home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Из архива автора

Период моих самых шумных застолий пришелся на то время, когда у меня и моих друзей фотоаппаратов, как правило, не было, а посторонние фотографы поблизости не бродили. Впрочем, и тогда, и в дальнейшем не было желания увековечиться со стаканом, рюмкой или чашкой в руке, поскольку я всегда был уверен, что лучше всего пьется и закусывается в обстановке интимной.

Альбомов за свою жизнь я так и не составил. Теперь, разбирая множество снимков, набитых в пакеты, коробки и папки, рассыпанных по дачным и квартирным углам, пытаюсь систематизировать застольное прошлое, отбирая только те фотографии, где я запечатлен с какими-нибудь емкостями или чем-то съедобным в руках либо на ближайшем столе. Снимки вне трапезной обстановки я откладывал в сторону, хотя и среди них есть немало забавных.

К сожалению, у меня нет ни одной фотографии, увековечившей застолья семейные, которые всегда были задушевны, умеренны и строги. В семье у нас пили немного; разве что с гостями, да еще по воскресеньям отец опрокидывал рюмку водки к обеду. Наливали из графинов, а не из казенных бутылок; перед этим мама настаивала водку на каких-то корочках, травках и еще неведомо на чем. Это было вкусно, но мне попробовать не давали до зрелых лет.

Как большинство сверстников, я впервые вкусил спиртное не то чтобы в подворотне, но и не за столом с накрахмаленной скатертью. Выпивал в основном за компанию — на праздниках, студенческих демонстрациях и по множеству случайных оказий. Пил не очень усердно, потому что занимался спортом, входил в разные сборные, а кроме того, писал стихи, и мне казалось, что нетрезвые мозги с пьяным телом не помогут в любимых мною занятиях.

Взросление шло с накапливанием жизненного опыта. Когда я стал врачом, то выяснил, что в моем окружении почти нет людей непьющих, а когда стал профессиональным писателем, то непьющих вокруг себя не помню совсем.

Медицина осталась воспоминанием, красным дипломом и записями в трудовой книжке. Я понемногу осваивал литературную жизнь во всем ее разнообразии, а многие особенности моего нового бытия просто не воспринимались на трезвую голову. Патриарх украинской поэзии Максим Рыльский, чьи добрые слова о моих стихах я без конца перечитывал, был человеком не просто выпивающим, а — запивающим, и основательно. Одним из запомнившихся первых учителей был замечательный украинский поэт Андрий Малышко, которого еще в мои медицинские времена я дважды госпитализировал по поводу инфарктов миокарда, до которых он допивался. Малышко лежал в отдельной палате, я его вел, деваться друг от друга нам было некуда. Мы о многом беседовали; я навсегда благодарен Андрию Самийловичу за его рассказы и уроки. Позже наши беседы продолжились. Время от времени Малышко, чье сердце работало совсем плохо, зазывал меня к себе домой, ставил на стол бутылку водки, закуску и просил пить, получая удовольствие от наблюдений за тем, как в мою утробу вкатывалась жидкость, запрещенная ему строго-настрого мною же. Со стен на нас глядели прекрасные полотна Труша, Пимоненко и других классиков украинской живописи; Малышко читал грустные и прекрасные стихи. Фотографов, слава богу, не было.

Не буду перечислять, с кем довелось выпивать, — не упомню, — но постепенно я научился не садиться к столу со всеми подряд. Жизненный опыт должен быть этаким решетом, сквозь которое просеиваются люди и впечатления, иначе жизнь превратится в свалку случайных людей и путаных впечатлений.

Застолье в застой

Это был частный прием, по сути, корпоратив. Столик стоял в зале чуть сбоку, и никто на него не обращал внимания. И напрасно.

С Петром Лучинским я познакомился еще тогда, когда он руководил комсомолом Молдавии, затем наше знакомство укрепилось, когда Лучинский был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, давая мне должностные принципиальные указания. После этого он поработал вторым секретарем ЦК компартии Таджикистана, а позже стал даже членом политбюро ЦК КПСС. Затем события вдруг ускорились, Советская Молдавия стала независимой Молдовой, но тот же Лучинский возглавил ее парламент, а со временем стал и президентом. Затем ушел в отставку. Так же, впрочем, как стал отставником и другой застольный наш собеседник, на фото указующий пальцем и объясняющий мне нечто важное. Это Александр Квасьневский, бывший президентом Польши в конце XX века и в начале нынешнего. Служил он до этого министром спорта и министром по делам молодежи. Побыл социалистом, причем самым левым, возглавляя наследницу Польской объединенной рабочей партии «советского» времени, правившей в Польше, но постепенно передумал

Встретил я отставных президентов на веселом застолье, когда много пили, вкусно ели и никто ни над кем не посмеивался. Жизнь такая. Надо приспосабливаться к переменчивым ветрам времени. Профессиональные политики тоже служат — важно лишь вовремя понять, кому именно. Все это утомительная работа. Даже на парусной яхте менять галсы утомительно и рискованно


Застолье в застой

Так получилось, что нас с Робертом Рождественским часто зазывали в гости к водоплавающей публике — морякам и речникам. Всегда бывало по-разному, но одно повторялось — адмиральский чай. Впервые мы получили его, кажется, на Балтике у командующего флотом. В кают-компании адмирал жестом скомандовал вестовому, и тот принес нам с Робертом два подстаканника со стаканами чая, заваренного дочерна. Мы отхлебнули чайку, и вестовой тут же долил коньяка в стаканы до прежнего уровня. Еще отхлебнули, и так далее. Через полчаса мы уже хлебали коньяк из полных стаканов.

