home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

– Я не убивал!

– А кто убивал?

– А я откуда знаю?!

– Где был во время убийства?

– У кореша! Дома!

– А откуда ты знаешь, когда именно было убийство, если ты не убивал?

– Так все знают! Писали в газетах и по ящику говорили!

И вот такая чушь два часа. Два битых часа! Я смотрел на подозреваемого и медленно, но верно впадал в ступор. Так можно просидеть и три, и пять часов. Но и это ничего не даст! И что тогда делать? Бить его? Честно сказать – не могу. Одно дело – долбить гопников, которых я ненавижу лютой ненавистью, и другое дело…

Хм… а что есть другого-то? Почему – другого? Задумался. Почему этот уголовник, на котором клеймо ставить негде, не вызывает у меня такой шипучей ненависти, как шпана из Заводского района? Что я такого мог узнать о нем, чтобы отнестись совсем по-другому? Тот факт, что именно жена его и посадила? Так это, наоборот, ему в минус! Великолепный мотив для убийства!

– Хорошо, ты не убивал. И говоришь, что любил бывшую жену. Тогда помоги найти настоящего убийцу! Разве ты не хочешь его найти?

Мужчина вздохнул и посмотрел на меня усталым, пустым взглядом бесцветных глаз. Пожал плечами, чуть усмехнулся:

– Начальник, тебе же это не надо. Тебе нужно закрыть дело, и я понимаю, что подхожу тебе лучше всех. Жена когда-то сдала меня ментам, и вот я вышел и убил. Отомстил типа. Зачем тебе искать настоящего убийцу? Сейчас ты вот сидишь и думаешь: а что с ним делать? Может, ему почки опустить, чтобы ссал кровью! Или попробовать взять на доверие, мол, поговорю с ним по душам, он расплачется и покается? А то, может, сунуть его в пресс-хату, и пусть с ним займутся как следует! Он не выдержит и напишет все что нужно! Напишу, чего уж… продержусь сколько могу и напишу. А на суде откажусь. И нет у тебя на меня ничего, кроме мотива. Ножа нет, крови нет, ничего нет! Тебе сейчас меня или пытать, пока я не сдамся, или отпускать. И лучше – отпустить. Я хоть и уголовник, но у меня тоже есть права. И тебе мало не покажется, если ты начнешь меня пытать. Я ведь не баклан какой-то, ты же знаешь. Надолго ты меня на закроешь. Самое большее – на три дня. Сделаешь обыск, но ничего не найдешь, потому нет у меня ничего. Не виноват я! Понимаешь? Я правда не виноват! Вот и все.

Я молчал. Что еще сказать? Точно он все расписал. Абсолютно точно. Тупик! Это полный тупик! Все с начала?

– Хорошо. Давай просто поговорим…

– Как два друга, да? – мужчина криво усмехнулся. – По душам?

– По душам, – сухо парировал я. – Именно что по душам. Хочешь найти убийц – поможешь. Итак, что сам думаешь, кто ее убил? Ну, чисто, так… как близкий человек, – кто? Давай порассуждаем вместе. Я – как опер, ты – как ее бывший муж. Кому было выгодно ее убить?

– Выгодно? – мужчина помотал головой. – Да никому. Мне? Кроме мести, никаких мотивов. А если бы ты спросил людей обо мне, то знал бы – я никогда ничего не делаю просто так, от дури. И бабе мстить не буду. Да, отжала у меня квартиру. Ну и черт с ней! Я больше заработаю. Сейчас время такое… веселое. Пусть живет дочка! Моя же кровь, чего уж там. А Танька… да бог ей судья. Я виноват перед ней. Силой взял, замуж за себя заставил пойти. Так чего я должен был от нее ждать? Хорошо, хоть дочку против меня не настроила…

– Дочь взрослая?

– Ага. Внук скоро будет! Или внучка, – мужчина улыбнулся, и его жесткое, хищное лицо вдруг будто осветилось изнутри. – Живут с зятем. Я иногда с ними общаюсь. Денег даже подкидываю.

– А откуда деньги? – не выдержал я. – Ты же не так давно вышел?

– Достаточно давно, – поднял бровь мужчина. – Откуда деньги? Из тумбочки! Откуда в тумбочке берутся? Я их туда кладу! Начальник, ну зачем глупые вопросы задавать? Я же не спрашиваю, какие у тебя заработки! Одно скажу – инкассаторов не граблю! Хватит уже грабежей. Времена веселые пришли! Деньги сами по себе с неба падают! Только руки подставляй! В общем, так. Думаю, что это была случайность. Танюха не в том месте, не в то время оказалась, и никак иначе. Или в карты проиграли, или просто сумасшедший какой-то, маньяк. Пырнул и убежал. Сам знаешь, сколько дураков сейчас по улицам ходит. А мне незачем ее трогать. Я даже предлагал ей сойтись – я дом строю за городом, большой дом! Дела идут нормально. А Танька еще вполне себе в теле была, даже после родов не испортилась. Она вообще красивая была, моя Танька! – он вздохнул. – Убил бы мразей, что ее пырнули! Лично бы задавил!

– А как так вышло, что она сдала? Если такая безобидная? Неужели взяла и так вот просто – сдала мужа?

– Так говорю же, что силой ее взял. А когда забеременела, предложил пожениться. Любовь-то у нас была, но только моя. Она меня только терпела. Когда мы взяли кассу… в общем, пришлось завалить инкассаторов. Они начали стрелять, пришлось и мне… В общем, Танька услышала, как я с корешами базарил… дурак! И сказала, что терпеть меня не будет. И сдала. Вначале я ее ненавидел, мечтал – выйду, накажу. А потом… потом ее понял. И простил. Глупо, да, но я ее простил. Знаю, что одна она не была, знаю, что мужики у нее были… так что теперь? Пятнадцать лет – это срок! Что ей, похоронить себя? И развелась со мной – правильно сделала. В общем, не за что мне ее винить.

Я смотрел на подозреваемого и медленно, но верно впадал в тоску. Да, это тебе не гопников «потрошить», участковый Каргин! Вернее, опер Каргин. Увы, до сих пор себя ощущаю не опером, а участковым. Первое время странно было – я в отделе и на мне нет формы! Да и в плане отношения «клиентов» – привык, что встречали меня по одежке. То бишь по форме. А теперь надо махать красной книжечкой, иначе и в морду могут попробовать заехать. И пробуют.

Оформив показания подозреваемого протоколом, отвел его в камеру. Затем взял этот самый протокол и, поднявшись наверх, постучал в кабинет Татаринова.

– Войдите! – услышал я, чуть улыбнулся и аккуратно просочился внутрь.

Татаринов что-то писал, взглянул на меня быстрым взглядом, кивнул на стул возле длинного совещательного стола:

– Присаживайся. Хочешь похвастаться раскрытием? Или поплакать, что ничего не получается? Что не колется злодей?

– Откуда знаете? – оторопело вытаращился я, и Татаринов довольно ухмыльнулся:

– Ты первый, что ли? Тут или раскололся, или нет. Это тебе не гопников колоть! Кстати, с гопниками – ты молодец. Раскрутил по полной! Они и еще несколько эпизодов сдали. Мрази еще те. Следак теперь их крутит. Ну, что по задержанному, помощь нужна? Или сам справишься?

– Мне кажется, он не виноват… чую – не виноват!

– Чует он! – скривился Татаринов. – Чуют знаешь что? В жопе? А остальное все ощущают! И не кривись так! Интеллигенция! Ладно, пусть посидит пока, а ты на него копай. Копай, копай! Где он сейчас, что делает, чем занимается!

– В носу ковыряет, товарищ полковник, – мрачно парировал я, – сидючи в КПЗ.

– Ты мне еще поюмори! Петросян! – хмыкнул Татаринов. – Завтра дежуришь, не забыл? Не дежурил еще по городу? Ну вот и поработаешь с подозреваемым. Что у тебя там, протокол допроса? Дай-ка сюда…

Татаринов углубился в чтение и минуты через три бросил протокол на стол:

– Туфта! Все – туфта! Проехал тебе по ушам, и все! Но ты все-таки молодец, сработал. Самойлов сколько времени продержал дело и не удосужился проверить! А ведь в первую очередь надо было бывшего муженька крутить!

– Зачем тогда Самойлову дело дали? – не выдержал я. – Если он такой… хм… придурок!

– Ну что-то он должен делать, в конце-то концов? – вздохнул Татаринов. – Так-то, если его направлять куда надо, держать в ежовых рукавицах, он сделает все что нужно. Хм… а чего я тебе это рассказываю? Ты своими делами займись! У нас тут войны бандитские! Трупы горами, а вы сопли жуете! Почему я все время должен вас направлять? На путь истинный наставлять? Иди, работай и помни – у тебя три дня, чтобы расколоть этого кадра. Уж поверь, это его рук дело, точно! А что он тебе втирал – туфта! Иди, Каргин. И… будь поосторожней.

