home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9. По оперативной необходимости

Когда Фалько – без пиджака, в одной сорочке, прилипшей к телу от пота, – вышел на крыльцо передохнуть, выяснилось, что опять полило. Половина пятого утра. Он устал.

Закурил еще одну и постоял неподвижно, прислонившись к стене, глядя, как вдалеке горят редкие в такой час городские огни. С берега доносился мягкий рокот прибоя.

Время от времени из дома – лачуги, кое-как слепленной из кирпича и самана и стоявшей на дороге в Танджа-эль-Балия, за старой табачной фабрикой, – доносились крики боли. Пронзительные и резкие, они почти неизменно обрывались каким-то взвизгом и полузадушенным хрипом.

Пытка – дело хлопотное, подумал Фалько, затягиваясь.

И он это не любил. По собственному опыту знал процедуру с обеих сторон, и палачом ему быть не нравилось, хотя роль жертвы, несомненно, еще менее приятна.

Он снова затянулся, выпустив дым через ноздри, чтобы отбить застрявший там другой запах. Все, кого допрашивают, смердят – от всех исходит едкий запах отчаянья и страха. Фалько больше всего ненавидел физиологию этого дела, низводящую человека до уровня животного, и ее непосредственные проявления и следствия – истерзанную плоть, боль, слезы, мольбы, неудержимую дрожь. И крики вроде тех, что долетают сейчас изнутри. Вопли, раздирающие человеку гортань так, что он вскоре срывает себе голос.

Иным, вроде Пакито Паука, мучительство доставляет наслаждение. Паук использует свое извращенное чувство юмора для эффективного выполнения задачи. С Фалько дело обстоит иначе. Он по природе своей не жесток, хотя и ведет себя порой бесчеловечно. Но для него это всего лишь оперативная необходимость, техническое средство. При его работе, в значительной своей части нацеленной на выживание, быть жестоким так же практично, как иметь пистолет или уметь убивать голыми руками. Это оружие, которое пускают в ход без угрызений совести, но и не ради удовольствия и не повинуясь инстинкту. Простая техническая необходимость.

Предполагаемая – как и многое другое, впрочем, – правилами игры.

Он выбросил окурок и вернулся в дом. Потолок единственной комнаты поддерживала массивная деревянная балка. Керосиновая лампа на полу бросала тусклый свет. Хуан Трехо, раздетый догола, был подвешен на балке за руки так, что едва касался пальцами ног пола.

– Ну как? – спросил Фалько.

– Хорошо, – ответил Паук.

Его аккуратно свернутый пиджак лежал в углу, жилет был расстегнут. Паук держал в руке хлыст из бычьей кожи, и багрово-лиловые следы его ударов в строгом, освященном веками порядке пересекали тело Трехо во всех направлениях: допрос длился уже четыре часа. Полсотни примерно рубцов горели на груди, ногах, спине, на животе и между ног.

Комиссар напоминал боксерскую грушу, на которой несколько часов упражнялся осатаневший боец.

– Сказал что-нибудь интересное?

– Нет пока. Вырубился, едва ты вышел за дверь. Но вот начал очухиваться.

Фалько перевел взгляд на Кассема. Тот неподвижно сидел в углу на корточках и внимательно наблюдал. Интересное, должно быть, зрелище – двое неверных дерут кожу с третьего.

Фалько подошел к висящему. У Трехо было худое безмускульное тело. Крючковатый нос, впалые щеки в темном налете отросшей щетины, черные волосы, слипшиеся от пота и крови, – удар пистолетной рукоятью разбил ему голову. От того, что руки его были связаны сзади и он висел, как на дыбе, туловище его выгнулось, и под исполосованной кожей, принявшей желтоватый оттенок, резче проступили ребра. В немощи своей наготы он казался особенно жалким и слабым.

Все мы становимся такими, попадая в подобный переплет, подумал Фалько. Недавно я сам был таким, а теперь его черед пришел.

– Говорить можешь, товарищ комиссар? – спросил он.

Трехо, чуть шевельнув уроненной на грудь головой, поднял на него измученные глаза, обведенные темно-лиловыми кругами. В дрожащем свете лампы лицо его выглядело еще изможденнее.

– Мне кажется, тебе попало достаточно… Давай кончать с этим. Расскажи нам, что знаешь, и мы все пойдем спать.