На фото мы гостим у командования Дунайской флотилии. Постоим еще немного (Рождественский — третий слева, а я — второй справа) и пойдем пить адмиральский чай


Застолье в застой

Подружились мы с Георгием Гречко как-то сразу; он был человеком умным и в то же время удивительно компанейским, тактичным и дружелюбным при все своем космонавтском дважды геройстве и заслуженном научном авторитете. Но раз речь идет о застольях, расскажу про пиршество историческое, случившееся как бы само по себе.

Мы были в Болгарии на очередном миролюбивом конгрессе и на который-то день скучных заседаний решили втроем — вместе с Робертом Рождественским — купить ящик водки, ящик какой-нибудь фруктовой воды «для запивки» и уединились в одном из наших гостиничных номеров. Поговорить было о чем, и незаметно мы выпили как водку (это была венгерская абрикосовая палинка), так и «запивку». Поскольку упомянутых жидкостей было в избытке, дальнейшие воспоминания пунктирны.

Утром, когда нам надо было улетать в Москву, Гречко будили всем гостиничным персоналом и не добудились. Мы с Робертом кое-как до аэропорта добрались, но в Москве выяснилось, что свой чемодан он забыл сдать при отлете и оставил на память братьям-болгарам. Кое-как похмельно переночевав, я добрался до Киева, где почти немедленно принял телефонный звонок от Рождественского. «Посмотри, пожалуйста, свой паспорт», — попросил Роберт. Я распахнул документ, увидел его фотографию и все, что к ней прилагалось. «Понимаешь, — сказал Роберт. — Я пошел на почту получать перевод, а мне говорят, что это не я». Какие были вегетарианские времена! Доблестные пограничники двух государств позволили нам странствовать, не вникая в паспортные подробности (а может быть, наши припухшие личности на время стандартизировались…).

Мы с Гречко не раз вспоминали про все это, и он вспомнил заодно, как случай может управлять событиями даже более важными. В одном из его космических взлетов все было на грани катастрофы, и он, Гречко, почти наугад ткнул пальцем в правильную кнопку — все обошлось, репутация советской космонавтики не пострадала, никто не погиб.

Много раз после этого я пробовал опубликовать этот рассказ, как свидетельство героизма и сообразительности наших людей, но цензура всякий раз снимала его, поскольку ничего подобного у нас случится не может. Так и не напечатали.

А нам с Гречко было еще много о чем вспомнить…


Застолье в застой

Застолье в застой

С Евгением Евтушенко мы бражничали во множестве мест — навскидку вспоминаю — бывало в Москве и Киеве, в Хельсинки и Сеуле, в Нью-Йорке и Бостоне. Нас одновременно избрали депутатами последнего парламента нашей бывшей страны — обоих от Харькова. Всякий раз это было интересно. Мы делились друзьми и своими незаурядными знакомцами — у него в застольях я познакомился со многими — от американской кинозвезды Уорена Битти до российской скоропостижной знаменитости Натальи Негоды. Как-то он привел в Москве ко мне домой Стивена Коэна, профессора Принстонского университета, и мы, изрядно выпив, что, наверное, различимо и на снимке, до полуночи спорили о судьбе Бухарина — Стив Коэн тогда писал книгу о российских революционерах, в том числе о красивых мечтаниях и мечтателях, утонувших в крови.

В самом конце, после ампутации, Евтушенко позвонил мне под Новый год из Оклахомы и вдруг заговорил о той, оставшейся позади, жизни, раскрепощенной и легкой. Такой она ему представилась в конце пути, хоть такой никогда не была. А может быть, мы еще не все поняли…


Застолье в застой

Застолье в застой

Мое литературное поколение было сиротским. У нас забрали учителей — ведь могло, наверное, все сложиться и так, что был бы у нас шанс общаться с Маяковским и Мандельштамом, с неломаными Ахматовой и Зощенко, может быть, даже с Набоковым, Гумилевым или Буниным. Не сложилось. Нам назначали в учителя многих из тех, у кого учиться было нечему, но некоторые мои сверстники, как бы там ни было, выстояли.

Здесь две очень дорогие для меня фотографии. Одна: мы на одном из поэтических фестивалей в бывшей Югославии пьем вместе с кем-то из македонских поэтов, но и с Семеном Кирсановым, человеком, пытавшимся экспериментировать в новой русской поэзии, дружившим с Маяковским, Багрицким и Бабелем, рассказывавшим мне очень о многом и многих то, чего я не мог прочесть тогда нигде.

Второе фото: с Миколой Бажаном, классиком украинской литературы, чудом выжившим в 30-х годах, когда он несколько лет подряд спал одетым, ожидая ареста. Мы подружились, когда мне было лет двадцать пять, а ему шло к шестидесяти, но это была именно дружба, искренняя и откровенная. Однажды он повез меня в свой родной городок Умань под Киевом, а по дороге мы притормозили около леса, выпили-закусили на травке. С Бажаном мы дружили до последних его дней, и он, безжалостный к себе, учил меня на своих ошибках.

