республиканцы. Зато сторонники монархии налегали в кондитерских на шоколад. У нас кондитерские-шоколадницы были роскошнее, с ликерами за прилавком, с хорошо вышколенными официантами в черных костюмах, галстуках бабочкой и в белых перчатках. Среди кафе бывали и совсем простенькие, но самые напряженные интеллигентские споры велись именно в них. Первое время многие вывески были без слов: на кондитерских рисовали амуров с пирожными, а на кофейнях — толстого турка с трубкой…

Пытаясь хоть как-то упорядочить алкогольное производство (ведь даже процентное содержание спирта в водке не нормировалось никакими стандартами — все разбавляли спирт, как хотели), правительство создало в 1884 году особый Технический комитет, контролировавший качество водки. Вместе с другими видными химиками в нем трудился и автор знаменитой Периодической системы элементов Дмитрий Иванович Менделеев, чья работа «О соединении спирта с водой» стала докторской диссертацией. Менделеев, по сути, определил само понятие «водка». Согласно его формулировке, это продукт, получаемый при разведении ржаного хлебного спирта ключевой водой до 38–42 градусов крепости; именно в таком соотношении спирт и вода смешиваются лучше всего. Менделеев много работал и над изучением парадокса, согласно которому при соединении спирта с водой происходит сжатие смеси; смешайте пол-литра воды с полулитром спирта, и в сумме получится меньше литра — вроде бы недолив.

Но так или иначе, в 1894 году на научном уровне проблемы были преодолены и менделеевский состав водки был запатентован Россией под названием «Московская особенная» (в советское время он выпускался как «Московская особая водка»). Великий ученый был весьма уважаем, но при этом считается, что он же изобрел обряд приема на работу в свою лабораторию, когда новичку полагалось выпить пробирку неразведенного спирта.

В конце XIX века Святейший синод православной церкви еще раз приобщился к алкогольным проблемам, отправив группу иерархов по главным винным центрам Европы. Требовалось найти густое сладкое красное вино, которое использовалось бы при причастии, напоминая о крови, пролитой Христом за грехи наши. Во французском местечке Кагор такое вино нашли. С французами был подписан контракт, в котором они обязались не поставлять это вино больше никуда — только Русской православной церкви. Договор действовал до 1917 года, когда вся жизнь перевернулась вверх дном…

Царский премьер-министр Витте, которому повезло умереть за два года до Октября, успел обнародовать серию указов, согласно которым «продавец обязан обращаться с покупателями вежливо, отпуская требуемые пития без задержки», а покупатели «обязаны при входе в винную лавку снимать шапку, не раскупоривать в лавке сосуды с вином, не распивать вина, не курить и оставаться в лавке не более того времени, сколько нужно для покупки питий». В крупных городах водку продавали с семи утра до десяти вечера, а в деревнях заканчивали торговлю пораньше: летом к восьми вечера, а зимой — к шести. Упорядоченную торговлю алкоголем нарушила Первая мировая война: с 17 июля 1914 года продажу спиртных напитков запретили по всей стране. (Согласно воспоминаниям офицера из императорской свиты, в ставке у главнокомандующего, Николая II, все-таки пили, но понемногу: «Государь подходил к закусочному столу, стоя выпивал по русскому обычаю с наиболее почетным гостем одну или — много — две чарки обыкновенного размера особой водки, «сливовицы», накоротке закусывал… Государь за столом ничего не пил и только к концу обеда отливал себе в походную серебряную чарку один-два глотка какого-то особого хереса или портвейна».) Остальное население выкручивалось, как умело. Правительственный медицинский совет вынужден был запретить продажу без рецепта так называемых «Гофманских капель», состоявших из двух частей спирта и одной части серного эфира, которым выпивохи травились особенно часто, так же, впрочем, как «Киндербальзамом» — спиртовым раствором разных пахучих масел. В 1915 году делегация сената Соединенных Штатов приезжала изучать наш опыт борьбы с пьянством и грустно отметила, что после введения сухого закона возросла продажа сахара, а люди пьют что угодно, включая «одеколон, лаки, политуру и валериановые капли». Но мало кто учится на чужих ошибках; через некоторое время американцы ввели собственный сухой закон и получили точно те же последствия.

Народы обмениваются опытом, но результаты этих обменов не всегда выявляются немедленно. Придуманный (как принято считать) на Западе спирт переродился у нас в водку, которая стала у многих национальным напитком и одним из главных разрушителей народного здоровья. Придуманный на Западе (вне всяких сомнений) марксизм в смысле разрушения жизни преуспел у нас не меньше. Когда в бывшей империи бабахнуло революционное время, на сокрушение дворцов, а заодно и шинков с кабаками ринулись восставшие революционные массы, огромная часть которых восставала с самого дна общества. Лозунг Николая Бухарина «Грабь награбленное!» будет брошен в митинги чуть позже, но изнуренные массы по этой части и сами соображали неплохо; первым делом они принялись грабить винные склады. По документальным свидетельствам, после взятия Зимнего дворца в Петрограде революционные толпы так перепились, что охрана была снята повсюду и народ утолял жажду справедливости в лучших винных погребах страны. При этом бутылки разбивали без счета, бочки разламывали, погреба вскоре были затоплены вином и водой, матросы ныряли туда, выныривая с бутылками, многие революционеры при этом тонули. Позже матросы радостно обнаружили, что одежда у них настолько пропиталась малагами и портвейнами, что, замачивая ее в воде, можно продлить удовольствие, выпивая отжатую из брюк и тельняшек жидкость.