Говорил Фалько дружелюбно и участливо. В продолжение всей процедуры они с Пауком довольно искусно вели партии доброго и злого следователя. Фалько сегодня был добрым. Тем, кому жертва должна или может поверить. Кто лаской сломит сопротивление. И защитит ее – или сделает вид, что защищает, – от бешенства своего напарника.

– Ну что толку запираться? Ты ведь и так уже выложил все… – продолжил он свой мягкий натиск. – Остались сущие пустяки… Понимаешь, что я говорю?

Трехо очень слабо кивнул. Он стойко продержался тридцать минут, перейдя от первоначального возмущения к страху, а от него – к нынешнему изнеможению. Своего рода геройство. Поначалу – высокомерие и спесь, угрозы похитителям, убежденные или, по крайней мере, громогласные декларации насчет того, что борьба за народное дело – свята и справедлива, что агрессия против Республики – недопустима, что за фашистскую выходку на нейтральной территории им придется очень дорого заплатить. Потом постепенно его бравада и брань уступили место бессвязным воплям и стонам, а те – мольбам о пощаде, а потом он начал выкладывать маловажные сведения, становившиеся все значительнее по мере того, как Паук наращивал дозы, а Фалько в нужный момент вмешивался и как бы сдерживал его, одновременно взывая к разуму и здравомыслию пленника и призывая его не мучить больше ни себя, ни их.

– Я… сказал… все, что знал, – слабым голосом, шедшим, казалось, из самого нутра, произнес Трехо.

Фалько с выражением бесконечного терпения на лице покачал головой:

– Нет, товарищ. Не все. Кое-что осталось. В каком номере ты живешь?

– Триста восьмой. На третьем этаже.

– А остальные? Ты еще нам не поведал о своих спутниках. О мужчине и о женщине.

Так оно и было. За четыре часа допроса Трехо рассказал о дипломатических маневрах республиканского правительства перед Контрольной комиссией и о «Маунт-Касл»: подробно описал его устройство, вооружение, экипаж и груз в трюме – 512 деревянных запечатанных ящиков с золотыми слитками и старинными монетами общим весом 30 649 кг и один – с драгоценностями и деньгами. Все это было загружено в Картахене под наблюдением советских агентов. Роль самого Трехо в операции сводится всего лишь к тому, что он официально представляет Республику и должен засвидетельствовать, что золото передано русским. Еще он сообщил точный маршрут «Маунт-Касл» – достичь алжирских территориальных вод и дальше двигаться вдоль североафриканского побережья на восток, потом пройти Босфором и прибыть в Одессу. Капитан Кирос, по словам Трехо, формально был подчинен ему и двоим советским агентам, но на самом деле не обращал на них никакого внимания. То же самое происходило и с экипажем, который повиновался капитану беспрекословно, хотя в составе команды было несколько коммунистов и анархистов. С той минуты, как миноносец националистов обнаружил «Маунт-Касл» возле Альборана, капитан Кирос принимал решения сам и единолично. Однако при заходе в Танжер все изменилось: Кирос выполняет все распоряжения и вообще стремится все уладить дипломатическими средствами, занимаясь исключительно поисками гарантий для своего судна и команды.

– Гаррисон – ниже этажом, в двести первом. А она…

Он смолк – перехватило дыхание или просто устал, но в тот же миг от жгучего удара хлыстом болезненно вскрикнул. Фалько взглядом приказал Пауку прекратить. Они находились сейчас в другой фазе допроса – действовать следовало лаской.

– Мужчина и женщина, – напомнил он почти нежно. – В каком она номере, товарищ?

– В двести десятом. В другом конце коридора, окна выходят на улицу. Но ни там, ни у Гаррисона нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Оба очень осторожны.

– А в твоем?

– Тоже нет… Кое-какие документы. И деньги.

– Что за документы?

– Накладные, которые русские должны будут подписать при передаче груза. Там все указано в подробностях.

– Ну прекрасно. Теперь потолкуем о твоих коллегах. Давай, пора уж кончать эту бодягу… Кто такой Гаррисон?

