home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

"Зря купился на их рассказ, что царская тропа проходит мимо небольшого винного завода, где продают херес в бутылках. С собой возмёшь, гостинец… Пропади оно пропадом. Сначала пятьсот метром вверх по узким кривым улочкам посёлка, а потом шесть километров по тропе. Не считая обратной дороги".

Махнул сибирякам рукой: мол не ждите меня и перехожу на медленный шаг. Черток, тихий и задумчивый с утра, остался в санатории принимать душ имени учителя Зигмунда Фрейда по фамилии Шарко.

— Товарищ Чаганов, если не ошибаюсь? — слышу сзади знакомый голос. С боковой тропинки появляется Курчатов в спортивной майке, широких светлых брюках и парусиновых туфлях и с такой же как у меня матерчатой сумкой в руках, купленной на местном рынке.

— Не ошибаетесь, Игорь Васильевич, тоже за вином?

— За ним окаянным. — Весело смеётся он. — Значит, нам по пути.

— Поздравляю со званием доктора наук.

— Спасибо, а вас с орденом, — присаживаемся на каменную скамейку. — как здоровье?

— Враги не дождуться, — откидываюсь на спинку. — кстати, о врагах… Вы уже слыхали об открытии американцем Демпстером изотопов урана?

— Нет, не встречал пока в литературе…

— Понятно, так вот, он, кроме того, измерил концентрации двух основных изотопов массовым числом 238 и 235 в природном уране. Вышло, что более 99-ти процентов составляет уран-238. Вы, конечно, слышали об экспериментах ваших коллег по бомбардировке ядер урана нейтронами. О неудачных экспериментах, так как добиться поглощения нейтронов ядрами урана не удалось.

— Да, читал об этом… — Нетерпеливо подтверждает Игорь Васильевич.

— Как утверждает наш источник из римской лаборатории, — драматически понижаю голос, мягко напоминая о секретности этой информации. — им удалось зафиксировать бета-излучение и Ферми думает, что это свидетельствует о поглощении нейтрона с образованием новых элементов — трансурановых (стоящих после урана в таблице Менделеева) и предлагает искать их в облучёных мишенях. Однако некоторые физики, как, например, Отто Ган из берлинской лаборатории, считают, что нейтроны не поглащаются ядром, а наоборот раскалывают его и следует искать элементы с меньшим весом, а не с большим. Третьи подозревают, что может происходить и то, и другое на разных изотопах. Как бы то ни было, и те и другие, и третьи собираются строить новые импульсные ионизационные камеры для обнаружения тяжёлых ионов и даже нейтронов.

— Подозревают, что реакция идёт с выделением нейтронов… — Констатирует Курчатов.

— Вот именно! — Обрадованно подтверждаю я. — Если больше одного, то возможна самоподдерживающаяся реакция, а может быть и бомба.

— Надо срочно начинать эти исследования и у нас, — загорается мой собеседник. — но где взять уран?

— Насколько мне известно, — снова понижаю голос, так как невдалеке послышались чьи-то голоса. — сейчас в СССР добыча урана не ведётся, но в Радиевом институте, ещё десять лет назад, обнаружили его высокое содержание в образцах породы с полиметаллического рудника Табошар. Это в Таджикистане. Радий, что вы использовали в ваших экспериментах оттуда. Спросите у академика Хлопина (директор Радиевого института).

— Откуда вы знаете? — Также шёпотом спрашивает Курчатов. — А, ну да…

— Для начала же советую поискать в фотомагазинах… азотнокислая соль урана входит в состав некоторых проявителей.

— Спасибо, сейчас же позвоню знакомым. — Поднимается Игорь Васильевич.

— И последнее, — я также встаю со скамейки. — замедлители: в Москве на Электродном заводе скоро будет запущено производство сверхчистого графита.

— Графит? Почему он? Хм… действительно, есть свои плюсы.

Тепло прощаемся с Курчатовым и он двигается в обратную сторону.

— А как же вино? — Кричу ему вдогонку, он лишь махнул рукой.