Вакханалия продолжалась довольно долго; только в 1919 году вышел декрет новой власти «О воспрещении изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ». Страна, в которой очень многие все еще не работали, а грабили, начала голодать, и декрет не запрещал выпивку — он пытался проследить, чтобы зерно и картофель в голодной стране не уходили в перегонные кубы. Шла Гражданская война — система жизни разрушилась, что уж тут говорить о системах общественного питания и алкогольного производства. До сих пор старые крымчане помнят, как белое и красное воинства по очереди грабили коллекции белых и красных вин Массандры.

Массовое озверение отражалось во всем; бытие надолго вперед пропахло водкой и кровью. Читаю воспоминания белогвардейского офицера Бронислава Сосинского, преследовавшего отряды Махно по Запорожью: «Есть в Бердянске трактир. Знаменитый трактир, доложу я… Когда ни придешь, то хозяин бьет посетителей, то посетители целым обществом, до крови, — хозяина. Целое лето ни одного стекла в окнах — все выбиты».

Писательница Надежда Тэффи, спасаясь от большевиков, бежит сквозь Украину, доехала до Одессы, где попадает на «пир во время чумы»: «Театры, клубы всю ночь были полны… Утром, одурманенные вином, азартом и сигаретным дымом, выходили из клубов банкиры и сахарозаводчики, моргали на солнце воспаленными веками. И долго смотрели им вслед тяжелыми голодными глазами темные типы из Молдаванки, подбирающие у подъездов огрызки, объедки, роющиеся в ореховой скорлупе и колбасных шкурках…»

Бытие с питием стали другими, писатель Исаак Бабель, живописавший быт Молдаванки с другой стороны, чем Тэффи, видел его тоже непразднично, потому что время было такое: «Старик выпил водки из эмалированного чайника и съел зразу, пахнущую, как счастливое детство. Потом он взял кнут и вышел за ворота…» Удобная жизнь осталась где-то в «проклятом прошлом»; уроженец Крыма сатирик Александр Аверченко ностальгически вспоминает: «У «Медведя» рюмка лимонной водки стоила полтинник… Любой капитал давал возможность войти в соответствующее заведение. Есть у тебя пятьдесят рублей — пойди к Кюба, выпей рюмочку «Мартеля», проглоти десяток устриц, запей бутылочкой «Шабли», заешь котлеткой данон, запей бутылочкой «Поммери». Имеешь десять целковых — иди в «Вену» или в «Малый Ярославец»: обед из пяти блюд с цыпленком в меню — целковый…» Все это исчезло без возврата…

Надо сказать, что злейший враг «банкиров и сахарозаводчиков» Ленин сам не очень любил выпить и другим не давал. В Швейцарии и Германии он привык к пиву, особенно баварскому, да еще к «фруктовому ликеру на малине», который умела готовить ему жена. Так что без всякого душевного содрогания в 1921 году он отправил в Совнарком записку, где настаивал: «Я решительно против всякой траты картофеля на спирт. Спирт можно и должно делать из торфа». Прожекты водочной реформы следовали один за другим (отзвучием этого расхваленная Остапом Бендером водка из табуретки); ученые на полном серьезе предлагали получать водку из фекалий. Пролетарский поэт Демьян Бедный немедленно отозвался:

Вот настали времена,

Что ни день, то чудо.

Водку гонят из говна

По три литра с пуда…

Не надо улыбаться. Уже на моем веку верный ленинец Никита Хрущев однажды спросил у специалистов, сколько пшеницы и кукурузы уходит на производство водки, а услышав ответ, обнадежил: «Будем гнать из нефти!» Слава богу, обошлось…

Пока Ленин был жив, ленинцы, выпившие сверх нормы, старались не попадаться вождю на глаза. По настоянию Ильича в 1922 году было возбуждено более полумиллиона уголовных дел против самогонщиков, но ленинское здоровье слабело, он удалялся от государственных дел, и к тому же большевикам были очень нужны деньги, которые следовало откуда-то доставать. В общем, в том же 1922 году Совнарком разрешил выработку и продажу коньяка и виноградных вин, а в 1923 — наливок и настоек крепостью до 30 градусов. С первого января 1924 года страна стала пьянствовать абсолютно легально, невзирая на попытки «иудушки» Троцкого продлить действие сухого закона. Грандиозной пьянкой стали поминки по Ленину, и вскоре Сталин выступил со знаменитой речью: «Что лучше — кабала заграничного капитала или введение водки? Ясно, что мы остановились на водке, ибо считали и продолжаем считать, что, если ради победы пролетариата и крестьянства нам предстоит чуточку выпачкаться в грязи, мы пойдем на это…» Выпачкались. С августа 1925 года в стране разрешили гнать все, что угодно, и из чего угодно; именем известного алкаша, председателя советского правительства Алексея Рыкова назвали новую тридцатиградусную водку — «рыковка».

То, что водку гнали не столько из пшеницы, сколько из свеклы и картофеля, обстановки не улучшило: еще Менделеев отмечал, что зерновая водка вызывает благодушие и расслабление, а картофельная — агрессивность и злобу. Но злобы в стране хватало и среди трезвых, так что выпивка добавляла очень немного. К 1936 году производство спирта по сравнению с 1919 годом увеличилось в 250 раз, выпить можно было где угодно.