Слабым голосом, то и дело замолкая и осекаясь, но все же не давая Пауку возможности пустить в ход хлыст, Трехо рассказал, что знал: Уильям Гаррисон, гражданин США, твердокаменный коммунист, прибыл в Испанию в августе прошлого года в качестве журналиста, но на самом деле был направлен туда Коминтерном из Парижа. Высокий, светловолосый, близорукий. Носит очки в роговой оправе. Три месяца провел в интербригадах, вычищая оттуда троцкистов, подозрительных и недостаточно рьяных, а потом участвовал в допросах и казнях в Барселоне. Человек, что называется, дела и малосимпатичный. Ко всему испанскому относится с предубеждением. С капитаном Киросом отношения корректные, но не более того.

Фалько дал ему передохнуть и спросил:

– А что насчет нее?

Трехо глядел непонимающе.

– Ну, женщина эта что из себя представляет?

Трехо провел языком по пересохшим растрескавшимся губам.

– Она ладит с Киросом, – проговорил он с трудом. – Уважает его, и он платит ей тем же. Когда появился фашистский миноносец, она была на мостике… Сохраняла, говорят, полное спокойствие.

– Говорят?

– Меня там не было… Я поднимал боевой дух экипажа.

– Понятно. Дух поднимал…

– Это моя обязанность. Я комиссар флота.

И не герой, подумал Фалько. Драться с врагом – не вполне то же самое, что расстреливать безоружных офицеров. Жалкий вид пленного, его истерзанное тело не вызывали у Фалько злорадного удовлетворения, но и сочувствия не пробуждали. Он вспомнил, что рассказывал ему Антон Рексач: семь месяцев назад Хуан Трехо, в ту пору трюмный машинист на линкоре «Хайме I», принимал участие в расправе над ста сорока семью армейскими и флотскими офицерами, содержавшимися на транспорте «Эспанья», который превратили в плавучую тюрьму. Их по одному выводили из трюма и с привязанным к ногам грузом сбрасывали за борт, выстрелив в затылок. А кое-кого топили живыми.

– Ну, расскажи мне про эту женщину.

– Я мало что знаю… Зовут ее Луиза Гомес…

Хлопнул хлыст. Пленник дернулся от удара и взвыл. На укоризненный взгляд Паук ответил наглой улыбкой. Фалько придержал Трехо, который от удара медленно завертелся на веревке. Прикоснувшись, почувствовал под пальцами ледяную испарину и удивился, что в этом теле еще осталась какая-то влага.

– А тебе надо бы знать больше, товарищ комиссар.

Трехо широко, словно ему не хватало воздуха, открыл рот, но оттуда донеслось лишь невнятное надсадное сипение. Фалько кивнул Кассему, и тот, поднявшись, наполнил водой из бутыли жестяную кружку. Фалько поднес ее к растрескавшимся губам пленника, который стал с жадностью пить.

– На самом деле ее зовут не Луиза, а Ева, – сказал он через мгновение, с трудом обретя дар речи. – Фамилию не знаю. Она тоже не испанка, а русская.

Фалько сделал вид, что не заметил, с каким удивлением уставился на него Паук.

– Опытная?

– Да. Очень. И с большими полномочиями. Гаррисон – всего лишь ее подчиненный. Решения принимает она.

– Через твою голову?

– Ее назначили сверху. И за операцию отвечает она.

– И кто же там наверху?

В ответ раздался еле слышный шепот. Фалько подставил ухо:

– Кто, я спрашиваю?

– Какой-то важный русский… Велел называть себя Пабло.

Фалько кивнул. Сходится. Пабло – это, скорей всего, Павел Коваленко, резидент НКВД в Испании.

– Ты видел его когда-нибудь?

– Видел. Он наблюдал за погрузкой. Крепкий, лысый, усатый. Они с Евой стояли в стороне и разговаривали. Наедине. Даже Гаррисон к ним не подходил.

– Как она связывается с центром?

– Через консульство… С парохода сгрузили шифровальную машину в чемодане. Еще пользуются французским и английским телеграфом.

– А Гаррисон?

– Он ни с кем не связывается, насколько я знаю. Всем крутит Луиза – она же Ева.

– Она знает, что я в Танжере? Меня опознали?

Трехо замешкался с ответом, и Фалько пришлось знаком остановить своего подручного, уже занесшего хлыст. Паук, стоявший за спиной у пленника, скорчил разочарованную гримасу.

– Да, – сказал наконец Трехо. – Уже два дня. Она знает даже твое настоящее имя – Лоренсо Фалько.

– Говорила про меня что-нибудь? Упоминала?

– Говорила, что ты агент франкистов. И очень опасен.

– Она так сказала?