"В прошлой истории основной причиной задержки в создании советской атомной бомбы была нехватка урана. Его приходилось искать повсюду от восточной Европы до гор Памира: срочно, любой ценой. Надо ни в коем случае не допустить подобного безобразия вновь. Может быть, если дело не сдвинется с мёртвой точки усилиями Курчатова, подключить артиллеристов, посулив тяжёлый и твёрдый урановый сердечник? Немцы, кажется, в конце войны пытались. Или не брать грех на душу, не травить радиактивными материалами природу? Там видно будет".


Москва, площадь Дзержинского, НКВД,

кабинет Бокия, 20 июля 1935 года, 10:15.


Карие, чуть на выкате, глаза внимательно изучают моё лицо, нимало не беспокоясь затянувшейся паузой. Передо мной за пустым письменным столом под портретом Ленина сидит болезненно худой с болезненным землистым цветом лица мужчина лет шестидесяти в форме НКВД с четырьмя ромбами в петлицах.

"Физиогномист, что ли? Одна из моих бывших подруг увлекалась этим. Что бы она сказала о Глебе Бокии? Так, верхняя часть радужки скрыта за верхним веком, а между нижней её частью и нижним веком пролегает белая полоска. Понятно — "заходящее солнце": предвещает в будущем несчастья и болезни, характер — неторопливый, мнительный. Портрет Ленина на стене, а Сталина — нет. Это необычно для начальственных кабинетов сейчас, я — так вижу впервые. Фрондёр? Или очень тщеславен? Мол, меня сам Ленин назначил, не вам чета".

Шторы всех трёх больших окон кабинета начальника спецотдела, выходящих на Большую Лубянку, подняты: естественное освещения для физиогномистов вещь обязательная.

— Вы отдаёте себе отчёт, что мой спецотдел — это самая секретная организация во всём СССР? — Наконец-то прерывает молчание глухой монотонный голос хозяина кабинета. — Тот, кто имеет отношение к шифрам, не сможет уйти от нас, это будет его последнее место службы.

— Да, это я понимаю, — отмираю я в свою очередь. — но, аппаратура, которую мы собираемся внедрить не связана с шифрами. Она даёт возможнось шифровальщику использовать любые шифры, менять их на лету во время передачи сообщения, ничего не меняя в нашем устройстве. Иными словами, люди, которые связаны с разработкой, эксплоатацией и ремонтом аппаратуры ничего не знают о шифрах, используемых для засекречивания связи.

— Любопытно, — застывшее лицо-маска Бокия никакого любопытства, впрочем, не выражало. — если у вас получится, то это поможет сильно сократить число секретоносителей.

— Товарищ Ягода, — продолжил он после короткой паузы. — просил отпустить вас в САСШ для закупки оборудования и материалов для вашего прибора. Я был категорически против. Сошлись на том, что до вашей поездки вас не будут вводить в курс дел спецотдела, знакомить с сотрудниками, даже сообщать место будущего расположения вашего СКБ. Кроме того, до и после поездки вам придётся пройти проверку на полиграфе. Вы знаете что это такое?

— Нет. — Не лишать же будущего начальника удовольствия блеснуть перед будущим подчинённым.

"Ягода попросил… зачем?… какое ему дело?".

— Неважно, вам объяснят. — Глаза Бокия скользнули вбок и вверх, а мысли, видимо, улетели в Шамбалу…

"Что, аудиенция закончилась? Как определить? А вдруг он только начал? Если всё, то только за этим и позвал? Хотя, может быть, эта встреча и есть самое главное испытание при приёме в спецотдел. Вдруг это сам Вишну через свою очередную Аватару в форме НКВД и знаком "Почётный сотрудник ВЧК-ГПУ 1917–1922" на груди заглянул в мою душу? Пора, наверное, всё-таки, и честь знать".

Нерешительно поднимаюсь со стула и, памятуя строжайшее предупреждение сурового секретаря, что "Глеб Иванович никогда, вы слышите, и никому не жмёт руку", сразу, ускоряясь, двигаюсь к двери.