У Михаила Зощенко есть фельетон о том, как в украинском городе Прилуки даже местное аптечное управление приобщилось к алкогольной торговле: в аптеках можно было получить не только спирт для дезинфекции, но и «пивка для рывка». Алкоголь был везде — им лечились, о нем рассказывали анекдоты, его давали в подарок. Помните спасительный рецепт из романа бывшего киевлянина Михаила Булгакова: «Единственное, что вернет вас к жизни, — это две стопки водки с острой горячей закуской». После строительства своей сочинской дачи И. Сталин, расчувствовавшись, собственноручно написал архитектору М. Мержанову рецепт самого целительного напитка: «Водка — 0,5 литра, красный перец — 1 стручок, чеснок — 2–3 дольки. Настаивать 2–3 дня»…

Водка, как средство улаживания отношений, как взятка, как аперитив, как сувенир, как лекарство и вообще как что угодно, заполнила множество жизненных щелей. Водка перестала быть просто алкогольным напитком и стала одной из важнейших составляющих советской жизни. Вопрос «Ты меня уважаешь?» утверждал пьяниц в их нетрезвом достоинстве, а фраза «Без пол-литры не разберешься» полноценно вошла в обиход. Так мы и жили.

Осмысливая ситуацию, Анастас Микоян, один из самых удалых демагогов и живучих чиновников, объяснял: «Некоторые думают и говорят о том, что у нас, мол, много водки пьют, а за границей, мол, мало пьют. Это в корне неверное представление… При царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили именно, чтобы напиться и забыть про свою проклятую жизнь. Достанет иногда человек денег на бутылку водки и пьет, денег при этом на еду не хватало, кушать было нечего, и человек напивался пьяным. Теперь веселее стало жить…»

«Жить стало лучше, жить стало веселее!» — как гласили миллионы плакатов.

Особенно весело было, как известно, во время войны. С 1 сентября 1941 года на фронте начали выдавать по сто граммов водки на человека в сутки. Эту порцию можно было менять на шоколад или сахар, но такой возможностью практически никто не пользовался: не пить значило лишиться авторитета. Пили очень много; тем более что иногда спирт, выделенный для роты, доставался неполному взводу, вышедшему из боя. Многие участники войны рассказывали мне запомнившиеся им истории о фронтовых пьянках, поминках и дружбе, скрепленной водкой из алюминиевой кружки, а Константин Симонов однажды поведал, как ему после бурного застолья пришлось лететь на самолете с нетрезвым пилотом и тот всю дорогу почему-то пикировал, а потом рассказал, что где-то спьяну потерял полетные карты и поэтому пикировал на дорожные указатели, чтобы хоть как-то сориентироваться… В конце войны наша армия наступала сквозь винодельческие районы Европы — Венгрию, Румынию, Болгарию, Австрию, Германию, что тоже способствовало утолению жажды. Многие спились за войну…

Я грустно иронизирую, помня, что темой моих заметок является только рассказ о выпивке в нашем отечестве, да и то конспективный. Выдавить из губки, пропитанной нашей непростой историей, одни только водочные капли очень непросто. За каждым моим словом — столько нерассказанного и столько боли, что не загасишь ее ни из каких бутылок. Но все это вы читали или еще прочтете в других книгах; я лишь дополняю известное…

Почти все иностранцы, бывавшие у нас в войну и сразу после войны, отмечали, что народ пьет очень много, но питье это чаще всего было осмысленным — заздравным или поминальным. Для многих водка была и осталась ритуальным напитком, способом оживить беседу, возвратить воспоминания или развеселить гостя. Знаменитый американский писатель Джон Стейнбек, будущий нобелевский лауреат, впервые посетил Украину в 1947 году и запомнил, как его угощали в едва оживающих селах, как и с кем приходилось чокаться. «…Нас пригласили к столу. Украинский борщ до того сытный, что им одним можно было наесться. Яичница с ветчиной, свежие помидоры и огурцы, нарезанный лук и горячие плоские ржаные лепешки с медом, фрукты, колбасы — все это поставили на стол сразу. Хозяин налил в стаканы водку с перцем — водку, которая настаивалась на перце горошком и переняла его аромат. Потом он позвал к столу жену и двух невесток — вдов его погибших сыновей. Каждой он протянул стакан с водкой…»

Ладно: довольно об этом. Давайте еще раз оглядим общую панораму и возвратимся к главной теме моего сочинения. Жизнь менялась трудно и медленно. Большевики, вдоволь нафантазировавшись в швейцарских, французских и немецких кафе, реализовали свои прожекты, вызвав к жизни плохо управляемую стихию. Победив, они до поры до времени сдерживали ураган восстаний демагогией и террором, но все сухие и полусухие законы приходилось отменять вскоре после введения, потому что этого удара победившие пролетарии не простили бы никому. Руководители страны, «плоть от плоти народа», демонстративно пили так же, как подчиненные им массы, и даже гордились этим.

О пьянках сталинского политбюро написано много, так что не стану повторяться. Умный и циничный вождь народов ценил водку прежде всего как средство для развязывания языка; сам он выпивал не очень много, но непьющих соратников терпеть не мог. Впрочем, когда надо было, Сталин мог пить как лошадь. По свидетельству маршала А. Голованова, сопровождавшего вождя на конференции с лидерами союзников во время войны, Сталин дважды перепил самого Черчилля, который слыл записным бражником. Однажды он подарил британскому премьеру бутылку грузинской виноградной водки-чачи, но тот не решился откупорить сосуд при Иосифе Виссарионовиче, чье застольное превосходство Черчилль признал безоговорочно.