Я никогда не судил старых писателей, проживших во времена, которые мне и не снились. У таких, как Леонид Леонов, за плечами было две мировых войны, годы революции, террора, разрушения, стройки, безнадежное зачастую желание вписаться в неимоверную жизнь.

В 1949 году, когда Сталину исполнилось 70 лет, Леонов выступил с предложением праздновать Новый год не 31 декабря, как доселе, а на два дня раньше, 29-го, в день рождения Сталина. Ну и ладно. Зато доносов, говорят, не писал…


Застолье в застой

С народным артистом СССР Георгием Жженовым мы сблизились как-то исподволь. Может быть, помогло и то, что я не завалил его сочувствиями по поводу двадцати украденых у него лучших лет жизни, а помог ему написать и издать небольшую повесть «Саночки», о страшной жизни в сталинском концлагере и про то, как человек побеждает зло, — это была не джек-лондоновская литературщина, а рассказ о жизни актера, ни за что изъятого из искусства. Он не сыграл своих Ромео, он не создал семьи в молодости. Но он выстоял. Справедливость восторжествовала — он вернулся на экраны и сцену, стал знаменит, но как же пульсировала и болела в нем его непрожитая жизнь — до самого последнего дня. Не обида, а просто неутолимая боль. Мы сфотографировались, перед тем как сесть за обильный стол и вкусить щедрую, как он сказал, «пайку»…


Застолье в застой

С Михаилом Сергеевичем Горбачевым я пил чай неоднократно. Водки не пил никогда. Однажды, когда Михаил Сергеевич встретил меня объятиями, ехидный фотокорреспондент из-за моей спины заснял мгновенное выражение его лица: напряженное и ждущее неведомо чего. Так он и к моему редакторству относился. Он уважал независимо мыслящих людей, но в то же время боялся чужих независимостей, а свою так и не обрел. При этом он был хорошим и порядочным человеком в общении и в работе.

Пил ли он? Наверное, пил, и, должно быть, умеренно. Мне всегда было приятно с ним общаться, он никогда не был страшен, даже во гневе. Я как-то спросил у него, почему он с такой легкостью уступил власть после нелепого путча. Топнул бы ногой, вывел патрули на улицы, приструнил Ельцина… «Что ты, что ты, — сказал Михаил Сергеевич. — Могла же кровь пролиться…» Возможно, он был прав. По-своему. Не партийно-ленинской правотой…


Застолье в застой

Застолье в застой

Людмила Марковна Гурченко была поразительно искренним человеком; все, что она говорил и делала, никогда не вызывало сомнений. Она была нескрытна в своих решениях и оценках; очень многое было у нее однажды и навсегда. Включая жизненные принципы и даже словарь.

Пару лет назад после прекрасного концертного выступления для Гурченко был устроен банкет, где, сидя с ней рядом, я вдруг сдуру сказал, что, мол, пожалей себя. Двигаясь с такой бешеной энергией, выкладываясь без жалости к себе — можно упасть однажды и не встать. Не дай бог. Гурченко тут же поднялась и сказала: «Вот Виталик только что заявил, что я однажды е…бнусь на сцене и умру. Так вот — я хочу для вас выступать именно так и всегда буду выступать, не жалея себя. И вы меня не жалейте».

На другом застольном снимке Людмила Марковна рядом с супругом, но в ином, угрюмом настроении — это все из-за того, что неподалеку сидит за столиком Иосиф Кобзон, после развода с которым Гурченко не переносила его даже на расстоянии пистолетного выстрела…

В моей книге, изданной в ее родном Харькове, есть стихотворение, посвященное Гурченко. Ничего не сказав мне, она сама перевела его на русский язык и сделала песней, которую записала. Супруг Людмилы Марковны Сергей Сенин рассказал в газетном интервью, что Гурченко как раз смотрела первую копию только что снятого фильма-концерта, и на этой песне, которую она назвала «Советчики», сердце ее остановилось. Перевела она стихи очень точно — и по смыслу и по тексту: «Друзья мои и советчицы, как вам в те дни жилось, когда в беду опрометчиво мне попасть довелось? Сочувствовать с доброй миною не стоило вам труда. Жалельщики мои милые, как вам жилось тогда?..» Искренний, добрый человек, она всю жизнь тосковала по искренности и доброте.


Застолье в застой

Американский посол Джек Ф. Мэтлок устроил в своей московской резиденции Спасо-Хаус вечер поэзии для нас с Андреем Вознесенским и Борисом Заходером, замечательно пересказавшим по-русски сказку Алана Милна про Винни-Пуха. Мэтлок читал собственные переводы наших с Андреем стихов на английский, а мы читали оригиналы. После вечера был прием с коктейлями. Странно, но вечер прошел незамеченным для родимых бдительных скандалистов, да и в Америке никто не напал на посла за избыточное дружелюбие.

Воздух тогда был свежее, что ли. Заканчивался XX век…


Застолье в застой

Застолье в застой

Неповторимость грузинского застолья охраняется тамадой. Тамада знает, в каком порядке произносятся тосты, кому и когда предоставить слово, как не забыть никого из гостей и не разрешить выпивохам осквернить праздничный стол.

Застолье ведет мой друг Джансуг Чарквиани, знаменитый поэт, депутат, лауреат, редактор и прочая, но сейчас он прежде всего тамада. Смиренно склонясь перед его монологами, сижу в крайнем правом углу фотографии, радуясь, что я в Грузии и что такое замечательное застолье объединяет нас.