— До свидания. — Звучит мне в спину и я с облегчением вываливаюсь в приёмную под довольную усмешку секретаря Бокия.

— В двенадцать ноль-ноль у вас полиграф в ВИЭМ, во Всехсвятском, комната номер 13. — Цедит он, подражая начальнику и уже вохровцу, заглянувшему в комнату на звонок. — Проводите товарища Чаганова до выхода.

"ВИЭМ? Ну и что это такое… Всесоюзный институт электрических машин или эмалированных мисок"?

Выхожу на Фуркасовский переулок и смотрю по сторонам: направо на площади Воровского замечаю изящный павильон с вывеской "Справка" и, нацепив на нос чёрные очки, спешу получить нужную информацию.

"Это рядом с Соколом, не близко… Стоп, а это что такое? Berlitz, прямо над табличкой "Приёмная Н.К.В.Д." Курсы иностранных языков! Очень кстати, ситуация становится уже нетерпимой: скоро отъезд в Америку, а дальше "май нэйм из" (у Паши — наме) дело не движется. Нет, словарный запас у меня отличный, вот только с составлением предложений — не очень. А о понимании речи… я пока теряюсь в догадках. И, всё-таки, следующая остановка — Сокол. Времени сейчас нет — на часах одиннадцать".


Москва, Всехсвятское, ВИЭМ,

позже.


"Всесоюзный Институт Экспериментальной Медицины… звучит как-то угрожающе. У нас, вспоминаю, в Ленинграде тоже такой имеется. Опоздал на пятнадцать минут"…

— Сейчас у профессора Лурии пациент, — недовольно нахмурилась пухленькая ассистентка среднего возраста. — ждите.

"Он что ещё и лечит? И почему профессор, попроще никого не нашлось"?

— Не расстраивайтесь, — сочуствует мой сосед, невысокий с пышной седой шевелюрой, в чёрном элегантном костюме с удовольствием разглядывая выдающиеся формы сидящей перед ним женщины. — я опоздал на час, но пропущу вас вперёд. Мне торопиться некуда: первое представление — через три часа.

Ушки ассистентки профессора порозовели.

— Соломон Шерешевский. — картинно представляется он в ответ на мой вопросительный взгляд.

"Ну конечно, "Маленькая книжка о большой памяти"… Профессор-психолог "мозговед" изучает феноменальную память пациента Ш., Соломона Шерешевского — мнемониста, впоследствии (уже сейчас?) выступавшего на эстраде со своим атракционом. Так значит, профессор подрабатывает в органах… ох, не нравится мне всё это".

— Алексей Чаганов. — пожимаю протянутую руку. — Спасибо.

— Представляете, — взгляд мнемониста по прежнему направлен на женщину. — несмотря на мою хорошую память, я плохо запоминаю лица — они слишком изменчивы.

Дверь в кабинет открывается и на пороге появляется невысокий коренастый парень в прилипшей к телу белой рубашке и потёками пота на лице. Облегчённо вздохнув и не удостоив нас ни единым взглядом, он спешно выбегает из приёмной.

— Прошу вас, товарищ Чаганов. — Сменяет гнев на милость ассистентка.

Профессор Лурия, молодой человек лет тридцати пяти, худощавый с густой чёрной, начинающей седеть, шевелюрой, приветливо здоровается и усаживает меня на гнутый венский стул перед маленьким столиком, к столешнице которого прибиты две кнопки из искусственной слоновой кости, одна с моей стороны, другая — с противоположной стороны, где также лежала стопка листов бумаги, химический карандаш и небольшое устройство в металлическом корпусе со стрелочным индикатором.

— Судя по одному карандашу, это скорее монограф. — Пытаюсь шутить, чтобы скрыть свою растерянность.

— Приятно разговаривать с таким образованным молодым человеком. — парирует Лурия.

"Молчи, блин, — за нормального сойдёшь".

— Сейчас мой ассистент будет зачитывать слова, — монотонным без ударений голосом продолжил он. — ваша задача — не повторять его, а назвать синоним к нему.

Быстрый исытующий взгляд на меня.

"Слова больше не скажу".