Именно при Сталине советская водка стала соответствовать самым строгим мировым алкогольным стандартам. Для ее очистки начали использовать липовый и березовый уголь, сам напиток гнали исключительно из зерна. После военной неразберихи производство водки было восстановлено к 1948 году, когда ввели новые технологии, модернизировали фильтры, использовали все, что удалось вывезти с немецких заводов, чьи напитки считались весьма качественными. В общем, признавая, что сталинское время не очень хорошо отразилось на многих людях, следует согласиться, что для водки оно было эпохой расцвета. В год смерти Сталина, в 1953-м, на всемирной выставке алкоголей в Швейцарии «Московская особая» водка получила золотую медаль, а чуть позже «Столичная» была признана одной из лучших на свете элитных водок.

Никита Хрущев, сменивший Сталина во главе страны, был человеком другой биографии и другого масштаба. Сформированный в недрах советской чиновничьей системы, он мог пить все, что угодно, и спьяну бывал несдержан. За Сталиным демонстративной несдержанности не замечали, но Хрущев буянил, твердо веря в собственную безнаказанность и безошибочность. Для застолий у Никиты Сергеевича были две особенные рюмки. Одна приехала с ним в Кремль из Киева, и он поднимал ее только в кругу «своих». В Киеве поэт Микола Бажан рассказывал мне, как однажды, выпив эту рюмку несколько раз подряд, Хрущев сообщил ему, как перед самой войной власти хотели санкционировать арест Бажана, да потом передумали, потому что Сталину понравился перевод «Витязя в тигровой шкуре», сделанный украинским поэтом. «В тот вечер, — говорил Бажан, — я мог бы выдуть литр без закуски, после того как запросто, между двумя тостами узнал, что был на волосок от смерти». Вторая памятная рюмка была подарена Хрущеву супругой американского посла. Рюмка была сделана так, что всегда производила впечатление наполненной и с ней можно было симулировать в том застолье, где не хотелось пить. Но таких застолий у Хрущева было немного. Как правило, у стола он говорил не задумываясь, энергично, не пытаясь ограничить себя ни в манерах, ни во времени, ни в словаре. Федор Бурлацкий, один из его помощников, вспоминал: «Он держал рюмку с коньяком, хотя она мешала ему говорить, размахивал ею в воздухе, выплескивал коньяк на белую скатерть, пугая соседей и не замечая этого…» Еще Хрущев любил украинские закуски. Главный кремлевский повар Анна Дышкант готовила для него домашнюю колбасу собственноручно. Для этого привозились под присмотром отобранные свинина, вода, соль и перец, чеснок, тонкие кишки и льняной шпагат. Хрущев любил, чтобы колбасу обжаривали непосредственно перед подачей на стол, и принимал под нее украинскую горилку с перцем, которую специально доставляли из Киева. Последние полвека советской власти кремлевская кухня была украинизирована до предела (за исключением коротких периодов правления Андропова и Черненко, которые питались только тем, что им прописывали врачи-диетологи). Руководящие товарищи пили горилку, ели борщи, кулеш, вареники, яичницу с салом и арбузы с черным хлебом. От Хрущева до Горбачева главной кашей в начальственном меню была гречневая, а сам Никита Сергеевич в революционном порыве сделал еще несколько попыток научить подчиненных закусывать крутой кукурузной кашей — мамалыгой. Но это не прижилось, как и ряд других опытов кремлевского реформатора.

Как-то на обеде с американским президентом Эйзенхауэром Хрущев велел подать тому селедку в горчичном соусе, тарелку вареной картошки (отбирались картофелины не более трех сантиметров в диаметре) и стаканчик холодной водки. Так состоялась одна из немногочисленных побед советского лидера над Соединенными Штатами, потому что Эйзенхауэр лизнул водку, понюхал закуску и сказал: «Не смогу. Это выше моих сил…»

За столами и на трибунах Никита Хрущев вел себя одинаково. Мне запомнилось, как однажды на его выступлении я оказался в первом ряду, прямо перед вождем. Произнося очередную пламенную речь, он так брызгал слюной и плевался, что после того, как оратор замолчал, ближайшим слушателям впору было идти в душ…

При Хрущеве водку производили по тем же рецептам и стандартам, что и при его усатом предшественнике; Никита Сергеевич разоблачал Сталина по всем направлениям, кроме алкогольного. Правда, Хрущев, кроме сталинского культа, пресек еще продажу водки в разлив — больше стали пить «на троих» в подворотнях.

Леонид Брежнев, возглавивший страну после Хрущева, был зауряден, как табуретка. Он пил, как все, поступал, как все, отчаянных решений не принимал. Закусывать он, как и его предшественник, любил украинской домашней жареной колбасой; для Леонида Брежнева было налажено специальное производство этой колбасы в особом цехе Запорожского мясокомбината. Колбасу старательно паковали в горшочки и спецрейсами отправляли в Москву, чтобы она еще теплой попала на начальственный стол. Почему-то именно при Брежневе, в 1964 году, все, что касалось водочного производства, количества алкоголя и алкоголиков, засекретили на уровне сведений о ракетах и подводных лодках; цензура строго надзирала за тем, чтобы эти цифры не попадали в печать. Но при Брежневе утвердили и новые государственные стандарты на водку, еще более ужесточили контроль за содержанием вредных примесей, придумали несколько новых сортов подороже, в частности «Посольскую» и «Сибирскую». «Горилка с перцем» шла тогда на экспорт с забавными этикетками: в центре было написано латинским шрифтом, что это «Украинская (Ukrainian) горилка с перцем», а по верхнему краю было крупно пропечатано: «Russian Vodka». Однажды в Нью-Йорке я подарил такую бутылку знающему толк в напитках американцу, и тот долго удивлялся, как это два великих народа смогли разместиться в одной бутылке. Помню, было однажды еще забавнее; в разгар холодной войны, после одной из самых грозных речей американского президента с трибуны ООН, тогдашний советский посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин умолял меня достать ему где угодно две бутылки этой самой «Горилки с перцем», потому что: «Конфликты конфликтами, но американский государственный секретарь обожает этот напиток, он сегодня принимает личных гостей и очень просил…»