– Этими самыми словами. Приказала Гаррисону заниматься тобой, но я не знаю, насколько плотно и кого для этого привлекут.

– А еще что-нибудь она говорила?

– Да… Говорила, что, наверно, тебя придется убрать.


Дождь не прекращался. Фалько стоял у двери и смотрел в ночную темноту. Он уже надел пиджак и докуривал вторую сигарету. Из дома вышел Пакито Паук.

– Интересное дело с этой русской, – сказал он. – Ты знал?

– Знал.

– Мир в самом деле тесен.

Они помолчали.

– Ну, что делать-то будем с ним? – спросил Пакито.

– Я как раз об этом и думаю.

– Оставлять нельзя. Если доберется до больницы или полиции, нас с тобой возьмут за…

– Знаю.

– Дальше-то что?

Вопрос был лишний. Профессионалам ли не знать, что дальше?

– На такой войне пленных не берут, – добавил Паук спустя минуту.

Прежде чем ответить, Фалько затянулся сигаретой:

– Надо так устроить, чтобы все подумали – он сбежал. Исчез бесследно.

– Могу это взять на себя, – предложил Паук.

– А тело куда?

– Я уже потолковал с Кассемом – он займется. Говорит, тут поблизости есть пересохший колодец.

Фалько кивнул, глядя на огонек сигареты. Потом поднес ее ко рту, в последний раз глубоко вдохнул дым и бросил окурок на мокрую землю.

– Отвяжи его… Пусть отдохнет.

– Ладно.

Паук ушел в дом, а Фалько долго смотрел на скудную россыпь далеких городских огней. Светящиеся точки виднелись и в бухте: вышли на промысел рыбаки.

Таковы правила игры, подумал он.

Они одни для всех. Ибо иных в природе не существует. Вся разница в том, что кто-то эти правила принимает, а кто-то нет, особенно когда приходит время расплачиваться за проигрыш. Удивительно даже, сколько на свете несостоятельных должников.

Он тоже вошел внутрь. Паук и Кессам уже спустили Трехо с балки. Тот сидел на полу со связанными за спиной руками – голый, бледный, избитый, сломленный и обессиленный – и сипловато, жалобно подвывал, как животное на бойне.

Фалько остановился перед ним, и Трехо поднял голову. В водянистых глазах блеснула искорка постижения.

– Ты ведь не убьешь меня? Нет ведь?.. Я же сказал вам все, что знал, сволочи… – моляще бормотал он, едва сдерживая рыдания. – Подумайте… Живой я буду вам полезней. Я уеду во Францию… Я никогда больше не ввяжусь в эту свалку…

Паук, стоявший сзади, нагнулся к нему, сунул руку в карман брюк. Улыбнулся.

– Прошу вас… не надо… не убивайте… У меня семья…

У каждого что-нибудь да есть, подумал Фалько, – дети, жена, мать. Каждому есть ради чего жить. Каждый хочет быть нужным и оттого становится особенно уязвим. В конце концов, это редкая привилегия – пройти по жизни без привязанностей. Без страха что-либо потерять. Вот как я иду и буду идти, пока не придет час некоему Пакито Пауку – как бы его ни звали – склониться и ко мне из-за спины. А до тех пор идти мне до темного берега налегке, неся с собой только самое необходимое для выживания на территории противника. Не имея иного добра, кроме коня и сабли.

В ранней юности Фалько вычитал эту фразу в каком-то авантюрном романе, и она ему понравилась. Он уже никогда не забывал ее. …Коня и сабли.

– Подождите… Ради бога!..

В правой руке Паука блеснул клинок. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял мавр Кассем и взирал на происходящее с боязливым любопытством.

Фалько завороженно наблюдал за лицом Пакито. За лицом человека, совершающего убийство. На лице этом не было ни удовольствия, ни гадливости – вообще никаких чувств. Улыбка исчезла. Была только сосредоточенность человека, которому предстоит важное дело. Свет лампы оставлял верхнюю часть лица в тени, и в ней мерцали жабьи глаза – очень блестящие и очень пристальные.

Не сводя их с жертвы, Паук ухватил Трехо за волосы, закинул ему голову назад и одним точным движением слева направо полоснул его по горлу в трех сантиметрах ниже подбородка.

Фалько сделал шаг назад, чтобы ударившая струей кровь не попала на башмаки.