— То есть, схожее или близкое по значению слово. — Продолжил Лурия, не дождавшись моей реакции. — Например, лошадь — конь, идти — шагать. Не можете придумать синоним, говорите первое пришедшее на ум. Скажете, нажимайте на кнопку. Понятно? Тогда приступим.

— Колесо. — Нажимает на свою кнопку, севший напротив, юноша в белом халате.

Разместившийся неподалёку за своим письменным столом профессор открыл свою тетрадь.

— Круг. — Кликает моя кнопка.

Юноша записывает мой ответ и ставит рядом число 18.

"Что бы это значило? Похоже, что это время, за которое я ответил на вопрос. Скажем, он своей кнопкой разряжает конденсатор и включает его зарядную цепь, я своей — размыкаю зарядную цепь. В итоге на индикаторе — показание стрелки пропорционально времени, затраченному на ответ. Точное время не важно, интересны относительные его значения. Ну и что это ему даёт? А чёрт его знает".

— Река.

— Волга.

"Эдак он всю мою биографию проверит: где был, что делал. Так, не время думать, есть у меня знакомая девушка — ветеран спецслужб, пусть она думает. А моя задача сейчас как у Иоганна Вайса — запомнить все слова и числа, стоящие рядышком".

— Чан.

— Асфальт.

"Двести слов и двести чисел к ним… за полтора часа. И не сказать, что уж очень утомительно… Чего это тот парень, передо мной, так вымотался? Душновато, конечно, из-за наглухо закрытых и зашторенных окон, но как иначе — шум: на улице что-то копают, но заметно прохладнее, чем снаружи. Хотя с чего это я взял, что его мозг препарировали также деликатно как и мой. А что если, надели ему на голову вон тот дуршлаг, украшенный сгоревшими подстроечными конденсаторами, и шипели на ухо: "А кем ты был до революции в городе Киеве"? Эти два ботаника выбивали признание?… Запишем в загадки. Хм… счастливые часов не наблюдают, "голубки" явно разочарованы скоротечностью моего сеанса".


Москва, Докучаев переулок, квартира Ощепкова,

позже, тот же вечер.


Растапливать ли дровами плиту ради чашки чая? В который раз задаю себе этот вопрос и каждый раз эта потусторонняя фантомная тяга к чаепитию на кухне разбивается о явственную ощутимую лень. При этом всегда с содроганием вспоминаю чудо отечественной техники, сверкающий серебром, электрический самовар с "Максима Горького", красовавшийся на стойке ближнего ко входу салона-ресторана и который при нашей аварийной посадке, по словам бортпроводницы, как ракета вылетел в проход и оставил на переборке сверху и сбоку от моей головы огромную вмятину. Но мысли о чашке ароматного янтарного напитка возвращаются вновь и вновь. Можно было бы, конечно, воспользоваться советом любимой тёщи (выпей пива — чего зря воду гонять), но уж точно не сейчас: дел накопилось много.

Деньги. — Рубли. — 16. Нож. — Мусат. — 20. Письмо. — Телеграмма. — 10.

Отхлёбываю из стакана тёплую, с железным привкусом, воду и скашиваю взгляд на полученную вчера телеграмму: "Будем завтра Москве тчк Павел". Трудно было указать время? Секретарь начальника управления ПВО обзвонился уже. Из гостинной раздался звонок телефона.

— Приехал? — прозвучал из трубки нетерпеливый голос.

— Николай Иваныч, я ж сказал, как только — так сразу.

"Даже лыжи не успеет снять".

В прихожей раздался шум открываемой двери, облегчённый вздох, быстрые шаги и стук закрываемой двери в туалет.

— Секундочку, кажется, приехал. — Бросаю трубку и спешу в прихожую, где нахожу обвешанного поклажей Павла. — Тебя к телефону из УПВО.

Тот бросает вещи и спешит в гостинную.

— Ну, как? — Появившаяся Оля сразу берёт быка за рога.