Уже когда вышел из кабинета, вдруг задумался – чего это вдруг Татаринов озаботился моей безопасностью? К чему это: «Будь поосторожней»?

Вообще не понимаю, что происходит. Будто плаваю между небом и землей, летаю, как мячик. Не принадлежу себе. Скачу от ракетки к ракетке и думаю, что свободен в своих поступках.

Из отдела поехал в офис. Служба службой, а тренировки запускать не надо! В конце концов, я не киношный мент, который нигде и никакими единоборствами не занимается, но валит всех так, будто он не мент от сохи, а настоящий Брюс Ли. Я вот, чтобы гарантированно валить людей, год занимался минимум три часа в день! Да еще и уколы какие-то мерзкие колол, от которых задница болит, будто ее ножом истыкали! Да и то – не знаю, смогу ли сладить с тем же Сазоновым, который, похоже, всю жизнь свою посвятил этому самому делу.

Ребят в офисе еще не было – кроме Косого, который отсыпался в углу, удобно устроившись на новеньком, только что из магазина, диване. Недавно купили, до тех пор приходилось спать прямо на матрасе, брошенном на пол. Зачем спать здесь, а не дома? А почему бы и нет? Потренировался, да и решил отдохнуть. Ничего такого страшного. Только девок я запретил им приводить, чем Янек был очень недоволен, однако высказывать недовольство не стал. Все-таки я командир, а он подчиненный.

Кроме Косого в офисе находился и финансовый директор, который, увидев начальника, встрепенулся и начал пространно рассказывать мне о последних финансовых новостях, вводя в курс дела. Я слушал его вполуха, думая о своем, и только когда бухгалтер назвал сумму, причитающуюся мне к получению, встрепенулся:

– Сколько?! Ох ты ж, черт… откуда столько?

– Ребята прошлись по точкам парковских, теперь те работают на нас. Вот у меня отмечено! И ночной клуб, и магазины, и еще куча предприятий.

– А откуда узнали, что эти точки парковских?

– Шли подряд! По всем! – вдруг откликнулся сонным голосом Косой. – Как узнавали, что мы от Самурая, тут же сдавались. Оброк собрали, принесли. Потом Семеныча на них напустим, пусть проверит финансы. Командир, а чего мы правда не сделаем охранную фирму? Мы бы только тут и работали! На кой нам эта ментовка? И все было бы чики-пуки, все при деньгах и все законно! И вот еще что. Зачем нам геморрой с процентами от прибыли? Назначать сумму, и все! Как думаешь?

– Правильно говорит Шура! – вмешался Шварценфельд. – Хлопот много, а толку мало! Понимаете, Андрей… я по бумагам-то все могу рассчитать. Так кто теперь по бумагам работает? Это порочный метод – определять прибыль предприятия по бумагам. Хотя и на глазок ничего сказать нельзя. Тут нужна финансовая разведка. Но и она не даст полного результата. Честно скажу, я не знаю, как тут поступить. Знаю только, что сейчас нам недоплачивают как минимум процентов пятьдесят, а то и больше. Чую!

Нос Шварценфельда зашевелился, будто он и вправду ухватил ветерок, несущий запах денег, а я с досадой подумал о том, что, по большому счету, мне неинтересно, сколько я зарабатываю и буду зарабатывать. В могилу денег не унесешь! Но тут другое дело – мои люди. Их-то я привлек! Они-то должны жить! Это моя война, а им жить дальше! И деньги им нужны, это точно.

– Лев Семеныч! – после недолгого молчания начал я. – Найдите юриста. Пусть оформит документы. И как можно быстрее. Вы оба правы, надо оформлять все официально, иначе влипнем. Только вот как обойти закон о милиции? В нем четко прописано, что менты не имеют права заниматься приработком на стороне. Как только просекут, что я зарегистрировал предприятие, меня тут же уволят.

– А вы так сильно держитесь за свою службу? – Шварценфельд саркастически усмехнулся. – Только за сегодня вы получите столько, что это сравнимо с вашим жалованьем за… сколько лет? Зачем вам эти красные корочки? Эта книжечка? Вы и без нее решаете все что захотите! Деньги все решают, уважаемый директор. Деньги! И надо ковать их, пока есть возможность! У вас имеется коллектив, у вас есть гениальный финансовый директор, есть те, кто хочет, просто-таки мечтает отдать вам деньги! Зачем вам милиция?

Честно сказать, я не нашелся, что сказать. И правда – зачем? По инерции? Отнимает у меня время, которое я мог бы потратить более продуктивно. И, кстати, случись что со мной, что будет с ребятами? Нужно сделать так, чтобы те, кого я приручил, не пострадали после моего исчезновения. Глупо как-то звучит – «исчезновения». Но как еще назвать? Не хочется говорить: «когда я сдохну!» Неприятно как-то звучит. Пессимистичненько.

Возник еще один вопрос: куда мне девать деньги? Нет, речь не о том, куда их потратить, а где хранить наличку? Предприятие хранит деньги на счетах. А где их держать частному лицу? В Сбербанке? Доллары? Не смешите мои тапочки! Сбербанку вообще нельзя верить, впрочем, как и другим банкам. Кинут – на раз! Было уже, знаем.

Можно дома хранить, да. Или в землю закапывать. Но если ты каждый день – или через день – будешь приносить в Сбербанк крупные суммы денег, то, во-первых, наведут грабителей. Во-вторых, заинтересуются те, кому интересоваться не нужно. Например, УСБ. Мент, который регулярно кладет деньги на свой счет, – отличная мишень!

Можно купить недвижимость – тоже выход, кстати. Можно сдавать квартиры. Опять же, квартиры со временем только дорожают. Хорошее вложение средств. Хотя наличные нужно всегда иметь под рукой, это закон. Без наличных у нас ничего не делается.

И, кстати, можно деньги и в другое дело пустить. Магазин открыть. Или тот же ночной клуб! Почему бы и нет? С девками ночной клуб! Стриптиз, выпивка – все как полагается. Только без наркоты, к черту наркоту! Наркоманов и наркоторговцев надо убивать! Вот девки – это хорошо. Это правильно. Это от природы. Наркота – нет!

Почему-то вспомнилась Нюся. Я сам не знаю, почему дал ей денег. И почему вообще о ней обеспокоился. Кто она мне? И на кой черт она мне? Ну да, красивая девка. Но мало ли их, красивых девок? Наркоша! А я ведь терпеть не могу наркош! Шлюха. Нет, у меня ненависти и презрения к профессиональным шлюхам не имеется. Я к ним просто равнодушен. Есть они и есть. И пусть будут! Лучше они, чем гомики.

Опять же, я никогда не испытывал желания топтать гомиков и всех на них похожих. Занимаешься ты своим грязным содомитским делом, да и черт с тобой! Только не завлекай! И детей не трогай – отрежу член и в глотку засуну! А в остальном – мне плевать, что вы там творите за закрытыми дверями. Извращенцы поганые.

Нюся. Что с ней? Вернее, что с ней и со мной? На кой черт она мне? Спасти ее? Зачем? Ну вот зачем мне ее спасать? За красивые глазки? За шикарную фигуру? За крепкую грудь и стройные ноги? Этого недостаточно, чтобы я потратил свое время и подверг опасности свое дело.

Но вот, черт подери, запала она в душу, и все тут! Нет, не любовь, какая, к черту, любовь? Уличная шлюха! Не смешите меня! Чтобы я полюбил уличную давалку? Тьфу!

А может, у меня, как у студента из купринской «Ямы», проснулось желание спасти падшую девицу? Эдакий русский синдром – нам только дай кого-нибудь спасти! Национальный комплекс – «спаситель мира». Вечно закрываем грудью амбразуры, спасая мир от фашистской чумы и от произвола капиталистов.

А может, и не надо искать оправдание? Перед кем мне оправдываться? Перед собой, перед людьми? На людей мне, по большому счету, плевать, мало ли что они обо мне думают. Пошли они!.. Главное, чтобы не мешали. А я свободный человек, и если хочу что-то сделать – кто мне может запретить? Конечно, как якобы сказал Маркс: «Свобода – это осознанная необходимость», но тем и отличается свободный человек от раба, что он может делать то, что не может раб. А конкретно – послать нахрен все необходимости и делать то, что хочет! Просто по своей прихоти, не задумываясь, зачем это нужно!

Вообще-то даже странно ощущать себя хозяином. Нет, даже так: Хозяином. У меня свое предприятие, которое приносит деньги, очень серьезные деньги! И будет приносить еще! Больше, гораздо больше! Я уже и забыл, как это – жить от зарплаты до зарплаты. Другие проблемы настали – как уберечь заработанное. Как там сказано в Писании? «Не скрывайте себе сокровищ на земли, идеже червь и тля тли, и идеже татие подкапывают и крадут». Подкапывают, падлы, точно. И крадут, мрази!