Грузинское застолье многослойно, и то, что после тостов и торжественных речей мы посетили с тамадой Джансугом Чарквиани сауну, было столь же традиционно.

А теперь, с вашего позволения, несколько шагов назад, и взгляните, как выглядело одно из первых моих вкушений традиционных грузинских яств. Осенью 1964 года мы с Джансугом Чарквиани ели только что приготовленную чурчхелу — самый традиционный грузинский деликатес — орехи, закопченные в тесте, которое замешано на виноградном соке. Считалось, что пара таких чурчхелин — достаточное пропитание для целого дня. Чурчхелу давали всадникам, уходящим в поход.

Джансуг Чарквиани умер осенью 2017 года, ему было 86 лет. Мне без него тоскливо.


Застолье в застой

Иногда возникает желание поесть и даже выпить в одиночестве, как поляки говорят, «до люстра», то есть чокнуться со своим отражением в зеркале. Почему бы и нет? Важно только быть безмерно искренним с самим собой и знать меру выпитому…


Застолье в застой

Вячеслав Малежик окончил МИИТ, институт инженеров транспорта, расположенный по соседству с домом, где я живу в Москве. Он стал знаменитым эстрадным певцом и композитором. Мы подружились не только из-за соседства, но на наших отношениях замкнулась неожиданно важная подробность моей жизни.

В семь лет я жил в оккупированном Киеве, скитаясь со стаей таких же одичавших пацанят по развалинам. Однажды ко мне подошел пожилой немецкий солдат. Понятие «пожилой» для меня в те годы было весьма неопределенным, но запомнилось, что немец был небрит. От такой встречи ничего хорошего ждать я не мог, поэтому сразу дернулся удрать, но немец придержал меня. Он меня разглядывал, и, наверное, это было не самое радостное впечатление его жизни, потому что у немца потекли слезы. Может быть, разбомбили его детей, может быть, еще что-то, но немец заплакал. Это было странно, и еще страннее было, что этот солдат сказал себе самому «Варум криг?» — «Почему война?», достал из сумки губную гармошку и подарил ее мне.

В Киеве был уже Бабий Яр, ежедневно гремели облавы и расстрелы, и встреча эта кажется мне странной до сих пор. Но губную гармошку я сберег. Когда увидел, что иногда в концертах Малежик аккомпанирует себе на такой же, подарил гармошку ему. Певец играет на ней, а мне вспомнилась такая вот странная музыка…


Застолье в застой

Застолье в застой

Когда на этом вечере, лет десять — двенадцать тому назад, нас вызвали на сцену всех вместе, Вахтанг Кикабидзе сказал мне: «Какие мы старые стали». Сейчас, увидев фотографию, я подумал, что сегодня, когда все, кто на этом снимке, стали еще старше, перешли на девятый десяток, никогда уже не удастся собрать на одной сцене всех нас — Кобзона, Кикабидзе, Виктюка и меня. Даже если кто-то этого захотел бы…


И еще одна фотография; не помню, где это случилось лет десять назад, но причина была серьезная, должно быть, что-то вроде «Голубого огонька». Слева направо сидят у стола Евгений Евтушенко, Нани Брегвадзе, а ко мне склонилась поющая Лайма Вайкуле. За прошедшие годы столько неодолимых заборов между нами нагородило жестокое время. Обидно…


Застолье в застой

Году в 1988-м в столице Шотландии Эдинбурге проходил культурный фестиваль, куда пригласили участников из России. Выставки, спектакли, общение с прессой — все было как надо. У нас с моим другом писателем Фазилем Искандером была совместная пресс-конференция, и журналисты спросили у меня, есть ли в Советской стране цензура и чего она касается. Я ответил примером: «Понимаете, если я хочу опубликовать статью об армии или госбезопасности, цензура не пропустит ее в печать, пока статью эту не завизируют в специальных структурах армии или КГБ. Таков порядок». Я не стал погружаться в суть дела, но советский официальный журналист, который вел пресс-конференцию, тут же улыбчиво дополнил, насколько он меня уважает и ценит мое мнение, но все-таки нельзя не сказать, как наш народ любит хранителей закона и порядка в стране. Наши люди попросту не позволят опубликовать клевету на своих любимцев.

Я сказал, что мне надо отдохнуть, и сошел с трибуны. Фазиль Исканднр ушел следом. Олег Ефремов, который участвовал в культурном фестивале и слушал все это, сказал: «Да ну их на фиг, объяснителей. Пойдем и выпьем за то, что без них лучше».

У него в руке уже был бокал. Мы заказали себе такие же и дружно двинули в бар.


Застолье в застой

Застолье в застой

Художник Илья Глазунов не пил спиртного. Он коренной петербуржец (в самые-рассамые советские годы он никогда не употреблял слова «Ленинград»), блокадник, не раз умиравший от голода, и когда-то чуть не погиб от вина, выпитого с голодухи. С тех пор — ни капли. Но пиры он умел устраивать знатные. Вот и сейчас в мастерской, где стены встык покрыты иконами, которые Глазунов собирал по разрушенным храмам и реставрировал за свои деньги, накрыт прекрасный стол. Во главе стола сидит французская певица Мирей Матье, которую он только что рисовал, а гости и сам хозяин — вокруг.