Как я уже говорил, цифры алкогольного производства были строго засекречены, но известно, что в 1980 году продажа спиртного возросла в восемь раз по сравнению с последним довоенным, 1940 годом. Страна в очередной раз погружалась в пучины пьянства, стали обычными не только начальственные междусобойчики, но и выпивки на рабочих местах с последующими производственными травмами и перевернутыми подъемными кранами. Решать вопросы было лучше всего на застольях; райкомы, обкомы и более высокие уровни власти периодически устраивали пьяные смотры своим кадрам, и там можно было договориться обо всем и со всеми куда лучше, чем в кабинетах. В общем, про это вы все наслышаны. Кто постарше, помнят, как в правление Юрия Андропова, почти не пившего по причине почечной болезни, начались очередная борьба с пьянством, пошли рейды по ресторанам и кафешкам, как отлавливали едоков, посмевших заказать графинчик выпивки к обеду в рабочее время, и доставляли их на суровый суд сослуживцев. Наряду с этим Андропов понизил цену на дешевые сорта, выпустив водку, которую прозвали «андроповка» или «школьница», по 4 рубля 70 копеек за пол-литра. Забавно, что вначале для «андроповки» изготовили этикетку синего цвета, но затем генсек счел, что так она будет ассоциироваться с цветом чекистских погон, и этикетка стала зелено-белой…

Водку начинали продавать только с одиннадцати утра, и до этого часа запрещалось торговать всеми спиртосодержащими жидкостями, вроде лосьонов с одеколонами, которыми алкаши орошали иссохшие за ночь души. «О позорный час в жизни моего народа!» — восклицал об одиннадцати утра Веничка Ерофеев в своем произведении «Москва — Петушки». Существовала шутка о том, как диктор объявлял точное время: «Просим всех непьющих убавить звук. Для остальных сообщаем точное время: одиннадцать часов утра…» Гонения на алкоголь нарастали и принимали дурацкие формы. Из программ вокальных концертов изымались произведения вроде «Шотландской застольной» Бетховена и народных «Вдоль по Питерской» или «Ой, засядем, браття, коло чари». Во время очередной антиалкогольной истерии у меня в киевском издательстве «Дніпро» как раз выходил роман, начинающийся с того, что я простыл в чужом городе и, чтобы подлечиться, бегаю по продуктовым лавкам в поисках водки и соленого огурца на закуску. Редактор отполировал мое сочинение согласно директивным указаниям, и помню, как я поразился, получив сигнальный экземпляр книги, начинающейся с того, что я почему-то мечусь по магазинам в поисках огурцов. Про водку не осталось ни слова…

Всякий раз, когда наши власти вмешивались в народные представления о здоровье и выпивке, то и другое сразу становились хуже. Забота о народном пищеварении и народной рюмке, как правило, заканчивалась питьем тормозной жидкости и циррозами печени. В последний раз получилось очень наглядно, потому что вместе с водочной торговлей рухнула и советская власть. Пришедшие в Кремль реформаторы во главе с Михаилом Горбачевым издали постановление от 17 мая 1985 года «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», считая, что с исчезновением водки из магазинов проблема ее питья рассосется сама собой. Помню, как вырубали виноградники Крыма, как люди, связавшие свою жизнь с виноделием, умирали от инфарктов или кончали жизни самоубийством, не в состоянии пережить это варварство. В те годы я как-то приехал на Кипр, и тамошние деятели со смехом сообщали мне, что Советский Союз расторг все контракты на поставку кипрских вин и просит во избежание международных санкций поставить вместо вина такое же количество виноградного сока за ту же цену. Украинские власти ретиво ударились в нелепую войну с самогонщиками, но сообразительный народ быстро усовершенствовал технику до того, что появились самогонные аппараты с компьютерными программами и дистанционным управлением. У магазинов «Юный техник» очереди выстраивались с шести утра, потому что там продавался набор для юных химиков за шесть восемьдесят, в состав которого входил змеевик… Антиалкогольная кампания была глупой и бессмысленной затеей, разрушавшей здоровье пьющих людей еще основательнее, чем выпивка в подворотне. Трагический юмор ситуации подчеркивался мгновенно размножившимися анекдотами. Например, клиент в парикмахерской спрашивает, дыхнув на мастера: «У вас есть такой одеколон?» Тот принюхивается, качает головой и дышит на клиента: «Такого одеколона нет. Есть только этот…» Помню, как расстроенный Горбачев у себя в кабинете рассказал мне полюбившийся ему анекдот о человеке из длиннющей очереди за водкой, который отправляется в Кремль, чтобы набить ему, Горбачеву, морду. Через час человек возвращается в очередь. «Ну как, набил?» — интересуются товарищи по несчастью. «Там очередь еще больше», — растерянно отвечает смельчак. Я только и смог спросить: «Кто вам такое пересказывает?», не получив от генсека никакого ответа. А тем временем чиновники на местах раскочегаривали антиводочную комедию! В Кремль один за другим летели угодливые рапорты о популярности безалкогольных свадеб. Помню, как киевское начальство докладывало, что в республике одержана очередная победа, так как почти никто и почти нигде не хочет даже глядеть в сторону спиртных напитков. Власть рушилась в обстановке принудительной трезвости и не менее принудительного вранья, отчего картина ее падения была еще живописнее.