Без двадцати восемь он непринужденно вошел в вестибюль «Мажестика», улыбнулся портье и проследовал в читальню. Там уселся на диван с таким расчетом, чтобы держать в поле зрения лестницу и выход на улицу, и минут десять прилежно притворялся, будто читает иллюстрированные журналы. Наконец, в последний раз скользнув рассеянным взглядом по странице со статьей Эдуардо Самакойса «Высокочтимый сеньор», а потом оглядев холл, поднялся и направился к лестнице.

Обошлось без неприятных встреч. На втором этаже две горничных, мавританка и белая, мыли площадку лестницы, коридор на третьем оказался безмолвен и пуст, если не считать только что начищенных ботинок и туфель перед дверями номеров. Триста восьмой находился в конце коридора, в той части здания, которая фасадом была обращена к морю. Умело и быстро действуя маленькой отмычкой, Фалько отпер замок. Оглядевшись и убедившись, что никого в коридоре нет, проскользнул в номер и закрыл за собой дверь.

В номере стоял тяжелый дух – спертый воздух пропах несвежей одеждой и табачным перегаром. Балкон с железными перилами выходил на море. Возле кровати Фалько заметил пепельницу с горкой окурков, два чемодана – большой и поменьше. На разворошенной постели валялись рубашка и грязные трусы. В шкафу висел непромокаемый плащ, и Фалько тщательно прощупал все его швы. Потом подошел к бюро и выдвинул ящики. Обнаружил документы с печатями Республики, и среди них – грузовой манифест на партию золота из Банка Испании. Эту бумагу он сунул в маленький чемодан. Туда же положил умывальные принадлежности, бритву, чистую сорочку, белье, плащ – словом, все, что политкомиссар взял бы с собой в случае срочного отъезда. Или бегства.

На допросе Трехо рассказал, где хранит деньги и паспорт. Фалько без труда нашел их в указанном месте – деньги на бюро, а паспорта (один французский, на вымышленную фамилию) – за зеркалом на шкафу. Там же был и билет на пароход «Маршал Лиоте», через два дня отправляющийся из Танжера в Марсель. Фалько невольно удивился количеству денег – две толстенные пачки франков и фунтов стерлингов составляли очень значительную сумму. Прекрасный задел на будущее.

Рассовывая деньги по карманам, Фалько саркастически усмехнулся. Трехо перед смертью наговорил много, но вот в одном сказал правду: политкомиссар республиканского флота явно не собирался возвращаться на «Маунт-Касл» и разделять с ним уготованную ему судьбу. И явно не желал мученической гибели во имя народа, но и дезертировать – тоже: это он наврал своим палачам в попытке их умилостивить. А на самом деле намеревался, по известному присловью, «одеться по моде Вильядиего»[23], то есть укрыться в безопасном месте. И это ему чуть было не удалось. Что же, судьба распорядилась иначе.

Фалько захлопнул крышку чемодана, бросил мусор и окурки в корзину, постаравшись создать впечатление, будто постоялец покинул номер добровольно и незаметно. Потом подумал о том, сколько времени займет путь отсюда на улицу и удастся ли избежать нежелательных встреч. И что будет, если на лестнице он столкнется с этим самым Гаррисоном и тот его узнает, – или, что вовсе не исключено, с самой Евой Неретвой. У обоих номера на втором этаже. С мыслями об этом он проверил, дослан ли патрон в ствол браунинга, и вышел в коридор, подхватив чемодан.

Держа его в левой руке, направился к лестнице. Уборщицы еще не дошли до площадки второго этажа. Стараясь ступать бесшумно, Фалько спустился и взглянул в сторону номеров 201 и 210. Без сомнения, она в последнем, подумал он. Еще спит или только что проснулась.

Он почувствовал странную боль в сердце – то ли от воспоминаний, то ли от предчувствий. А может, это были и сами чувства – вопреки утверждению адмирала, что у него, у Фалько, не злые чувства превалируют над добрыми, а вообще отсутствуют чувства как таковые. И теперь, в коридоре, рядом с 210-м номером эти странные ощущения чересчур разволновали его – чересчур или в самую меру? Лишили столь необходимого в такую минуту душевного равновесия. И заставили мышцы напрячься, а мозг – заработать быстрее, ибо он знал, что это волнение делает его уязвимым. Ставит его под удар. И подвергает опасности.