Кого я ни приводил к Илье в мастерскую — все немели при виде спасенных им сокровищ, как на другом снимке восхищается Мирей Матье, стоя между мной и поэтом Андреем Дементьевым.

Позже Глазунов передал спасенные им коллекции музею и все, что собрал, — восстановленному им же славному Московскому училищу ваяния и зодчества, которым руководил до последнего вздоха. Летом 2018 года во Флоренции и Венеции прошли выставки дипломных работ учеников Глазунова. Итальянцы восхищались одним из последних, по их мнению, оплотов реалистического искусства в Европе. Все живописные «измы» Глазунов отвергал, считая, что художник должен научиться рисовать, как рисовали классики, а потом уже пусть резвится. Когда он писал мой портрет, то приговаривал: «Это и Третьякову не стыдно было бы показать…»


Застолье в застой

Режиссер Роман Виктюк на полгода младше меня. Он родился в городе Львове, который был в ту пору еще польским, и крещен греко-католиком, это такой вариант православия на грани с католицизмом. Всю жизнь Роман Григорьевич существует «на грани». Окончив московский ГИТИС, он работал в Вильнюсе, Москве, Киеве, в провинциальных театрах, отстаивая свое право на творчество, которое никого не обслуживает, и решает прежде всего проблемы искусства. Сейчас он ставит спектакли по всей Европе, у него есть свой театр в Москве. Живет он в Москве на Тверской в квартире, принадлежавшей когда-то сыну Сталина Василию. Семьи у него нет. Все не так, как у всех.

Виктюк, что редкость немыслимая, является сегодня одновременно народным артистом России и Украины. Он эпатажен, но умеет быть интересным сразу для многих. Интересно разговаривать с ним, выступать, путешествовать. Мне доводилось видеть, как он прибирает к рукам любую аудиторию. Уникальный человек…


Застолье в застой

Застолье в застой

С замечательным певцом Юрием Гуляевым мы дружили много лет домами, так что многие привычки стали обычаем. Гуляев, например, никогда не садился за руль выпивши. Вот и сейчас он приехал ко мне вместе с водителем, который сидит за столом с нами и отвезет его домой после застолья.


Другой знаменитый баритон, тоже народный артист СССР, Дмитро Гнатюк вообще не пил ничего, кроме минеральной воды. В Киеве мы жили с ним в соседних подъездах и по вечерам иногда гуляли вместе, вспоминая времена актерских и всяких других возлияний.


Застолье в застой

Застолье в застой

С Евгенией Семеновной Мирошниченко я дружил почти полвека. Народная артистка СССР, лауреат всяческих премий, уникальное оперное колоратурное сопрано, она пела на всех лучших сценах, включая миланский Ла-Скала. Она умела сыграть любую роль и никогда не умела устроить собственную жизнь. Тысячу раз она при мне варила обед, потому что не умела найти помощницу, но для друзей становилась сама помощницей в беде и радости. Женя Мирошниченко хоронила моего старшего сына и первая пришла в акушерскую клинику, когда родился другой мой сын.

Когда она недавно умерла, мой мир намного уменьшился…

После того как меня перевели работать в «Огонек», в моей бывшей киевской квартире поселился народный артист СССР и, несмотря ни на какие звания, прекрасный актер и добрый человек Богдан Ступка. Он меня вполне искренне благодарил за то, что звал «прекрасной аурой» доставшегося ему жилья. Когда встречались, в застольях, он всегда предлагал выпить за это. Логично…


Застолье в застой

Сфотографировать Иосифа Кобзона в застолье с рюмкой в руке невозможно, потому что он давно уже бросил пить. Он человек великого таланта и немыслимой силы воли. Его искренне уважают и любят миллионы людей, но ему и завидуют, его ненавидят, а Кобзон преодолевает все. Репертуар его необъятен — однажды я слушал, как он замечательно спел целое отделение оперной классики…

Болеет он тяжко, лечится мужественно. Когда я начинаю с докторами капризничать, они мне иногда говорят, что, мол, у вашего друга Кобзона все намного серьезнее, а он послушен. Он верен в своих привязанностях, а непослушен в основном с желающими его унизить и подчинить.

Несколько лет назад у меня зрение совершенно разладилось — катаракты в обоих глазах. Никому не жалуясь, я молча страдал, отшучивался, мол, на свете не осталось ничего, что хочется увидеть подробно. Вдруг мне позвонили из солидной глазной клиники, сообщив, что Кобзон оплатил обе операции по замене моих мутных хрусталиков и меня сегодня, прямо сейчас, ожидает лучший хирург. От благодарностей обычно отмахивается. Знаю, что он содержит какие-то детские дома, помогает многим и надеется, что, если надо будет, ему тоже пособят. Но на всякий случай Иосиф купил для себя и семьи участок на еврейском кладбище, чтобы потом близким не надо было никого ни о чем просить (И. Д. Кобзон скончался 30 августа 2018 г. — Ред.).


Застолье в застой

Застолье в застой

Мы выпили с великим польским кинорежиссером Анджеем Вайдой много чашек кофе и две рюмки коньяка, но я так и не мог ответить ему на вопрос, почему новые фильмы Вайды не идут на советских экранах.