В Советской стране пили почти все и почти всегда. Знаю, конечно, исключения, но и они были связаны с алкоголем. Два глубоко уважаемых моих приятеля, певец Иосиф Кобзон и художник Илья Глазунов, в юные годы обрели аллергию к вину и водке, за которую их все жалеют, но к выпивке Иосифа с Ильей уже не склоняют. У большинства же отношение к водке на долгие годы осталось одним из определяющих факторов в формировании личных отношений и откровенных бесед. Умение добывать спиртное для друга даже в самые трудные годы развивалось до виртуозного, взаимовыручка была высочайшей. Медики пили спирт, выданный им для работы, космонавты рассказывали мне, как за взятку им отправляли на орбиту тюбики с коньяком, химики перегоняли спиртосодержащие жидкости, летчики выцеживали спирт из компасов. Помню, как друзья-поэты присылали мне из Грузии почтовыми бандеролями резиновые грелки с виноградной водкой чачей, и я устраивал дома шумные водкопития, которых, пожалуй, не организовал бы, если б государство вело себя уважительно по отношению к своим гражданам и не толкало под локоток каждого, кто держит рюмку в руке. Алкогольные грелки были популярной формой взаимопомощи; у Сергея Довлатова есть прекрасное описание эластичной емкости с самогоном, которая, «меняя очертания, билась в руках, как щука». Переливая выпивку из грелки или бутылки в графин, я многие годы делил ее прежде всего с коллегами по литературе; писательская жизнь у нас издавна окутана спиртными ароматами. Тому же Довлатову принадлежит замечательное описание вдохновения, приходящего после выпивки: «Все изменилось. Лес расступился, окружил меня и принял в свои душные недра. Я стал на время частью мировой гармонии. Горечь рябины казалась неотделимой от влажного запаха травы. Листья над головой чуть вибрировали от комариного звона. Как на телеэкране, проплывали облака. И даже паутина выглядела украшением… Я готов был заплакать, хотя все еще понимал, что это действует алкоголь. Видимо, гармония таилась на дне бутылки». Ах, этот загадочный процесс вдохновения…

Около двухсот лет тому назад знаменитый казачий атаман Платов, которому представили историка и писателя Карамзина, приветливо кивнул тому: «Очень рад. Я всегда любил сочинителей, потому что все они пьяницы».

Когда я начинал писать эти заметки, в газетах сообщили о начале сноса самой знаменитой, той, что была изображена на этикетках советской «Столичной» водки, гостиницы «Москва» в одноименном городе. Тогда же сообщили, что белорусский литературный музей выкупает дверь от 414-го номера и часть лестничного пролета, в который вроде бы спьяну рухнул народный поэт Белоруссии Янка Купала, разбившись здесь насмерть в 1942 году. «Водочная» версия гибели поэта воспринимается как одна из самых вероятных; крепко пьющих писателей во все времена было немало. Тема выпивки, описания пьянок, монологи алкоголиков в знаменитых отечественных романах, пьесах, стихах — всего этого в такой концентрации не содержит больше ни одна словесность на белом свете. Судьбы и сюжеты переплелись. Павел Антокольский, один из самых культурных советских поэтов, вспоминал, как незадолго до революции он удостоился приглашения на завтрак от одного из популярнейших поэтов того времени Игоря Северянина. Но Антокольскому (который в дальнейшем и сам мог выпить изрядно) больше всего запомнились не разговоры о стихах, а то, как по-барски величественный Северянин заказывал себе на завтрак штоф водки и соленые огурцы.

Алкогольные мартирологи нового времени бесконечны. Несколько раз тяжко запивал Александр Блок. Непросыхавший Сергей Есенин окончил свои дни в ленинградской гостинице «Англетер». Микола Бажан рассказывал мне, как они выпивали в Харькове с Хвыльовым и другими ведущими писателями двадцатых — тридцатых годов, как в Киев приезжал Маяковский и сколь усердно поили его в ресторане гостиницы «Театральная», той самой, что бесконечно отстраивается сегодня рядом с Оперой в Киеве.