Смешно. Именно тогда, когда мне деньги, по большому счету, и не нужны, они посыпались на меня как из рога изобилия. Дьявольщина какая-то. Ха! Может, это именно потому, что я теперь служу дьяволу? Тьфу! Какому, к черту, дьяволу?! Я что – злодей?!

Хм… если убиваю людей – разве не злодей? Но ведь я делаю это ради доброго дела! Только ради Добра! Но убиваю. Впрочем, а разве те же крестоносцы не убивали во имя Христа? Хотя вот тут большой вопрос. Нет, лучше об этом вообще не думать. Не думать, и все тут!

Из офиса отправился в свою квартиру. А где еще хранить деньги? Окна – в решетках, дверь стальная, мощная, с двумя сейфовыми замками. Настоящая банковская ячейка! Не так уж и много сейчас в ней денег, несколько сотен тысяч баксов, ну и в рублях некоторая сумма (приличная сумма, ей-ей! О такой даже мечтать не мог!), но для многих людей это – запредельные деньги. За них они сделают все что угодно.

Кстати, это не все деньги, что у меня есть. Столько же лежит у Сазонова. Не рискнул я класть на сберкнижку, и все-таки, наверное, зря. Какая теперь разница – есть у милиционера деньги или нет? Это в советское время, чтобы купить автомобиль, милиционер должен был писать рапорт на имя генерала, начальника УВД, мол, «хочу купить автомобиль, прошу разрешить. Деньги на приобретение…», и рассказываешь, где взял деньги. Теперь все по-другому. Теперь – возле УВД куча дорогих машин, и никому не интересно, где ты взял деньги на приобретение. Изменилось все, ох, как изменилось! И не в лучшую сторону, это точно. Другой стала Система.

Сазонов был дома. Впрочем, как и всегда. Не помню случая, чтобы я приехал, а его не было. Как он общается со своими контактами, как на них выходит – для меня загадка. Сотового телефона я у него не видел. Да и кто доверит эфиру важные тайны? Только не такой тип, как Сазонов.

Сегодня он был добр и даже благостен. Встретил меня своими обычными пирогами – как будто ждал, что я вот-вот появлюсь. Расспросил о том, что со мной происходило. Я рассказал, умолчав о ненужных подробностях, вроде моей разборки в хинкальной. Сазонову это ни к чему, а мне было как-то даже неудобно рассказывать о том, как встрял в мелкий «бытовой» конфликт. Да еще и ради кого? Уличной девки, не стоящей и доброго слова! Ради смазливой шлюшки!

Черт! Да что у меня мысли все время возвращаются к этой девке?! Спаситель нашелся, черт подери! Добрый самаритянин!

Уже когда мы пили чай со сладкими пирожками с яблоками, я неожиданно для себя решился:

– Василий Петрович… вы же разбираетесь в лечении… Хм… ну… в нестандартном лечении.

Сазонов слегка поднял брови.

– Скажите, наркомана можно вылечить? Можно сделать так, чтобы у него полностью пропала тяга к наркотикам?

Сазонов нахмурился, его губы сжались в тонкую полоску. Лицо – и так каменное, безмятежное, как у изваяния Будды, сделалось буквально гранитным. Он был явно недоволен. И зол.

– Рассказывай! – приказал он, вперившись в меня взглядом-шпагой. – С кем связался? Что за наркоман? Или… наркоманка?

Я рассказал ему. Прямой вопрос – прямой ответ. Такая у нас договоренность. А я всегда выполняю свои обязательства и тем горжусь. На меня можно положиться, на мое слово. И это знают все. И я не намерен скрывать что-то от Сазонова, если он спросил впрямую. Вот если бы не спросил…

После моего рассказа он задал еще несколько уточняющих вопросов и бесстрастно констатировал:

– Идиот. Ты – идиот! Чтобы связаться с уличной девкой, да еще и наркоманкой, патологически лживой, продажной, да еще и назвать ей свой позывной, – надо быть полнейшим идиотом! Не ожидал от тебя такой глупости.

– Так я спросил – ее можно вылечить? – я разозлился и на Сазонова, и на себя.

– Ее надо пристрелить, а не лечить! – отрезал Сазонов. – Ее могила исправит! Женщины устойчивее к алкоголю и наркотикам, но они практически не поддаются лечению! Понимаешь? Алкоголичек и наркоманок меньше, чем мужчин – алкоголиков и наркоманов – в разы! На порядки! Но они практически не вылечиваются. Что у тебя за комплекс самаритянина такой возник? Сам только едва-едва вылечился от алкоголизма, и вдруг понадобилось спасать шлюху?! Ох, дура-ак… Тебе нужно свернуть ей башку. Она подставит – и тебя, и меня!

– Нет! – внутри у меня все заледенело, будто выпил поллитровку жидкого азота. Казалось, дыхну, и у меня изо рта вылетит облачко пара. Морозко, да и только!

– Ты должен. Иначе поставишь под удар твое дело! Наше дело!

– Если я это сделаю, чем буду отличаться от тех, кого хочу убрать? Она мне ничего не сделала! Она вообще никому ничего не сделала! Она просто оказалась не нужна этому миру и живет так, как может!

– Пойми, если делаешь важное дело, нужно быть готовым к неприятным решениям. Например, ты на войне, в разведке и, если тебя кто-то обнаружит, поставишь под удар тысячи, а может, и десятки тысяч жизней. Представь, что лежишь в схроне, и на тебя наткнулся пастушонок со стадом. Он ничего никому не сделал, и в том числе тебе. Но ты знаешь, что если он уйдет и кому-то расскажет, то задание будет сорвано. Погибнут твои соратники. Погибнут тысячи людей! Представь весы – на одной чаше жизнь этого пастушонка, на другой – тысячи жизней хороших людей. Что ты выберешь?

– Сейчас не война! Я не буду ее убивать! Не буду, и все тут! И это не обсуждается! Я только спросил, можно ли ее вылечить, и все! Зачем вы мне всю эту чушь втираете?!

– Разве не война? – Сазонов пристально посмотрел мне в глаза. – А кто тебе сказал, что не война?

Мы замолчали. Я не смотрел на Сазонова, он не смотрел на меня. Сидели, обдуваемые весенним, уже почти летним ветерком, и не говорили ни слова. Я чувствовал, что Сазонов прав, знал, что я дурак во всю шею (как говорила моя бабушка), и это меня злило. Но что бы там ни было, убивать Нюсю я не буду. Пусть даже Сазонов считаем меня полным идиотом. Есть кое-что, некая черта, через которую я не переступлю. Баста!

Уже когда уходил (решил поехать к дочери убитой учительницы, поговорить), Сазонов мотнул головой и приказал:

– Сядь. Поговорим!

Я сел, уже в общем-то зная, о чем будет речь, и тут же расставил точки над «i»:

– Я не буду ее убивать! Вопрос закрыт!

– Ее можно вылечить. Шанс пятьдесят на пятьдесят – зависит от крепости организма и от того, насколько далеко зашло дело. Насколько наркотик вошел в систему обмена веществ ее организма. Для того чтобы начать лечение, нужно уединенное место, что-то вроде подвала, откуда не будут слышны крики. Лечение очень болезненное и опасное. Возможны изменения в психике, а в самом худшем случае – смерть. Хотя разве это худший случай? Лучше смерть, чем лежать овощем и делать под себя. Если ты готов пойти на все это, я постараюсь ее вылечить. Но не здесь. Здесь никто не должен находиться, кроме тебя. Понятно?

– А вы ее нарочно не убьете? Типа по ошибке? Или скажете, что организм не выдержал?

Сазонов мрачно и пристально посмотрел мне в лицо:

– Я держу слово. Я ее нарочно не убью. И сделаю все, чтобы вылечить. Обещаю. Готовь место. И, кстати, насчет охранного агентства – это правильная идея. Теперь тебе нет необходимости быть в милиции. Но держись за место, пока это возможно. Как только все будет готово, можно и уволиться.

– Подождите! – вдруг встрепенулся я. – Вы так ничего и не сказали, почему комиссию московскую отзывают? И как Татаринов с Семушкиным догадались, что это я в ларьке уродов положил?

– Глупые вопросы, – пожал плечами Сазонов, – сам такие вещи должен додумывать. Комиссию отозвали? А откуда ты знаешь, что ее отозвали? И если так, то почему отозвали? И насчет ларька – от кого ты все знаешь? От Семушкина? Он сказал? И про Татаринова – он? А ты уверен, что все так и есть, как он сказал? Семушкин, конечно, персонаж интересный… непростой! Может, проверяет тебя. Он тебя обвинил в том, что ты работаешь на гэбэшников? А у тебя не возникала мысль, что, может, он как раз на них и работает? А тебя проверяет! История с уничтожением банды кавказцев известная, Семушкин – опер старый, тертый, для него раскопать о твоем знакомстве с девушкой – раз плюнуть. Но ведь еще и доказать нужно. Мало ли что он там себе напридумывал! Сам прикинь – Семушкин, к примеру, взял да и пошел к начальству, мол, у меня есть подозрения, что мой коллега Каргин убил нескольких хулиганов! И что ему скажут? Ну, как ты думаешь, что ему скажут? Ведь ты прекрасно знаешь Систему!