Как ни странно, слово «опасность» вернуло ему спокойствие. И способность к хладнокровному расчету. Внезапно ему в голову пришло, что, раз уж он здесь и у него с собой глушитель, может быть, стоило бы воспользоваться случаем – зайти в номер Гаррисона и застрелить его. Тут-тук, вам записка. А потом негромкий хлопок – и одной проблемой меньше, и горизонт чище. Двое врагов за краткий срок выведены из игры. Однако что-то подсказывало ему, что с американцем так легко может не получиться. Фортуна, конечно, помогает отважным, но все же импровизации порой если выходят, то боком. И не надо так уж часто – дважды за двенадцать часов – испытывать судьбу.

Он спустился в холл, сжимая в кармане стофранковую купюру – оружие, которое порой предпочитал любому другому, – на тот случай, если портье примется задавать вопросы. И точно.

– Прошу прощения, мосье… Вы живете в нашем отеле?

Портье был другой. В восемь произошла пересменка. Фалько опустил забрало своей лучшей улыбки и подошел к стойке. Напряжение захлестнуло его невидимой петлей. Нет, это дело стрельбой не решишь.

– Мой приятель, господин Трехо, попросил меня забрать из его номера кое-какие вещи, – он показал чемоданчик. – И я их несу.

Портье был тщедушный лысоватый француз средних лет в потрепанном пиджаке с двумя скрещенными золотыми ключиками на лацканах.

– Какой номер?

– Триста восьмой.

Портье убедился, что ключ висит на крючке в своем гнезде.

– Ваш сменщик утром открыл мне номер, – объяснил Фалько, продолжая улыбаться.

Портье взглянул на чемоданчик с зарождающимся подозрением, которому, впрочем, ловко сунутая стофранковая бумажка не дала окрепнуть и развиться.

– Передайте ему это, как увидите. Он оказал мне большую услугу.

Сто франков исчезли в кармане.

– Большое спасибо, мосье.

– Да нет уж, любезный, – улыбка Фалько стала еще шире. – Это вам большое спасибо.

Он забросил чемодан на мусорную свалку неподалеку от ограды порта и отправился в свой «Континенталь». Начиналась мигрень, и прежде всего он зашел в ресторан и попросил кувшин горячего молока, поджаренный хлеб и масло, а в ожидании заказа принял таблетку кофе-аспирина. Потом неторопливо позавтракал, листая газеты.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ РЕСПУБЛИКАНСКОГО СУХОГРУЗА. ТРАГЕДИЯ КАЖЕТСЯ НЕИЗБЕЖНОЙ.

Так гласил заголовок на первой полосе «Эко де Танжер», и остальные газеты писали нечто подобное. «Порвенир» и «Депеш» упоминали, кроме того, дипломатический нажим, которому подвергается Контрольная комиссия со стороны Республики и Франко. Фалько отложил газеты и закурил, благо болеутоляющее начало действовать.

Он раздумывал о том, что следует предпринять теперь. Перебирал варианты – наиболее вероятные, самые рискованные, наступления и защиты. Надо послать донесение адмиралу обо всем, что произошло этой ночью, и запланировать встречу с Рексачем и командиром миноносца «Мартин Альварес», чтобы предусмотреть дальнейшие действия, включая штурм судна в том случае, если, во-первых, что-нибудь пойдет не так или команда «Маунт-Касл» окажет сопротивление. И во-вторых, разумеется, если капитан Кирос вообще решится сдать судно. А это еще тоже под вопросом.

Следует также приготовиться к реакции Евы и Гаррисона. Узнав об исчезновении Трехо, они сколько-то времени – да, сколько-то времени, а точней, несколько часов – будут отрабатывать ложный след, версию дезертирства, но рано или поздно сложат два и два и установят истину. И портье из «Мажестика» очень скоро расскажет о некоем приятеле Трехо, которого тот послал в отель за своими вещами. И опишет внешность этого приятеля, вынесшего из отеля чемоданчик.

Ева. Лицо, которое возникло в линзах бинокля, стояло у Фалько перед глазами. Он снова и снова видел, как непринужденно и уверенно она разговаривает со своими спутниками у борта «Маунт-Касл». И посылает взгляд в ту сторону, откуда он за ней наблюдает. Пронизывающий взгляд, продиктованный то ли наитием, то ли твердой уверенностью, что Фалько невдалеке и смотрит на нее.