Я придумал ответ, что, мол, у нас длинная очередь, мы не видели еще и старых, вполне кассовых и идейно безвредных фильмов Чарли Чаплина и Луиса Бунюэля, Орсона Уэллса и Альфреда Хичкока, но его это не убедило. Себя я тоже не убедил…

Шли 90-е годы, мир понемногу раскрывался все шире. Знаменитый мексиканский писатель Октавио Паз пригласил в Мехико писателей и редакторов по своему выбору, в том числе меня. Шли интересные семинары, но многие гости Паза придумывали для себя собственные программы. Мы с польским иммигрантом, поэтом, лауреатом Нобелевской премии по литературе Чеславом Милошем посетили все исторические музеи Мехико, нашли и осмотрели подробно дом, в котором жил и был убит Лев Троцкий. Утомившись от впечатлений, зашли пообедать, и Милош задумчиво сказал мне: «Понимаешь, рассказали нам, как в древности здесь играли в футбол человеческими головами, как вырывали сердца у живых, как в новые времена закапывали в песок пленных, проламывали голову ледорубом. Тебе не кажется, что не все люди произошли из единого на всех корня? Я не ощущаю своего генетического родства со всеми этими сокрушителями черепов».

Вы себя никогда не спрашивали, анализируя повороты истории, почему люди такие разные?


Застолье в застой

Застолье в застой

Михаил Задорнов до конца жизни пытался докопаться до истины. Вроде бы развлекая людей с эстрады, он в то же время на полном серьезе пытался понять не только соотношения нашей и американской цивилизаций, но и хотел разобраться в особенностях цивилизации славянской, составлял словари нашей древней речи. Так, до самого конца жизни существуя в нескольких ипостасях, он был исследователем и сатириком, но постоянно — интересным и требовательным собеседником. С ним было интересно.

С Александром Розенбаумом мы подружились еще и потому, что он получил медицинское образование и поработал врачом. Нам было что вспомнить и легче было общаться. Медицина не только в большей степени подпускает к человеку, чем любая иная профессия, она еще учит верить друг другу.


Застолье в застой

Не знаю, что именно нас с Михаилом Жванецким впервые сблизило, но еще в 80-х годах мы друг друга зауважали. Встречались от случая к случаю, но всегда радостно. Эта фотография сделано случайным свидетелем нашего взаимного узнавания у ресторана напротив киевского дворца «Украина». Вот просто так шли и увидели друг друга. Случайно рядом был ресторан. Случайно зашли туда и, как сейчас помню, взяли по борщу, по котлете с гречневой кашей и пол-литра водки. Все съели и выпили. По возвращении в Москву Михаил Жванецкий со всей солидностью, приличествующей классику, немедленно подарил мне свое шеститомное собрание сочинений. Оглядываемся на улицах в ожидании новой встречи.


Застолье в застой

Застолье в застой

Куда прежде всего идут люди в Одессе? В порт и на Приморский бульвар. Жюри первого одесского фестиваля современного кино под названием «Золотой Дюк» пошло по этому же маршруту. Затем мы посетили портовый бар и под впечатлением выпитого сфотографировались в полном составе (кроме Эльдара Рязанова, который был чем-то занят). Нам портовый фотограф выдал по моряцкой фуражке, а Мише Жванецкому еще и трубку, как морскому волку. В первом ряду сидят Жванецкий и французский кинокритик, чью фамилию я забыл. Во втором стоят Никита Богословский, Станислав Говорухин, Илья Глазунов и я. Наше жюри, проведя первое застольное заседание, приготовилось начать просмотр конкурсных фильмов.

На дне рождения у Ирины Дерюгиной, которая пару десятилетий назад была идеалом и чемпионом всего, чего можно, в художественной гимнастике, я между тостами подумал о преходящести земной славы, об Алине Кабаевой, сменившей Ирину Дерюгину, а затем и о сменщицах Кабаевой. Мы сфотографировались с Ириной и ее мамой, знаменитым тренером советской сборной Альбиной Николаевной Дерюгиной, пожелав друг другу не забывать ни о чем прекрасном, что произошло в наших и окружающих нас жизнях.


Застолье в застой

Застолье в застой

Накануне моего дня рождения я совершил очередную глупость, когда полез разнимать дерущихся собак и моя собственная овчарка тяпнула меня за голову. Пес мой извинялся после этого всю оставшуюся ему жизнь, а я праздновал свой день в кепке, потому что пораненную голову страшно было показывать. «Ничего, — сказал Борис Олийнык. — Нас всегда одни и те же собаки кусали за головы. Выпьем за то, что мы оказались сильнее».

Выпить с Иваном Драчом и Борисом Олийныком, сверстниками, с которыми мы вместе пришли в литературу, вместе получали свои выговоры и премии, надо было непременно. Что я и сделал. Как бы ни складывались наши жизни, они соединены навсегда — особенно теперь, когда нет уже в живых Ивана с Борисом.


Застолье в застой

Перед Виталием Кличко я обнажил свою покусанную голову. Мы дружны много лет, я гостил у братьев в Гамбурге, мы обедали в московских и киевских ресторанах, у меня на даче и не раз преломляли хлеб за порядочность, соединявшую достойных людей во все времена. Виталий Кличко перестал царствовать на ринге, стал киевским мэром, но я пожелал им с братом выигрывать все бои и в дальнейшем.

Иначе — зачем подниматься на ринг?