– Никто не захочет выносить сор из избы. Если меня закроют, полетят головы или скорее – погоны начальства. Я ведь под их началом! Не поверит ему никто. Орденоносец, герой и – убийца из ларька. Не смешите мои тапочки!

– Ну вот ты и сказал. Кстати, я вполне допускаю, что Татаринов знает – от Семушкина. Они давние знакомые, вместе работают уже двадцать лет. И вроде как даже дружат. Только не спрашивай, откуда я это знаю, все равно не скажу! Птичка на хвосте принесла! И таким способом они не только тебя предупредили, но и фактически предложили свалить из отдела. В народное хозяйство, как у вас говорят! Пока тебя не прихватили. А то, что тебя в конце концов прихватят, они не сомневаются.

– А вы?

– Что – я?

– Вы – сомневаетесь, что меня прихватят?

– Нет. В конце концов прихватят. Рано или поздно. Хотя я сделал все, чтобы поздно. Я тебя научил всему, чему можно научить за год. Но ты ведь знал, на что идешь, так? Знал. И ты прекрасно представляешь, что чем дольше находишься на войне, тем больше шанс, что тебя убьют. Ты ведь не просто так решил предприятие сделать, не хочешь, чтобы твои соратники остались ни с чем? Вот только ты не думал над тем, что без тебя они пойдут вразнос? Превратятся в обыкновенную банду убийц? Подумай над этим. А еще подумай, на кой черт тебе заморачиваться с какими-то там девками! Спасать шлюх! Устраивать любовь-морковь! Ты должен сделать свое дело и отдать мне долг! И держаться в своей огневой точке максимально долгое время, вычищая пространство от всяческой дряни! Как это делает солдат с пулеметом на войне! А ты заигрался в доброго самаритянина! Жалко ему, видишь ли, стало смазливую шлюшку, увидел и тут же растаял! Ладно там, сделал свое мужское дело и дальше пошел. Нет, тебе нужно большего!

– Все равно не понимаю, как Семушкин меня так легко раскрыл!

– Он опер, Андрей. Старый, тертый, незашоренный опер. На таких, как он, все и держится. Ты еще зеленый, хотя и умный парень, а он – просто ищейка. Любого можно найти, лю-бо-го! А вот доказать… Кстати, ты нашел убийцу моей соседки? Есть версии?

– Нехорошая картина вырисовывается. Очень нехорошая! Даже говорить противно. Не хочу верить. Честно – в советское время такое вряд ли было бы возможно. Все-таки тогда ментов проверяли, был какой-то отбор.

– Я что-то такое и подозревал, – Сазонов поджал губы. – Только аккуратно. Это не гопнику по печени настучать. И, кстати, он никогда не сознается.

– Посмотрим! – я скривился, как от зубной боли. – Да, непросто будет. Даже не знаю, как подступиться. Кстати, а у вас, случайно, нет какой-нибудь гадости, чтобы вколоть, и человек все рассказал? Я читал о такой штуке, вроде как гэбэшники применяют. Или применяли. Нету?

– Нету! – ехидно хмыкнул Сазонов, поднимаясь с места. – Придется тебе башкой как следует поработать, расколоть негодяя. И я не про то, чтобы ты БИЛ головой! Я о работе мозгом! Все, шагай! И кстати, раз уж разговор зашел, когда собираешься заняться своими… недругами? Теми, ради которых ты все и затеял? Или передумал?

– Не передумал. Сейчас утихнет все, и займусь. Всему свое время. Информация собирается, накапливается.

Сазонов кивнул, отвернувшись, занялся грязной посудой, стоявшей на столе, как бы подчеркивая, что разговор закончен. А я пошел на выход. Работать надо. Злодея искать. Если убил не бывший муж, то кто?

В этот раз старушек у подъезда не было. Разбежались по своим гэбэшным делам. Так что я вошел в подъезд и стал подниматься к нужной мне квартире. Благо что кодовый замок на двери подъезда открыть не составляло никакого труда – нужные кнопки, как обычно, были вытерты до серебристого блеска. В отличие от других, нетронутых, ржавых кнопок.

Идиотство, конечно. Нормальный человек не сможет войти в подъезд, не зная особенностей обращения с кодовым замком, а любой вор, грабитель, негодяй точно знает, как таким делом ему воспользоваться. Зачем тогда нужна эта самая кодовая дверь? Люблю я Россию. Ей-ей, люблю! Но почему в ней все через жопу?! Вроде и мелочь с дверью, но сколько таких мелочей в нашей жизни? Или это я уже брюзжу, как старик, и ничего такого в этой истории нет?

В квартире никого не было. Видимо, еще рано. С работы приходят после шести-семи часов вечера, а сейчас еще… Насколько помню, у молодых, что жили сейчас в квартире, детей пока не было, так что все жители квартиры работали, дома не сидели.

Я досадливо поморщился. Перспектива непонятно сколько времени дожидаться хозяев квартиры меня не прельщала. Оставалось только пообщаться с соседями, но что даст эта беседа?

Прозвонил все квартиры возле нужной – полное молчание. То ли на самом деле никого нет, то ли попрятались. Когда в одну звонил, показалось, что дверной «глазок» потемнел, но, когда покричал в дверь, что пришел из милиции, не откликнулись. Затихарились.

Уже когда спускался по пыльной, пахнущей кошачьей мочой лестнице, подумалось, а на кой черт мне все это надо? И правда, на кой черт я этим занимаюсь? Платят жалкие гроши! Уважения – ноль! И, что характерно, нет уважения ни со стороны начальства, ни со стороны граждан, для которых я только «мусор» и «мент поганый»!

Меня всегда удивляло, что те же граждане, которые называют нас «мусорами» и «козлами» (я не имею в виду уголовников), которые нас презирают, случись что, бегут с заявлением к этим самым «мусорам». Все-таки уголовный элемент в этом отношении более последователен – попробуй заставь их бежать с заявлением к врагу! К «мусорам»! Они сами все решат, без милиции. А эти? Обыватели, которые всем своим видом показывают неуважение к ментам, – эти почему требуют от нас помощи и защиты? Разве не стремно принимать помощь от тех, кого ты только что поливал грязью?

А-а-а… налоги платите, да? И потому имеете право требовать? А мы должны тут же на цырлах бежать исполнять? Ну-ну… ждите!

Из подъезда вышел в совершенно отвратительном расположении духа. Еще полгода назад все было ясно, светло и правильно, а теперь? Зря я ушел из участковых, ох, зря. Все было проще. А теперь – какие-то интриги, сплошные кружева и безобразия! А я-то думал – наоборот, мне станет легче работать! Идиот…

– Эй, милиционер!

Терпеть не могу «эй!». Почему-то кавказцы любят именно так обращаться к незнакомцам. «ЭЙ!» Язык вырвать подлецу!

Но это был не кавказец и вообще не мужчина. Одна из тех старух, которые просветили меня в прошлую мою с ними беседу. Именно просветили – как рентгеном. Та самая, с ехидным взглядом и поджатыми тонкими губами.

– Иди сюда!

Бабка махнула рукой, и я послушно, как воспитанный мальчик, подошел. Бабушка ведь плохого не посоветует!

– Садись!

Сел на скамейку, посмотрел в блестящие, горящие любопытством глаза представительницы местного «гэбэ». От бабки ощутимо пахло жареным луком, а еще чем-то неуловимым, вроде нафталина, которым старухи пересыпают свое барахло – от моли. У моей бабушки всегда так пахли ее вещи.

Кофте этой старушенции небось лет двадцать, не меньше! Несчастная моль помрет, не только коснувшись этого древнего артефакта, просто пролетев в метре от сладкой отравленной приманки. Брр… ведь говорят, что нафталин – канцероген, рак вызывает! А вот на бабок не действует! Их, как тараканов, и атомная бомба не возьмет.

– Слышь, милиционер! – бабка понизила голос. – Я говорила с Марь Михалной, а она вспомнила, как говорила с Фаиной Константиновой, как Зойка Михоркина ей сказала, что разговаривала с покойной Танькой, что Пашка, муж-то бывший, ей угрожал! Убить хотел!

– Кто с кем разговаривал? С какой покойной? Духов вызывали, что ли?

– Ты что? – бабка подозрительно блеснула глазками. – Какие духи? Когда Танька живая еще была! Так вот, Танька Зойке жаловалась, что Пашка ее встретил и сказал, чтобы Танька ходила и оглядывалась! И что Танька уезжать собиралась!