— Нормально. — Приглушённым голосом начинаю доклад. — Говорил с Курчатовым, встречался с Иоффе, познакомился в Артеке с Молотовым, Алихановым, членом исполкома Коминтерна, женой Ежова. Здесь в Москве: с Бокием и проходил проверку на декторе лжи в ВИЭМ у профессора Лурии. Составил перечень вопросов, что мне задавали и мои ответы на них. Оля кивает и мы перемещаемся на кухню, где она забирает мои листки.

— Всё, — говорит вошедший сильно расстроенный Ощепков. — я в Америку не еду. Меня включили в группу проверяющих от УПВО. Приказ подписал нарком. Завтра выезжаем на Дальний Восток. Время командировки — три месяца.

"Коротко, чётко доложил. Прямо как я. Осталось только услышать — спасибо, свободен. Впрочем, свободен — это мне, а Павла Оля повела в спальню, видимо, зализывать душевную рану…

Ни за что не поверю, что это случайность. Ягода настаивает на моей поездке, а Тухачевский и пальцем не шевельнёт, чтобы освободить руководителя ОКБ, чья разработка на контроле у СТиО, от рутинной инспекции, с которой справился бы любой командир-артиллерист. Да и у меня на Павла были свои планы. Звонил вчера Лосеву, тот в расстроеных чувствах: Кракау так и не приступил к работе над тетройодидным реактором, так как соответствующий договор с нашим ОКБ застрял в папке "на подпись" у директора ГОИ Вавилова, который сейчас в Москве и скоро выезжает в Европу знакомиться с работой стекольных заводов в Германии, Австрии и Франции. Это означает задержку ещё на несколько месяцев. Вообще-то, у Ощепкова с Вавиловым установились добрые отношения ещё со времени научной экспертизы идеи о радиоуловителе самолётов, так что грех было бы этим не воспользоваться, ускорив подписание документа. Не просить же Кирова, в самом деле, ведь "золотыми часами гвозди не забивают".

А интересно, когда Павел завтра уезжает? Если после обеда, то можно попытаться успеть попасть на приём к Сергею Ивановичу. Договор у меня в голове, сам составлял. С утра мотнёмся в управление, распечатаем на машинке, завизируем у начальника и — к Вавилову. Вариант".

Сзади раздались лёгкие шаги.

— Угомонился?

— У него поезд в шесть утра. Пусть поспит.

Оля в длинном халате усаживается напротив за стол, вытаскивая из кармана мои записи.

"Отпадает вариант. Всё равно надо ехать в Ленинград сдавать дела, там и попробую подписать у заместителя".

— Рассказывай подробно, кто был, что делал. — Прокурорский взгляд уперся мне в переносицу.

Чуть приоткрываю водопроводный кран и под звон водяной струи о жестяную раковину рассказываю о событиях сегодняшнего дня. Затем в течении получаса она изучает мой список.

— Проходили мы по юридической психологии такой метод, — Оля начинает накручивать на палец локон. — называется он асоциативный эксперимент. Проводится он примерно так же, как его применил твой профессор: испытуемый должен отвечать на его слово первым пришедшим на ум своим. В списке есть фоновые и ключевые слова. На фоновые, проходные слова испытуемый отвечает быстро, а на словах, вызывающих аффективное воспоминание — тормозит. Эта задержка может быть измерена. На этом основан метод, применяется он к подозреваемому, который хочет скрыть своё участие в преступлении, при этом проверяющий знает все детали этого преступления и может, поэтому, подбирать ключевые слова, вызывающие аффект.

— Может быть, это была пристрелка? — наливаю себе и Оле из графина воды. — А охота начнётся потом.

— Вполне возможно. — Отвечает она. — Уверена, что и ключевые, и фоновые слова приносят профессору со стороны, он лишь анализирует реакцию на них. А вообще-то, я не исключаю, что кто-то тебя хочет скомпрометировать в Америке, чтобы поставить по возвращении под контроль. Разделили вас с Пашей не случайно, чтобы он не мешал, не был свидетелем и, кстати, вовсе не обязательно, что тот, кто это сделал и тот, кто затеял проверку на детекторе лжи, одно и то же лицо. Но если одно, то в твоём списке может быть, а может и не быть, подсказка о том, какая ловушка тебя ждёт.