Застолье в застой

Застолье в застой

Перед Новым, 1991 годом Павел Глоба принес мне гороскоп для публикации в журнале. Он предлагал объявить нашим читателям, что в 1991 году Горбачев будет отстранен от власти, в стране начнутся большие перемены и (это он сообщил мне лично, не для печати) мне лучше на время уехать куда-нибудь подальше на год или около этого, чтобы не попасть под паровые катки общественных перемен.

Глобу я отругал, гороскоп публиковать запретил, но все сбылось точно по предсказаниям. До сих пор не понимаю, каким образом Алан Чумак по телефону снял приступ радикулита у моей родственницы, как Джуна Давиташвили купировала у меня приступ головной боли, а Кашпировский мог обезболивать полостные операции по телевидению.

В мире должны быть непонятные вещи, и я всегда уважал это. Если что-нибудь меняется к лучшему, я радуюсь такому событию, даже ничего не понимая. Столько на свете необъяснимого зла, что непонятое добро должно утешать и обнадеживать.


Застолье в застой

По какому поводу я тогда оказался в южном американском штате Теннесси, вспомнить не могу, но помню, что там в это время происходил фестиваль местных самогонщиков. Все они гнали виски по собственным рецептам, предлагая желающим попробовать продукт и оценить его в баллах. Самогонщики соревновались одержимо, и я не мог не поделился с двумя из них рецептом отечественной табуретовки, который был выслушан весьма уважительно.

Опыт проведения таких соревнований я был бы рад распространить дома, но не сложилось…


Застолье в застой

С преподобным Джесси Джексоном я познакомился в Вашингтоне на инаугурации Буша-старшего, избранного 41-м президентом США 8 ноября 1988 года. Чикагская газета предложила мне написать о событии и оформила все нужные бумаги. Я поприсутствовал и написал, они остались довольны.

Тогда же я познакомился с преподобным Джесси Джексоном, который недавно участвовал в предвыборной гонке, оказался только вторым по популярности в своей Демократической партии и выборы проиграл.

Но репутация соратника Мартина Лютера Кинга была у Джексона несокрушима — он поучаствовал в первых алабамских протестах и был с Кингом до дня, когда того застрелили, а затем организовал новые походы и митинги, проповедовал о расовом равноправии в своих церквах. Он считал, что нет на свете такой боли, которую он лично не должен бы утолить.

Джексон нашел меня со словами о том, что 7 декабря, только что, произошло землетрясение в Спитаке, город уничтожен и он готов ехать в Армению немедленно, уже собрал лекарства и деньги. Он готов лететь в Спитак хоть сию минуту.

Мы пообедали вместе, поговорив о разнице между добрыми намерениями и их воплощением в жизнь. К стыду своему, я только позже понял, насколько Джесси Джексон был серьезен и как я отупел в болтовне о благих делах, насколько отвык от людей, взаправду поспешающих делать добро.

Это был хороший урок, потому что через несколько дней после моего возвращения в Москву туда прилетел преподобный Джесси Джексон со своими благотворительными грузами. У него был заказан борт на Спитак. Он зашел ко мне в редакцию и, не теряя времени, немедленно полетел в страдающую Армению.

Насколько знаю, он до сих пор так живет, поучительно будоража Америку и окружающий мир.


Застолье в застой

Мэром города Атланта, того самого, откуда Мартин Лютер Кинг начинал свои марши за расовое равноправие, стал друг и соратник Кинга Эндрю Янг.

Он первый чернокожий, поднявшийся так высоко в американской политической иерархии. Позже он стал послом Соединенных Штатов в ООН.

Я сказал Янгу, что мельком встретился с Кингом незадолго до его гибели, в 1967 году, когда он вел протестный антирасистский марш в Чикаго. Мы встретились в штабе у демонстрантов и в ответ на банальности, которые я начал изрекать, и мои восторги о борьбе против расизма Кинг спросил, есть ли у меня сын. Я сказал, что есть. «И если он тебе скажет, что хочет жениться на чернокожей девушке, что ты ответишь ему?» — «Well…» — ответил я ничего не значащим междометием, нечто вроде «Дайте подумать». Кинг не захотел больше со мной беседовать, отставил свой стаканчик с кофе и ушел. «Похоже на него, — сказал мне Эндрю Янг. — Он считал, что расизм уже въелся людям в подсознание, и надо вышибать его оттуда. Он не любил, когда задумывались там, где, он считал, следовало ответить мгновенно». — «Но теперь Кинг победил!» — сказал я. «Хочется верить», — улыбнулся в ответ Янг.


Застолье в застой

Застолье в застой

Обед с президентом США Роналдом Рейганом случился в другой раз. Сейчас никаких застолий не было, да и обстоятельства после интервью в Белом доме к застольной беседе не располагали, но я решился: «Господин Рейган, разрешите задать вам личный вопрос. Вы стали президентом своей страны, вы богаты, вы стали кинозвездой, в общем — вам удалось осуществить все американские мечты. Вы счастливы?» Рейган на минутку задумался, пошевелил губами и ответил: «Понимаете, я никогда не ломал себя. Всего, чего я достиг, я добивался, оставаясь самим собой, таким, как я есть. Это самое главное — не сломаться на пути к цели. Мне удалось…»

Премьер министр Великобритании Маргарет Тэтчер назначила встречу в резиденции на Даунинг-стрит, 10 рано, часов в девять утра. «При таком напряженном графике вам, должно быть, и позавтракать некогда», — сказал я после приветствия. «Ни в коем случае, — ответила Тэтчер. — Я завтракаю всегда традиционно: таблеткой витаминов и чашкой кофе. Это занимает немного времени».