– А как же дочь? Почему она ничего не сказала, что ее матери угрожали?

– А не сказала ей Танька. С заявлением она собиралась в милицию.

– Так почему эта самая Зойка молчала все это время?

– А кто ее спрашивал? Да и не скажет она ничо. И тебе не скажет! Зачем ей надо? Пашка или дружки его убьют! Таньку зарезали и ее убьют! Сам знаешь, время-то какое. Это я тебе по секрету сказала, так как парень ты вроде неплохой, а так бы никому и не сказала! Вот!

– То есть дочь и зять ничего не знают об угрозах? И больше никто не знает? А почему Танька Зойке сказала?

– Так подружки они были. С детства. И потом дружили, когда уж бабами стали. Вот и сказала. А Файка-то с Зойкой тоже дружит! Только и Файка тебе ничего не скажет! Потому что…

– Пашка убьет… – закончил я, глядя в пространство.

– Пашка убьет, ага! – бабка покосилась на меня и добавила: – И я тебе ничего не говорила! А скажешь кому, так я откажусь! Скажу, что врешь ты все! Наговариваешь! Понял?

– Понял… – я вздохнул. – Спасибо за помощь правоохранительным органам. Если бы все были такие, как вы, внимательные и законопослушные, преступники бы вообще исчезли из этого мира!

Бабка посмотрела на меня едва ли не с любовью, я изобразил что-то вроде пиндосского армейского салюта и бодрым шагом побрел к своей машине. Бодрым – это снаружи, внутри же никакой бодрости у меня не было, только опустошение, злость и разочарование. Все-таки это он. А я – болван. Ведь все указывает на бывшего мужа, так какого черта я придумываю новые версии? Почему мне захотелось думать, что он этого не совершал? Сам не знаю. Гипноз какой-то. Хотелось новой, крутой версии? Чего-нибудь эдакого, странного, как в детективе с выкрутасами? Когда виноват не тот, на ком сходятся все логические выкладки, а некто, на кого не подумаешь?

Ну, например, дочь жертвы. А что? Захотелось ей жить с мужем вдвоем, чтобы мама не мешала. Вот муженек и постарался. Устранил раздражитель. Может быть? Может.

Или прилетели инопланетяне и зарезали учительницу истории. Или напали цыгане. Почему цыгане? Да хрен его знает… они с ножиками ходят. А раз ножик есть, то можно им и зарезать. Или кто там еще с ножиками ходит и может зарезать? Берберы? Туареги? Это как с членом – раз член есть, значит, может насиловать. Тьфу!

Девяносто процентов преступлений совершаются тупыми, недалекими людьми. И преступления эти тупые, как носок валенка. К примеру, реальный случай. Новый год. Идут с гулянки два скотника колхоза и жена одного из них. У скотника, который назюзюкался до состояния «грогги», нож для колки свиней. Привычка у него такая, с ножом ходить. Хороший такой нож, по заказу сделанный, что-то вроде кинжала – сантиметров тридцать или сорок длиной, острый, как игла. И вспомнилось этому скотнику, как коллега-скотник подозрительно шептался с его женушкой, явно замышлял наставить рога ему, правильному мужику! Достает скотник свой нож-кинжал, и… в живот супостату. Аж с другой стороны вылезло!

Вот и все преступление. Ни тебе сложных замыслов, ни хитросплетений – р-раз! И нож в брюхе. Самое интересное в этом деле, со слов сельского участкового, что жертва выжила. Другой бы сдох, а этому хоть бы хны – зашили, и пока коллега в СИЗО сидел – бегал к его жене. Мстил, так сказать…

Я поехал в отдел. А что еще делать? Надо как-то этого скота колоть. Рупь за сто – его рук дело. Теперь я в этом уверен.

Добрался за полчаса, расписался в журнале и повел задержанного наверх, в кабинет. По дороге встретил Татаринова – он как раз закрывал дверь в свое логово. Увидел меня, кивнул головой, мол, давай, крути злодея! Коли гада!

Буду колоть, а что еще-то делать?

В кабинете никого не было, пришлось доставать ключи, открывать. Задержанный в это время стоял лицом к стене. Наручников на него я надевать не стал – никуда не денется. Уверен, что я его не расколю, и зачем тогда бежать? Усугублять свое положение.

Приковывать не стал, закрыл дверь на ключ, сел за свой стол и стал молча смотреть в глаза этому гаду.

Ну вот мужик как мужик! Пройдешь мимо, и смотреть-то на него не будешь! Руки только – синие от наколок, а так и не скажешь, что отсидел пятнадцать лет. Ломброзо все-таки брехливая тупая сволочь. Если бы все преступники выглядели как преступники – да они вообще не смогли бы ходить по миру! Их давно бы всех выловили! Этот больше похож на учителя труда, чем на убийцу-уголовника.

– Ведь это ты ее убил, Паша! – бросил я, следя за реакцией «клиента». Что-то хоть в лице его изменится?

– Я же сказал – я ее любил. А то, что вы, менты, напридумаете, мне неинтересно. Ну что ты мне повесишь? То, что я был ее мужем? Что она меня посадила? И что? Ну – посадила! Квартиру отжала! Дальше-то что? Ты никогда не сможешь доказать, что это я ее грохнул. Нет ни орудия убийства, ни свидетелей. Даже если ты меня запытаешь до полусмерти и я подпишу бумажку, что это изменит? Я же тебе уже говорил – в суде скажу, что меня заставили подписать, и откажусь от показаний. А у тебя на меня нет ни-че-го! Да и быть не может. Так что отстань от меня, подпиши пропуск, и я пойду по своим делам. Не хочу шконку полировать боками, надоело. Еще есть вопросы? Или будешь бить? А я сейчас кричать буду, а потом «Скорую» вызовут. А я весь в крови буду. И заявлю, что ты меня бил. Скандал будет несусветный! Ну, что молчишь? Начинай уж что-нибудь делать!

– А давай поговорим без протокола, – предложил я. – Просто так, как два мужика. Ведь ты же ее убил. Я знаю! Ты ей угрожал и в этот же день и убил. Она успела рассказать своей подружке.

– Какой именно подружке? Не подскажешь? Очень хотелось бы с ней поговорить – с какой стати напраслину на меня возводит! Оговор это все, ерунда! Без протокола? С подходцами хочешь, да? А сам запишешь на диктофон? А что, молодец! Прогрессивно подходишь к делу!

– Нет у меня диктофона, – поморщился я, – просто хочу узнать – зачем? Зачем ее надо было убивать?

– Зачем? – мужчина нахмурился, и глаза его сделались колючими. – Ясно зачем! Оценку плохую кому-нибудь поставила, а родители взяли и зарезали! Или ученик зарезал – не дала ему! Хе-хе-хе… Что так вытаращился? А что я, должен плакать? Она меня киданула, она меня сдала! А я ее любил! И даже сейчас люблю! Вот выйду из мусорни, съезжу к ней на кладбище. Цветов положу. В часовенку зайду, поставлю свечку ей за упокой. Чтобы горела в аду пожарче! Хе-хе… А вообще – заслужила. Нехрен стучать было. Со стукачами знаешь как поступают? Да ладно-ладно, чего вытаращился? Это не я! Все равно ведь не докажешь. Ножа нет, сознанки нет. И свидетелей нет. Так что у тебя еще двое суток, чтобы доказать. Или выписывай из своей богадельни!

Больше он ничего не сказал. Ни слова. Впрочем, я и спрашивать не стал. Смысл какой? Тут все ясно как божий день. И да, я в заднице. Доказать его вину просто невозможно.

Кстати, так бывает, если человек неглуп и тщательно готовит преступление. А у него было время, чтобы как следует все продумать. Целых пятнадцать лет. И еще два года.

Увел задержанного в камеру и пошел сдаваться Татаринову. Тот выслушал меня молча, не задавая вопросов, а когда я закончил, мрачно сказал:

– Плохо. Сработал – плохо. Уйдет, точно.

На чем наш разговор, в общем-то, и закончился. А о чем было говорить? Ну – плохо, да, и что? Не все и не всегда мы можем доказать. И уж старому оперу это должно быть известно как никому другому. Ну, хорошо, найду я эту самую Зойку, застращаю, заставлю дать показания против убийцы. Мол, слышала она, как подруга ей говорила, что бывший муж угрожает. И что? Да мало ли что слышала! Это даже не косвенные, это недопустимые доказательства, основанные на слухах. Ни один суд (кроме купленного, да и тот вряд ли) не примет такие доказательства к рассмотрению. Они потому и называются «недопустимые доказательства», из-за того что основаны на непроверенных слухах.