— Что ты имеешь ввиду? — Поднимаю глаза на Олю, которая, спохватившись, начинает заносить на кухню дары северокавказских садов (они вернулись из Кисловодска), сваленные в прихожей: уже начавшие портиться абрикосы и груши, дошедшие в пути персики, твёрдые красные ранетки.

— Возьмём вариант, что всем заправляет один человек, — живописный вид вымытых фруктов в стеклянной вазе решительно не вяжется с официальным названием "мёртвая природа". — и перед ним стоит задача скомпрометировать тебя. "Медовая ловушка" (использование подставной женщины) — это классика жанра, но с тобой это вряд ли сработает: ты молод, не женат, даже на серьёзный проступок не тянет ("Что будем с ним делать? Завидовать будем".). На его месте я бы попыталась замазать тебя связями с Троцким, иностранной разведкой или финансовыми злоупотреблениями. Финансы: расчёты у тебя будут по договору, то есть, безналичные прозрачные, что покупать — тебе виднее, короче, трудно доказать факт растраты. Связь с иностранной разведкой: возможно, но как-то малоубедительно. Когда и где тебя могли завербовать? Ты, всё-таки, ни разу не был за границей, с иностранцами не общался, опять же — молод. Остаются троцкисты: здесь молодость уже не аргумент, Ленинград — был оплотом зиновьевцев и троцкистов, причем не только в партии, но и в комсомоле. Теоретически, даже спасение Кирова могло быть операцией внедрения, подготовкой к перевороту. Итак, хотя дипотношениям с Америкой уже год, но визовая служба ещё не работает, поэтому все наши едут через Францию, где и получают "декларацию иностранного гостя".

"Хм, а она времени зря не теряет… Разузнала где-то".

— Кстати, в Париже живёт Лев Седов, сын Троцкого, — "об этом я тоже читал в газете", — и я бы устроила тебе ловушку именно там. Подсадила бы его к тебе за столик и сфоткала. Отсюда, рекомендация тебе: передвигаться по городу в составе группы и в кабак — ни ногой. Однако, надеяться только на фото я бы не стала. Не простая это задача с современной аппаратурой. Для подстраховки, проследила бы за тобой и зафиксировала бы момент, когда ты был бы один, скажем, в гостиничном номере или в буфете и составила сообщение от агента: в такое-то время, там-то ты встречался с Седовым, встреча длилась полчаса. И побольше ярких деталей: серебряный портсигар, золотые запонки, непромокаемый плащ, кольцо на мизинце.

— Ну и что это может доказать? — искренне возмущаюсь я, с отвращением выплёвывая в ладонь червивую ранетку.

— Во-первых, доклад сотрудника НКВД — это документ, — невозмутимо продолжает Оля. — а, во-вторых, все эти яркие детали тебе демонстрируют во время поездки разные люди: в часовом магазине, магазине одежды, кафе, куда тебя сопровождает, скажем, прикреплённый переводчик. По приезде тебя повторно пропускают через этот тест и нужные реакции на нужные слова фиксируются в отчёте. Причём заметь, отчёт подписал уважаемый профессор уважаемого института, ничего не знающий о докладе НКВД. Косвенные, но доказательства. Похожий пример приводил на лекции наш преподаватель.

— Это может быть вообще удар по Кирову: пригрел троцкиста, а я тут постольку — поскольку… — моя рука застывает в нерешительности перед полупустой вазой.

— Вполне возможно, — подпирает голову рукой Оля. — может быть тебе отказаться от поездки?

— Ну как отказаться? — Решительно беру мягкую грушу. — Столько всего не достаёт для работы. Да и не возьмёшь меня за рупь за двадцать. Не получат они от меня аффекта у меня все ходы записаны, нет у них методов против Кости Сапрыкина! — Ты особо-то не хорохорься, — снисходительно усмехается подруга. — много есть методов хороших и разных… Так, что ты говорил там насчёт жены Ежова, кто она?