Одессит Юрий Олеша прославился, когда, пьяный в стельку, он принял адмирала в униформе за ресторанного швейцара и потребовал, чтобы тот вызвал ему такси. Когда возмущенный адмирал представился, Олеша сменил заказ и, поскольку шел дождь, потребовал вызвать катер. Бывший граф Алексей Толстой запомнился не только описаниями петровских пиров в своем историческом романе, но и своими путешествиями между Москвой и Ленинградом в отдельном купе, где он расставлял на столе водочные стаканчики разной емкости и выпивал их в зависимости от своего отношения к станции или полустанку, где притормаживал поезд. По прибытии графа выгружали на перрон при помощи трех носильщиков; угрызения совести советского Толстого не мучили. Зато они терзали руководителя Союза писателей Александра Фадеева; который однажды хорошенько выпил и застрелился… Редактор «Нового мира», считавшегося идейным противовесом партийной фадеевской словесности, Александр Твардовский тоже страдал задумчивыми запоями, утоляя жажду на даче водкой из зеленого чайника. Нобелевский лауреат Михаил Шолохов пил везде и всегда, особенно после написания «Тихого Дона» — может быть, поэтому ни разу больше и не взмыл до «тиходонского» уровня…

Покойный Юрий Нагибин, которого я хорошо знал и уважал, очень приличный прозаик, хоть и не уровня классиков, жил на писательской даче в Переделкине, где всегда было вдоволь собеседников и собутыльников. Он любил выпить, но его образ жизни и водочные дозировки не считались чем-то особенным, так — в порядке вещей. В «Дневнике» Нагибин меланхолически излагает свою жизнь в условиях дождливой погоды, случившейся однажды в конце октября. «Началось все с охоты… На утреннюю зорьку я не пошел, не мог очухаться, да и холодина собачий. Днем пил, а на вечерку потащился. И надо же — единственный из всех сшиб селезня в своем пере… Потом мы пили, не останавливаясь, три дня». Очень похожие воспоминания об охоте переполняют воспоминания о таких титанах украинской культуры, как поэт Максим Рыльский и актер Юрий Шумский, а великий юморист Остап Вишня не раз похохатывал над друзьями, забывавшими дома ружья, но обязательно бравшими на охоту звенящие бутылками рюкзаки…

Разноязыкая советская литература была проспиртована насквозь. Не хочу перемывать косточки уважаемым людям, но не только я один помню пьяных классиков украинской поэзии Сосюру и Воронька или то, как ползал по тротуару киевский поэт, всяческий лауреат Микола Нагнибида, которого в быту называли «Нагни бидон», а выпивох помельче и вспоминать не хочется. Максим Горький, которому как-то пожаловались на массовое пьянство мастеров слова, пробасил в ответ одну из своих знаменитых формул: «Пьяниц не люблю, непьющим — не доверяю». Ресторан Дома литераторов давно стал одним из самых престижных мест для выпивки в Москве; всегда пьяненького поэта Михаила Светлова показывали там, как местную достопримечательность, а он провозглашал, подняв стакан с коктейлем: «Утопающий хватается за соломинку!» Кафе «Эней» в украинском Союзе писателей молодо, но и оно помнит заплетающиеся голоса самых знаменитых киевских поэтов. На заре своей литературной карьеры я много работал и поэтому выпивал нечасто, что сразу же вызывало подозрения и в моем национальном происхождении, и в поэтическом будущем. Максим Рыльский, автор первой доброй, благословляющей статьи обо мне, однажды грустно заметил: «Що ж воно напише, як воно ж нічого не п’є?!», а Андрий Малышко, которого я в 60-х годах прошлого века, уже заканчивая медицинскую практику, дважды лечил от инфарктов, возникавших после его запоев, в перерывах между капельницами поучающе рассказывал мне о вдохновительной роли выпивки в родимой литературе. И вправду, пьянство не принадлежало к числу самых наказуемых советских грехов; каждый из нас может вспомнить случаи, когда ему приходилось пить немыслимые жидкости в неимоверных условиях, не жалея о результате. Со временем научился выпивать и я — как же иначе?

Лет тридцать назад мы с замечательным кавказцем, поэтом Кайсыном Кулиевым, были приглашены на поэтический фестиваль в македонский город Струга. Съехалось много народа со всего света, и очереди на выступление надо было ожидать часами. Мы с Кайсыном заскучали и зашли в соседствующее с театром кафе, где заказали кувшин вина. Минут через пять кто-то громко объявил, что в кафе выпивают «русские», хоть Кулиев балкарец, а я украинец. Тут же появились бутылки с местной виноградной водкой и новые собеседники. Почти не понимая друг друга, мы долго и горячо спорили, что-то уточняли и доказывали. За полночь выяснилось, что поэтический фестиваль закрылся, нас с Кайсыном вызывали на сцену несколько раз, но не нашли. «Славянская пьяная беседа! — возгласили наши македонские знакомцы, разводя руками. — Ни о чем, но шумно и долго…»

Остряки, исказив марксистскую формулу, говорят, что «питие определяет сознание». Я никогда не воспринимал эти слова всерьез, пока, поездив и поглядев, не стал запоминать, как японцы задумчиво — каждый сам с собой — потягивают из керамических чашечек свою теплую, солоноватую рисовую водку-саке. Немцы собираются в гигантских пивных, похожих на дворцы спорта, усаживаются за огромные столы, чтобы стучать кружками, общаться, объединяться. Американцы понастроили баров с длинными стойками, где каждый одиноко сидит лицом к единственному собеседнику — бармену и боком ко всем остальным, не видя их и не слыша. Южане — итальянцы, испанцы, грузины — пьют долго, с разговорами; на столе много зелени, сыров, но главное — уважить всех присутствующих, сказать красивый тост. Британцы бродят по своим пабам с кружками пива — закуску в пабах подают только пару часов в день, клиентура везде своя, все знают друг друга, и говорить им уже не о чем. Все-таки на Украине, России, в большинстве славянских стран пьют по-другому, решая мировые проблемы, стуча себя и собеседников по груди, клянясь в вечной дружбе и не менее вечной вражде. Здесь дело не в количествах выпитого, а в стиле жизни. Есть немало стран, где пьют не меньше нашего, но я так никогда и не свыкся с тем, что только у нас столько пьяных бесстрашно шляется по улицам, заговаривают со встречными, даже пристают к ним и ничего им за это не бывает. Даже сочувствуют: «Ну, выпил человек, ничего особенного…»