Но я сделал все что мог. Пусть другой сделает больше меня. Другой «я»? Убийца? Подумаю. Но только не сейчас. А кроме того, заслуживает ли этот тип смерти? Вообще-то, что бы ни было, но она его предала. Выдала милиции своего мужа. То, что говорили, мол, не по любви за него замуж вышла, – это недопустимые доказательства. Слухи. Не захотела – не вышла бы за него. В советские времена такого разгула бандитизма не было. Кто бы смог ее заставить выйти замуж за нелюбимого? Чушь! Шито тут все белыми нитками, так что торопиться с действиями не надо. И вообще торопиться не надо – лучше выждать. А то ведь как получится – только что вышел от меня, я не смог доказать вину, и тут – бах! Отпущенный вдруг р-раз, и убит. На кого могут подумать? А оно мне надо?

Пусть пока топчет землю. Потом разберусь, что с ним делать.

Из отдела поехал в офис, раздумывая о том, что предстоит сделать в ближайшее время. Офис (он же спортзал) встретил меня шумом, грохотом ударов по мешкам и грушам, яростными выкриками моих соратников, увлеченных мордобоем. Здесь были почти все, кроме тех, кто находился на службе, дежурстве. Я поприветствовал соратников, помахав рукой, и быстро исчез в комнатушке, где Шварценфельд, высунув кончик языка, сосредоточенно выписывал что-то на лист бумаги. На меня он не обратил никакого внимания, занятый своим важным делом, а когда все-таки заметил, радостно покивал:

– Я вызвал юриста, он уже готовит документы! Еще – нашел хороший офис в офисном здании! Кстати, они могут продать целый этаж и даже в рассрочку! Ребята с хозяином поговорили, он и согласился! И вполне недорого! Считай, в самом центре! Там и спортзал можно сделать, и комнат много! Я там был – хорошее место, дельное! Как мыслите на этот счет?

Мыслил я на этот счет очень хорошо, о каковом факте и сообщил своему финансовому директору, чем вызвал его благожелательное одобрение. А потом улегся на диван, предварительно сбросив башмаки (я же не пиндос какой-нибудь, в башмаках забираться на кожаный диван), и стал думать, как мне поступить с убийцей шинкарки. В том, кто это сделал, я не сомневался. Но тут все сложнее. Это не гопника замочить! Тут все надо спроворить по уму! Валить его, конечно, нужно, это без всякого сомнения, но так, чтобы комар носу не подточил.

Полежав, прикинув, как и что сделать, переключился на другое. Что мне делать с Нюсей? Вернее, где ее держать? То, что все-таки займусь ее «перевоспитанием», я не сомневался. Раз решил, надо делать. Но где ее держать? Если все так, как сказал Сазонов (а оно так, Сазонов никогда мне не врет), Нюся будет шибко орать, когда ее начнет корежить. А корежит нарков не по-детски. Да что там корежит?! Их просто выворачивает наизнанку!

Тем более что я не знаю, какую дрянь для лечения даст мне Сазонов. Если лекарство – такая же болезненная штука, как то, что он мне колол, пожалуй, взвоешь! А раз взвоешь, то никто не должен слышать этот самый вой. И потому – нужен дом, где-нибудь на отшибе и с хорошим подвалом. Эдаким зинданом, как мне такое представляется. Да и удобнее в доме, привык я уже к житью-бытью в таких домах, Сазонов избаловал. Мне теперь в свою квартиру и возвращаться не хочется.

Впрочем, не потому мне в нее не хочется. Тяжело. Как ни старайся я забыть о том, как жил с женой и дочкой в этой квартире, забыть не удастся. Хоть тысячу ремонтов сделай-переделай, все равно помнишь. Сердце рвется. Уж лучше что-то другое купить, какое-нибудь иное жилье. Квартиру, конечно, продавать не буду – пусть себе стоит. Память все-таки. Но жить там… нет, не хочу. Не могу. Деньги там буду держать. Часть денег.

Хм… кстати, а почему я не думаю о том, что Нюся может банально умереть от лечения? Сердце не выдержит, или печень откажет. Или злое лекарство ее убьет. И что тогда?

А ничего – тогда. Совсем ничего. Заверну ее в ковер да и вывезу за город. В леске закопаю. Чем жить так, как она живет, лучше совсем не жить. С лечением у нее есть шанс, без лечения – никакого. Долго не проживет, сдохнет.

Буду ли я переживать по поводу смерти девчонки? Буду, конечно, что я, нелюдь какой-то? Красивая девчонка, очень красивая! Западные модели просто отдыхают со своими костлявыми, наштукатуренными рожами! Эта – просто как с картины! Хорошей картины.

Когда умирает красота – это досадно и жалко. Может быть, я даже слезу пущу. Немножко так. Слегка. Но и все! Жалко кошку – красивую, умирающую. Но если вылечить нельзя – только усыпить, чтобы не мучилась. Или попробовать новое средство, которое, может быт, вылечит, а может, и убьет. Что в этом случае выберет человек? Это очевидно.

Потом я немного поспал. Час, не больше. Заказал себе проснуться через час и проснулся. Как всегда, будильник в голове работает четко, как часы. Заказываю себе время, когда нужно проснуться, и просыпаюсь.

Финансовый директор так и сидел над бумагами и, по-моему, даже не заметил, как я уходил.

Нет, все-таки хорошее приобретение – Шварценфельд. Не скажу, чтобы я ему так уж верил, я и самому-то себе не на сто процентов верю, но мне кажется, что он лоялен. И не будет работать против меня. Хотя бы потому, что боится. Страх – отличное средство сдерживания для слишком активных сотрудников, которые могут возомнить себя умнее начальника. А это, если разобраться, каждый второй индивидуум. Считать себя умнее начальника – это не национальная черта какого-либо народа, это свойство вообще человека, «гомо сапиенс». Стремление возглавить, стать вождем – естественный инстинкт любого члена стаи. А люди – они такие звери… даже если вылезли из пещер, нацепили на себя штаны и ботинки, научились делать сотовые телефоны.

Тренироваться в зале вместе со своими соратниками я не стал. То, что они изучали, мне было неинтересно. После множества совместных тренировок я давно уже понял, что, кроме Сазонова, соперника для меня нет. Не могут соратники меня повалить, по крайней мере, пока не могут. Оно и хорошо. Опять же, я верю моим соратникам, но… Всякое может быть. Деньги пошли слишком уж хорошие, а там, где деньги, дружба как-то быстро заканчивается.

Усевшись в свою машину, задумался, куда поехать? В отдел, документы оформлять? Так на это будет время и завтра. Мне же дежурить в отделе, безвылазно, так что время точно найдется. Тогда куда ехать? До темноты еще далеко. Есть одна мыслишка…

Через полчаса я уже поднимал руку, чтобы постучаться в знакомый дом. Вернее, в знакомые ворота, из-за которых этот самый дом и виднелся. То, что в доме кто-то есть, я не сомневался – зарешеченные окна, прикрытые изнутри плотными шторами, были освещены. Если бы дело происходило днем, при ярком солнечном свете, тогда заметить трудно, но сейчас, в вечерней тени, окна светились как фонари, на свет которых мечтают прилететь мотыльки. Мотыльками, само собой, были местные алкаши, для которых этот дом – не дом, а пещера Аладдина.

Не постучал. Отошел подальше, к деревьям на противоположной стороне улицы, наискосок, присел на отполированный задами чурбак возле старой деревянной лодки-«гулянки», стоящей на козлах и накрытой листами рубероида, и стал ждать. Чего именно ждать? Хотелось посмотреть, что теперь происходит в доме. Чем занимается его нынешний хозяин. В рамках некой теории, которая возникла в моей голове за последние дни, я должен был увидеть подтверждение этой самой гениальной теории. Или не увидеть.

Ждать пришлось минут двадцать. Двое парней неопределенного возраста появились в переулке, быстро переместились к воротам дома, и один из них нажал на пипку звонка, которую я почему-то не заметил раньше. Хотя и понятно – почему не заметил: пипка была укрыта жестяным коробом, сделанным из банки, и находилась очень низко, почти у самой земли. Не будешь знать, где этот самый звонок, не найдешь. Эти – знали. И кстати, при прежней хозяйке никакого звонка не было, это новое произведение. А может, и был – но в другом месте.

В воротах открылась «кормушка», кто-то с той стороны осмотрел посетителей, те сунули деньги, кормушка закрылась. Вскоре вновь открылась, и в руки посетителей перекочевало что-то маленькое и совсем не бутылочной формы. Получив товар, покупатели сорвались с места и зашагали так же быстро и целеустремленно, как и пятнадцать минут назад.

Я выждал с минуту и тоже сорвался с насиженного места, легкими прыжками, как волк стадо баранов, догоняя эту парочку. Нагнал, и… два удара в затылок – один, другой! Парни свалились как подкошенные, не издав ни звука. Живые, я проверил.

Пошарил по карманам – есть! Два пакетика. Маленькие, прозрачные, с белым порошком. Сунул в свой карман и было отвалил от парней, но… передумал. Снова пошарил по карманам – у одного нашел паспорт – забрал, у другого – какая-то корочка с фотографией, то ли пропуск на завод, то ли удостоверение с курсов техника-моториста. Пусть будет. Пригодится!