— По виду сильно пьющая… — замолкаю, безуспешно пытаясь вспомнить её лицо.

"Странно, не помню лица, у нас это что с Шерешевским общее? Надо будет попросить Олю провести со мной курс "юного оперативника", ведь должна же быть система запоминания лиц, да и распознавание "хвоста" может оказаться нелишним".

— В общем, она — редактор журнала "СССР на стройке". — Пытаюсь прочитать в олиных глазах… хоть что-то. — А почему интересуешься? Подружиться хочешь? Тогда советую через Зинку, её подружку, работает в той же редакции. Ну и раз уж так здорово мы все сегодня собрались, поделись своими планами. Когда свадьба?

— Какая свадьба, — грустно отвечает девушка. — ты что не понимаешь какие события впереди?

— Пожалуй, ты права, — бросаю этот свой дурацко-оптимистический тон. — если возьмут Павла, то твой арест как члена семьи будет только вопросом времени.

— Не если, а когда, — неожиданно всхлипывает Оля. — как мотылёк на огонь… Михаил Николаевич то, Тухачевский сё… какой он гений, какой стратег.

Так ты что, уходишь от Паши? — возмущаюсь я.

— Нет, не ухожу, — обижается она в ответ(типа: "а меня тебе не жалко"?). — но расписываться не буду.

— Так что ты делать-то собираешься? — начинаю терять терпение.

— Уже сделала, — Оля начинает убирать со стола тарелки с огрызками. — поступила в медицинский институт. В Первый Московский, на санитарно-гигиенический факультет. Я так и застыл с открытым ртом.

"Не… ну это нормально? Я свою душу, можно, сказать наизнанку выворачиваю, а из неё информацию клещами не вытянешь"…

— А почему гигиенический? Мойте руки после еды? — мстительно поджимаю губы. — дипломированный врач не смогла поступить на лечебный?

— Эх, — не обидчиво вздыхает Оля. — я могла бы не попасть даже на стоматологический, со своей-то тройкой по диктанту. Ты только представь: идти пишется как итти, чёрный — как чорный, а казак — как козак. Хорошо, что хоть без ятей.

"Дела… хотя всё, в общем, правильно. Оставаться работать в особом отделе в Ленинграде для неё становится просто опасным: поголовная дактилоскопия сотрудников не за горами, сам я также скоро перебираюсь в Москву. Просто не ожидал, что расставание уже так скоро, что не будет надёжного защитника за спиной".

— Санитарно-гигиенический — это лабораторная медицина, — продолжила она. — мы же с самого начала планировали заняться антибиотиками. Ты что забыл?

— Ничего я не забыл, — "захотел бы не забыл!". — просто я считал, что ты сольёшь информацию Ермольевой и на этом всё.

— Я тоже так думала сначала, — Оля присаживается на краешек стула. — но потом решила навести о ней справки. Зашла в ВИЭМ, как бы устраиваться на работу секретарём, поболтала немного с девчонками. У дамы сейчас напряжённый период развода с мужем и нового романа с женатым мужчиной. Самое неприятное, что и тот и другой вскоре будут арестованы, так что ей просто повезёт, что она окажется в тот момент уже разведённой и ещё не успевшей вновь выйти замуж. А что если в этот раз, она окажется немного более настойчивой или менее удачливой? Поэтому решила начать сама со студенческой работы на кафедре микробиологии, а Ермольеву подключать попозже.

— Послушай, — загораюсь я. — а может попробовать раздобыть образцы пенициллинового грибка у Флеминга в Англии?

— Нет, не надо, — остужает мой пыл подруга. — не такая уж это и редкость, чтобы так рисковать: бриты умеют хранить свои секреты. Да и не сошёлся свет клином на нём, это лишь один из многих антибиотиков. А его грибок может быть повсюду, даже здесь. Оля отрезает ножом заплесневевший бок абрикоса.

"Логично. Поумнела она в последнее время… обуздала юношеские гормоны, теперь может бросит, наконец, за бандитами гоняться".


(Здесь будет две сцены Ленинград-Москва-Париж).


* * * | Ленинград-34 | Глава 15