Дальше все было согласно схеме, заранее объявленной мне помощницей британского премьера. «Не настаивайте на своих вопросах, потому что госпожа Тэтчер, как правило, традиционно говорит только то, что она намерена сказать в данный момент. Обычно она не дает интервью в привычном понимании, а делает заявления». Так все и было. Маргарет Тэтчер традиционно сказала то, что намеревалась довести до сведения человечества, и я поблагодарил ее за это от всей души. После чего, согласно традиции, меня угостили чаем.


Застолье в застой

Шейх Джабер аль-Ахмед-ас-Сабах являлся тринадцатым представителем династии, правящей в Кувейте уже 245 лет. Мы встретились в его дворце ранним утром — это естественно, потому что часов с одиннадцати начинается в Кувейте сиеста, никто не работает, все жмутся к кондиционерам — в пустыне жара немыслимая. Кувейтский шейх, ну точно как эмиры и другие Гарун ар-Рашиды из восточных сказок, выходит из дворца часа в четыре утра и, стараясь быть неузнанным (во что мне плохо верится, но такова древняя традиция), посещает базары, слушает, о чем там рассуждают его подданные, знакомится с ценами и возвращается в дворцовый уют.

Для граждан Кувейта есть немало гарантированных законом социальных удобств, чужих здесь не жалуют, палестинцев и иракцев, которые всячески норовят просочиться во владения шейха, фильтруют, как только могут.

Мы поговорили с эмиром о ценах на нефть, о том, как по ночам в пустыне торгуют контрабандным алкоголем, который правоверным пить не полагается. Я не выдал, конечно, эмиру его чиновника, который, встретив меня в аэропорту, спросил, не привез ли я собой водки, и огорчился, узнав, что — не привез.

Мы выпили крепкого ароматного кофе из маленьких чашечек, и я ушел в гостиницу прятаться от жары. Сервиз, из которого мы пили кофе, мне позже подарили на память от имени шейха Джабера аль-Ахмеда-ас-Сабаха.


Застолье в застой

В конце XX века Алекс Хейли стал одним из самых известных американских прозаиков. Его роман Roots, «Корни», переиздавался несколько раз, по нему сняли популярнейший сериал.

Задуман роман блестяще. Хейли несколько лет рылся в документах, выясняя, как его африканские предки попали в Америку. Он узнал все маршруты рабовладельцев и докопался даже до названия корабля, в трюме которого перевезли за тридевять земель его предков. Он узнал, где они работали, кто из его родни полег на хлопковых плантациях Алабамы. Затем проследил свой собственный путь, выяснил, какой ценой его предки выбивались в люди в течение нескольких столетий. А после этого писатель отправился в Либерию и нашел отправную точку своего рода. Ему трудно было говорить с людьми, у которых была одна с ним генетика, но совершенно иное мышление. Но он счастлив, что сумел обсудить с ними все, что хотел.

Вот такому исследованию посвятил Алекс Хейли несколько лет своей жизни и никогда не пожалел об этом. Он уверен, что каждый человек должен узнать свои корни.

Мы пили кофе и кукурузное виски у камина, обсуждая единственную тему — о путях на свободу из рабства и в обратном направлении. Одну из главнейших на свете тем.


Застолье в застой

Застолье в застой

Меня потрясло корейское жизнелюбие и то, как они сумели за недолгое время из японской колонии, из полурабского состояния подняться до статуса мощной державы с одними из лучших в мире электроникой и автомобилестроением.

Традиции приема гостей здесь тоже удивительны. Однажды, когда в шумном Сеуле проходил конгресс международного ПЕН-клуба, мы с Евтушенко погрузились в пучину этих самых традиций.

Нас потчевали немыслимыми яствами. Еда на множестве тарелочек была переперчена так, что даже ее цвет не разрешал забыть, почему большинство блюд оранжево. Это все от перца, главной и, по-моему, единственной специи, участвующей, кажется, и в десертах. Не знаю, ел ли я собачатину — предупреждали меня, что есть собак запретили, но для уважаемых гостей делают исключение. Впрочем, если и ел, то не понял, какого собачатина вкуса, из-за того же перца. Гарнир, как везде в Азии, — рис, из риса же алкоголь.

Но как красиво это сервировалось, какие девушки в национальных корейских сарафанах сидели возле нас с Евгением, как они наливали нам рисовой водки и чистили для нас красных креветок в оранжевой перечной упаковке!

Но самое острое блюдо хозяева приберегли для десерта. Нам с Евтушенко сказали, что девушки входят, так сказать, в меню и находятся в нашем распоряжении до утра. Все оплачено.

До сих пор стыдно, до чего мы оказались не готовы к широте корейского гостеприимства. Так и не приняли кореянок. Сослались на усталость, еще не помню на что, спрятались в номерах и слушали, как позвякивают наши телефоны, потому что девушки — их оплатили ведь до утра — скучали в креслах гостиничного вестибюля, время от времени напоминая нам о себе.


Застолье в застой


предыдущая глава | Застолье в застой | Верхний слой