И пошел к месту выдачи «сладкого».

«Кондитер» открыл кормушку, осмотрел меня, загремел запором. Радости от моего появления он явно не испытал. Впрочем, как и особого горя. Дома он был один, что меня немного удивило. Ожидал, что этот кадр будет сидеть в окружении своих корешков, но по здравом размышлении понял, что не нужны ему лишние свидетели. Бизнес идет, деньги текут рекой, лучше, чтобы эту реку видело как можно меньше лишних глаз. Негодяй явно не доверял своим дружбанам – и был совершенно прав. В наше время доверять нельзя никому. Не то что друзьям – даже своей родне!

– Что хотели? – рыхлое лицо парня было недовольным, и я его прекрасно понимал. Самое время для бизнеса, а тут приперся «мусор поганый», всю малину обломает!

Обломаю. Я коротко и хлестко ударил его в солнечное сплетение, подхватил бесчувственное тело и волоком, держа за руки, оттащил в пристройку-сарай, примыкавшую к дому. Я еще по прошлым посещениям шинкарки обратил внимание – насколько крепко, даже излишне крепко сделано это помещение. Сейчас только присмотрелся – скорее всего, это старый склад, что-то вроде пакгауза дореволюционных времен. Толщина стены – метр, не меньше! Зачем во времена оны строили такие мощные сооружения – у меня нет ответа. Я не строитель, может, для того, чтобы меньше тратить на отопление? Толстые стены хорошо хранят и тепло, и прохладу. А еще, как доказывает опыт, старые строения стоят сотни и сотни лет.

Когда-то люди строили на века, чтобы дети, внуки, правнуки пользовались тем, что выстроил им прапрадед, и вспоминали его добрым словом! Кто вспоминает сейчас прораба, построившего дома на улице Луначарского? Те самые дома, кухни которых недавно отвалились, задавив старушку и мужика, на его беду проходившего мимо этой мерзкой «панельки»? Впрочем, я ошибаюсь – вспоминают, точно, да так, что у него зад горит, как от адова костра, на котором он и окажется после своей безвременной кончины.

Здесь шинкарка держала свои емкости с брагой, здесь же выгоняла из них це-два-аш-пять-о-аш, мерзко воняющий сивухой и горячей резиной.

Честно сказать, уж лучше так – сивуха, которой если и отравишься, так только из-за лишнего ее перебора, чем хлебнуть пол-литра метилового спирта, разбавленного водопроводной водой. От сивухи подыхаешь медленно, годами, тогда как от метилового пойла «крякнешь» за считаные часы. Проверено!

Тут же я нашел веревку, заботливо приготовленную бывшей хозяйкой точки. Конечно же, приготовленной не для того, чтобы вязать людей. Хотя… что я знаю об этой бабе? Только то, что она торговала сивухой, да еще то, что у нее есть мерзкий сынок, шпаненок, делающий жизнь соседей и всех, до кого дотянутся его руки, совершенно невозможной.

Есть такие люди, которым жить не нужно. Один из них – вот эта тварь, медленно и неуверенно приходящая сейчас в себя. Я хорошо его связал – руки за спину, к ногам. Не «ласточка», но почти она. Хорошая поза, и не вырваться, и передвигаться не сможет. Даже как червяк не подползет, мразь поганая!

– За что? – простонал придурок, щурясь на яркую лампу под крышей. Ватт сто пятьдесят, не меньше, хозяйка явно не экономила на электричестве. Видимо, где-то на халяву подключилась, или я не знаю нашего человека!

– Вот за это! – я достал из кармана пакеты, и помотал в воздухе перед глазами негодяя. – И не только за это. Ты, мразь, зачем убил мать? За что?

– Да ты чо?! – негодяй аж побелел, потом закашлялся, и его вырвало чем-то желтым, таким же мерзким и вонючим, как и он сам. – Никого я не убивал! Отстань от меня! Чо пристал! И вообще, я все про тебя знаю! Будешь на меня наезжать – я тебя вложу! Гэбэшникам вложу! И вообще – у меня «крыша» есть! Ментовская! Вот с ним и решай! Самурай!

– «Крыша», говоришь? Точно – «крыша»?

Я изобразил то, как сильно обеспокоился, и парень приободрился:

– «Крыша»! Он сказал – если что, ему звонить! И все решит! Понял?! А ты если дергаться будешь – сядешь! Потому что про тебя все знаю!

– Звони ему. Позови сюда. Пусть решает, – кивнул я и, достав из кармана сотовый телефон, нажал на кнопку включения.

– Номер помнишь? Только лишнего ничего не говори, скажи, что на тебя наехали, мент, и что пусть подойдет, решит вопрос. Скажешь лишнего – я тебе зубы выбью. Все ясно? Да я подержу, не беспокойся. Звони!

– Я номера не помню…

– А я сам наберу. Я – помню. Этот номер, да? – я продиктовал, и парень кивнул. – Ну вот и замечательно. Говори!

Когда прозвучал сигнал звонка, я сидел во дворе, на скамье под навесом. Вечер теплый, почти лето, когда еще подышишь свежим воздухом вот так – сидя под темнеющим синим небом. Хорошо было бы сейчас сидеть вместе с семьей и нюхать запах шашлыка, шипящего на красных, мерцающих в сумраке углях. Ничего больше в жизни не нужно – ни богатства, ни власти, ни хороших машин или яхт – просто сидеть рядом со своими и слушать, как они лепечут ни о чем. Какую-то ерунду, на которую нужно обязательно отвечать, иначе будешь подвергнут немедленному наказания в виде страшных покусов в ухо и тычков в бока.

Но ничего нельзя вернуть и что-то изменить. Если только в фантастических романах, которые, в общем-то, не выдерживают совсем никакой критики. Времени как измерения – нет. Есть «сейчас» – и «потом». А прошлое – это только воспоминания и не более того.

Честно сказать, я и в загробный мир не верю, хотя и пытаюсь заставить себя поверить. Мне очень хочется в него верить, но… я не могу.

Ладно. Живут люди без веры, ну я живу. Вроде как живу. Зачем? Да кто знает, зачем он живет… Поступай правильно, и будь что будет.

И я пошел поступать правильно.

Он не удивился. А чему удивляться? Кто еще мог наехать? Только вот этот чертов Григоренко был не один. Вместе с ним – еще двое, парни лет двадцати пяти в штатском, с повадками ментов. Ментов сразу видно – поведение если не хозяина жизни, то человека, знающего себе цену, и эта цена довольно-таки высока. Внимательный, ищущий взгляд, оценивающий, просвечивающий как рентген, подозрительный и самодовольный. Ну как же! Кто я и кто они?!

– Что тут за беспредел? – Григоренко был очень уверен в себе, и, хотя не смотрел на спутников, было видно, что он чувствует их у себя за спиной, как командир пехотной части чувствует танковый полк поддержки.

– А это кто такие? – я спросил спокойно, ничуть не волнуясь и не переживая, хотя задача моя немного осложнилась. – Ты же должен был прийти один!

Григоренко усмехнулся, покосившись на парня справа:

– Это сотрудники ФСКН. К нам поступил сигнал, что ты пытаешься терроризировать граждан, проживающих в этом доме, собираясь устроить здесь точку по продаже наркотиков. Где хозяин дома? Что ты с ним сделал?

– Он там… – я указал на пристройку, повернулся через плечо и пошел вперед, чувствуя, как впиваются в спину взгляды «гостей». Интересно, что они мне приготовили? Судя по всему, решили действовать официально. Подбросить наркоты, заставить «сынка» написать заяву, ну и убрать меня на долгое время – может, и навсегда. Грохнут в СИЗО, и нет раздражителя. Легко и просто. Достаточно бросить меня в камеру с уголовниками. А что, вполне приличный план! Этим и должно было все закончиться – с их точки зрения. Кстати, я же ведь чувствовал, что за Григоренко кто-то стоит. Почему только вот он сразу не устроился наркополицейским? Места не было? Скорее всего, так оно и есть.

«Сынок» валялся на полу – там, где я его и оставил. Когда я, сопровождаемый «конвоирами», вошел в комнату, негодяй задергался, засучил ногами, и тут же объявил, что хочет сделать заявление. На что его «крыша» благосклонно закивала, довольно ухмыляясь и переглядываясь, как коты, собравшиеся возле сметаны. Ну как же они все предсказуемы, эти уроды!

– Развяжи его! – приказал один из парней, крупный, немного рыхловатый, мордатый отморозок. – Незаконное лишение свободы налицо!

– Григоренко, зачем ты убил хозяйку дома? – спросил я, не сделав ни малейшей попытки исполнить приказ «варяга». – Сколько ты с нее бабок поимел?