Когда миллионы людей пристрастились к спиртному, как у нас, их невозможно отучить от этой привычки одними только декретами. Существует опыт развитых стран, которые постепенно повышают качество напитков, отчего растет цена, но меняется и стиль питья, а также контингент потребителей. Есть и другие способы: в бывшей ГДР, к примеру, одно время снизили до 22 процент спирта во многих водках; но народ все равно предпочитал те, что покрепче. Есть еще системы узаконенной охраны непьющих людей от пьющих, так же как и курящих от некурящих. Когда я вижу наших юных пивохлебов с бутылками в мокрых ладошках, то вспоминаю, что в Америке за такое поведение они бы мгновенно оказались в полицейском участке. Там, если кому-то уж приспичило пить на улице, делать это можно, только поместив бутылку в коричневый бумажный пакет. Людей, публично отхлебывающих из пакета, обходят с презрительным сожалением. К тому же существуют четкие возрастные лимиты на продажу спиртного, а во многих штатах им торгуют ограниченное время и не каждый день. В Швеции тоже можно затовариться алкоголем только по будням и только до семи вечера. Строго контролируется качество выпивки; большинством государств запрещены аналоги наших бормотух с солнцедарами как продукты, разрушающие здоровье нации. Алкоголиков воспринимают как тяжелобольных, пьянство не поощряется, а внедрение в жизнь низкопроцентных коктейлей, отсутствие регулярных застолий с выпивкой тоже делают свое дело. Кстати, я только что употребил слова «пьянство» и «алкоголизм». Здесь, говоря по-одесски, «две большие разницы». Алкоголики похожи на наркоманов: они пьют мало, но регулярно, отключаясь, впадая в спячку уже после небольшого количества выпитого. Пьяницы пьют много и не знают удержу; удручающие водочные статистики создаются именно пьяницами (около десяти литров чистого спирта — никто не знает, сколько на самом деле, — у нас выпивает ежегодно каждая статистическая душа, включая новорожденных и старушек). В тексте я пользовался иногда бытовым термином «алкаши», объединяя им всех соотечественников, ежедневно пьющих и регулярно выдыхающих перегар в лица соседей по бытию. У нас сложились традиции этакого стыдливого отношения к алкашам, сродни отношению к больным венерическими болезнями: мол, вроде бы и болен человек, но это его личное дело. Мы стесняемся называть вещи своими именами, даже еще не определили толком, что такое алкогольный напиток. Были предложения исключить из реестра алкоголей пиво и, с другой стороны, считать алкогольными напитками все растворы, где спирта уже больше 2 процентов. У нас богатейший и очень доброжелательный алкогольный фольклор; застольные фантазии наползают одна на другую, некоторые из алкогольных обычаев даже подзабылись, вытесненные новыми выдумками. Лет сто назад в загородных усадьбах было модно пить водки и настойки домашнего производства «по словам». Например, «Бульвар» это — стаканчик «Брусничной», затем рюмка «Уманской», за ней — «Лимонная», «Вишневка», «Анисовка» и «Рябиновая». По такой схеме необременительно было пить «за дам», всего три рюмки, но вот «за коммунизм» или, напротив, «за капитализм» могут пить исключительно люди с луженой печенью. Хотя в старое время и тостов таких не было, а сегодня, наверное, знатоки придумали какой-нибудь способ не выпадать в осадок при крутых партийных застольях. Профессионалы-политики редко допиваются до белых мышек, так же как шинкари никогда не становились пьяницами…

Писать об этом можно бесконечно и возвышать или понижать уровни анализа до любой степени. Психоаналитики считают, что в основе человеческой личности находятся три составляющие. Одна из них не признает морали, законов и живет, стремясь к удовольствиям, не сдерживая своих влечений. Другая — подчинена всем правилам и законам, строго соблюдает моральные установки и Уголовный кодекс. Между этими двумя полюсами раздергана третья составляющая — то самое реальное человеческое Я, которое регулирует наши действия, дает им оценку. В конечном счете мы поступаем по выбору, всякий раз оценивая возможный поступок и совершая его или отказываясь совершить. Когда присаживаемся за стол, уставленный красивыми бутылками и тарелками, слушаем замечательных собеседников и умные тосты, наши Я конфликтуют между собой и до последнего решают, «пить или не пить», а также пробуют направить в благополучное русло слова и поступки каждого. Так и живем. Кстати, существует и сопутствующая питью наука о том, как закусывать и как выходить из похмелья.

Знатоки считают, что лучше всего закусывать традиционной едой: сельдью с отварной картошечкой и свежим зеленым луком, маринованными грибами, солеными огурцами, квашеной капустой. Не рекомендуется закусывать водку сыром, бараниной, отварной рыбой. Как видите, рецепты не меняются уже больше тысячи лет. Рецепты для спасения от похмелья тоже традиционны: кислое молоко, травяной чай с медом, огуречный или капустный рассол. В общем, с тех пор как водочный джинн выпрыгнул из бутылки, никаких особенных изменений в отношениях с ним не случилось и загнать джинна в бутылку, из которой он однажды выбрался, никто еще не сумел. Может быть, и не надо?..


Виталий Алексеевич Коротич Застолье в застой | Застолье в застой | Часть вторая