Двое сопровождающих переглянулись, и я понял, что они не знали. Григоренко на секунду окаменел лицом, потом укоряющее помотал головой:

– Ты сумасшедший. Как тебя держат в органах такого? Но мы поправим дело, обязательно поправим!

– Она не хотела торговать наркотой, – ровным голосом начал я. – Вернее, хотела, это же хорошие деньги. Но я ей запретил, а меня она боялась. У нее сынок, мелкий подонок, которому – после смерти матери – перешел этот дом и, соответственно, продажная точка. И теперь твои друзья-наркоменты могут нормально сбывать свой порошок через эту самую точку. И, наверное, через много других точек. Чего охраняешь, того и имеешь, как сказал наш незабвенный юморист. Оставалось только убрать несговорчивую хозяйку. Ведь ты предлагал ей торговать наркотой, Григоренко. А она сослалась на меня, мол, я запрещаю. И ты ее убрал. ТЫ убрал, точно! У этого козла духу бы не хватило! – Я с размаху пнул в бок «сынка», после чего тот застонал и заскулил.

– Но он точно был в курсе. И он тебя впустил. И, скорее всего, был рядом, когда ты ее убивал. Мразь, ведь она тебя столько раз вытаскивала из того говна, в которое ты влипал! Да она просто тебя родила, мразь! Мать же!

Я снова пнул лежащего – раз, два, а когда Григоренко шагнул ко мне, поднимая руку (я не понял для чего – то ли схватить за воротник, то ли вцепиться в запястье), я ударил и его. Сильно, хлестко, но стараясь не переборщить и не порешить сразу.

Наркоменты тут же потянулись за пистолетами, и один даже успел достать ствол, но тут же завопил от боли в сломанных пальцах, а пистолет перекочевал в мою руку. И тут же грохнул выстрел – девятимиллиметровая пуля попала прямо между глаз второго парня, напрочь высадив ему затылочную кость. Девять миллиметров – это серьезно. На коротком расстоянии – убойная штука. Тут и целиться-то не надо, нажимай на спуск да смотри, чтобы не забрызгаться кровью и мозгами.

Следующим ударом я вырубил того, что подвывал, баюкая выгнутые под девяносто градусов пальцы правой руки, а затем приступил к увязыванию бесчувственных тушек, внимательно следя, чтобы не наступить в лужу крови, и стараясь не обращать внимания на вонь, волной поднявшуюся от «сынка». Похоже было, что он обделался – на штанах сзади расплылось темное пятно.

Я с искренним неудовольствием подумал о том, что, если придется вывозить его на природу, машина точно провоняет запахом сортира. А потом перестал отвлекаться – связал и стал дожидаться, когда эти мерзавцы очнутся.

Через пять минут начал шевелиться Григоренко. Все-таки недостаточно крепко я его приложил. Каждый организм – «черный ящик», и как он отреагирует на раздражители – неизвестно.

Сазонов мне как-то раз сказал, что мой организм отреагировал на снадобье более радикально, чем организмы моих соратников. Оно, это снадобье, создано будто специально для меня. Такого результата, какой показал я, ни у кого из других пациентов нет, хотя парни точно прибавили и в силе, и в скорости. Организм такой у меня, чего уж там! Мутант!

– Да ты спятил! – Григоренко сфокусировал взгляд на мне, и видно было, что удалось это ему с трудом. – Ударить милиционера при исполнении! Ты сядешь!

– Он его убил! – взвизгнул «сынок», и только сейчас участковый увидел лужу крови, вытекающую из-под неподвижного тела. И, видимо, понял, насколько влип.

– Договоримся! Давай договоримся! – Григоренко бросал слова лихорадочно, как в бреду, кося на меня дурным глазом обезумевшей, понесшей лошади. – Деньги! Я тебе дам денег! Этих – завалим, сделаем так, будто они друг друга загасили! Этот козел торговал наркотой, они пришли, он их загасил, а последней пулей – и они его! И все! И концы в воду! А я тебе денег дам! Много!

– Говоришь, друг друга загасили? – я задумался, почесал нос. – А сколько дашь?

– Сто тысяч! Зеленых! Сразу поедем, и я тебе отдам!

– Сука ты, Григоренко! – наркополицейский застонал, повернулся ко мне:

– Не верь ему! Это самая продажная сука, какого я знаю! А я тебе точно денег дам! Сотрудничать будем!

– Какую знаю… – поправил я автоматически, думая о своем.

– Что – какую? – выдохнул наркополицейский, выплевывая слова вместе со слюной и кровью. Наверное, при падении прикусил язык.

– Сука – женского рода. Значит, какую, а не какого, – пояснил я и спросил, обращаясь к Григоренко: – Зачем ты ее убил?

– Ну ты же сам все рассказал! – Григоренко хмыкнул, вздохнул, дыша с присвистом, тяжело. – Нам точка нужна была. Налаженная, крепкая. Эта дура мозги крутила! Что еще оставалось? Договорился с сынком ее – мразь еще та, редкостная тварь! Ну и завалил. Денег приподнял, да. И дуру убрал. Ты вот что, освободи меня. Сейчас этих завалим, поедем, и я дам денег. И забудем все как дурной сон! Мы же свои, менты! Участковые! Обещаю, никакой подставы с моей стороны не будет! И потом будем сотрудничать, ты мне поможешь, я – тебе! Я же знаю, что ты крутой парень. Вон как бабу зашугал, молодец! Она до последнего держалась! Грозилась, кстати, мол, придешь и всех завалишь! И правда, ты крутой, теперь я вижу, что она не врала!

– Не врала… – я подошел к столу, на котором лежал здоровенный, ржавый кухонный нож, взялся за рукоять, примерился – в руке лежит хорошо. Эдакий тесак, почти мачете!

Трое пленных следили за мной бараньими глазами, и я не стал тянуть резину. О чем говорить? Все и так ясно.

Наклонился над «сынком» и медленно, как в масло погрузил ему в грудь ржавый клинок, тихо, почти неслышно скребнувший по кости грудной клетки. Пленник даже не ойкнул. Дернулся, напрягся, затрепетал и тут же обмяк, как тряпичная кукла.

Двое других что-то говорили, но я не разбирал слов. Словесный шум, будто треск в наушниках, когда кажется, что вот-вот различишь слова, кажется, что сейчас поймешь, что шум что-то значит, но… это всего лишь «белый шум», язык Вселенной, тебе не предназначенный и совсем даже не интересный.

Вроде бы они угрожали, обещали, рассказывали о том, что меня ожидает. Но я и так знал, что меня ожидает, потому их слова тронули меня меньше, чем никак. «Белый шум». Всего лишь «белый шум».

Наркомент получил ножом два удара в живот – в печень и в солнечное сплетение. Участковый умер от пули из его пистолета. Пусть потом думают – кто кого убил. И зачем.

Всех развязал, нож вложил в руку участковому, пистолеты – один в руку «сынку», другой – второму наркоменту. Теперь сам черт башку сломает, пытаясь понять, кто кого убил и чем убил. А чтобы затруднить дело доблестным операм и не менее доблестным криминалистам, мне придется потрудиться. Сильно придется потрудиться! Таскать дрова – не самое любимое из моих занятий. Благо что вообще они есть, эти дрова, – целая поленница во дворе.

Зачем тут дрова? В баню, конечно. Газ, это хорошо, но многие любят, чтобы с дымком.

Опять же, самогонщики любят обычную печь. Видишь, что в неурочное время над крышей дома курится дымок, значит, точно самогон варят! Верная примета, любой участковый знает.

Обложил трупы дровами, не пожалел труда. Много дров притащил! Целый пионерский костер создал!

Тут же нашел канистру с керосином и две с бензином. Не ждал такого подарка, но чего только не бывает в домах рачительных хозяев! Особенно если они торгуют самогоном и с ними иногда расплачиваются «натурой», то есть тем, что поперли у честных граждан.

Нашел еще и с десяток покрышек для «жигулей» – сложил там же. Гореть будет – любо-дорого!

Хорошенько все полил горючкой – и пристройку, и дом. Гореть – так уж гореть. Чиркнул спичкой о коробок и бросил горящую палочку, тут же едва уклонившись от жахнувшего в лицо огненного языка. Совсем забыл, как опасно поджигать разлитый бензин. Эдак можно не только без ресниц и бровей остаться, но вообще без волос! И без кожи.

Сделав дело, выскользнул из калитки и зашагал, стараясь держаться в тени забора. Пускай тут люди и не любопытны, но лучше все-таки не светиться. Хорошо, что фонари в переулке совсем не горят. Ни одного. Темнота – друг молодежи, так вроде говорилось? Ну я как бы не совсем уж старик, так что она сейчас и мой самый лучший друг. Сейчас на пламя выскочит куча народу, но я уже буду в надежном месте. За стенами дома Сазонова.


Глава 5 | Справедливости – всем | Глава 7