По словам Трехо, она сказала, что его, наверно, придется убить. И Фалько знал, что она постарается.


Наказав портье Юсуфу разбудить себя в полдень, Фалько проспал почти три часа. Прежде чем лечь, заблокировал дверь стулом и положил под подушку пистолет, поскольку начались военные действия и расслабляться совсем уж не приходилось.

Умылся и довольно долго работал со справочником по морскому праву, который служил ему дешифратором. Потом надел свежую сорочку и серый костюм взамен того, который вывозил в грязи, слетев с эспланады, спрятал деньги Трехо за шкафом, сунул пистолет в кобуру, взял плащ и шляпу и спустился по лестнице.

В холле сидел Пакито Паук и полировал ногти. Он был так свеж, чист и гладко выбрит, словно только что вышел из парикмахерской. Лишь под глазами от усталости лежали круги. На этот раз от него не пахло ни фиксатуаром, ни розовой водой. При виде Фалько он встал и пошел ему навстречу.

– Сделано, – сказал он.

– Колодец?

Пакито растянул губы в улыбке, бесконечно далекой от милосердия.

– Славный паренек этот Кассем, – он провел языком по губам. – Дельный и неробкий.

Фалько смотрел на его набрякшие от недосыпа подглазья:

– Отдохнуть, вижу, не получилось?

Паук пожал плечами:

– Да я заскочил к себе в пансион малость освежиться. Если больше не нужен тебе, пойду спать.

– Иди, конечно. Я ведь тебе вздохнуть не давал с прошлой ночи.

Паук скорчил зловещую гримасу:

– Но дело того стоило. И потом, я получил удовольствие, обрабатывая этого красного задохлика. – Он посмотрел на Фалько с любопытством. – В Саламанку доложил?

– Вот как раз иду докладывать. У нас тут радист… некто Вильяррубия.

– Мне сказали.

– Человек Лисардо Керальта.

– А вот этого – не сказали.

– Как бы то ни было, радиограммы пишу я.

– Ну да, – кивнул Паук, лукаво щуря глаз. – Ты же у нас главный! Начальство. Тебе – честь или позор.

Они распрощались на улице Дар-Баруд. Дождя не было, но пепельное небо хмурилось. Фалько взглянул на часы и зашел в «Риф», где неторопливо съел рыбу на гриле. Выкурив сигарету, уплатил по счету, дошел до Соко-Чико, а оттуда, срезав путь через мясные и овощные ряды, – до европейской части города. Дважды останавливался, проверяя, нет ли слежки, а потом, уже рядом с консульством Франции, метров двадцать шел, вглядываясь в лица тех, кто двигался навстречу. Наконец, успокоившись на этот счет, пересек улицу, пропустил трамвай, обогнул полицейского, регулировавшего поток машин и экипажей, и, войдя в «Кафе де Пари», сразу направился к стойке, как бы намереваясь позвонить.


Вильяррубия сидел за одним из первых столиков. В рубашке-апаш и брюках-гольф он казался еще моложе и походил на студента. Едва завидев Фалько, он поднялся и вышел из кафе, а тот тронулся следом. На расстоянии друг от друга они зашагали по левой стороне бульвара Пастера. Когда возле дома № 28 радист перешел на правую, Фалько, оглядевшись, сделал то же самое.

На лестнице он догнал юношу, и у дверей они оказались одновременно.

– Все в порядке? – спросил тот.

– Все.

Вильяррубия повернул ключ в замке, открыл дверь и учтиво пропустил Фалько первым.

– Вечером ужинал в чудесном заведении, – сказал он беспечно. – «Бретань» называется, недалеко от пляжа… Очень рекомендую.

– Учту.

Вильяррубия сегодня явно хотелось поговорить. И чем-нибудь порадовать Фалько.

– Замечательная атмосфера здесь, в Танжере… Не верится, что это Африка, а? В Тетуане по сравнению с ним скучно, как на кладбище. А какие тут барышни, слушай…

– Да.

Они прошли в столовую. Рация, как всегда, стояла на столе, и провод антенны, прикрепленной к люстре, пересекал потолок. Вильяррубия повесил пиджак на спинку стула, подсоединил блок питания.

– Я на всякий случай каждый раз снимаю его и храню отдельно… – Он взглянул на Фалько: – Что у нас сегодня?

И окинул взглядом профессионала протянутую ему шифровку. Для него это были всего лишь столбцы букв и цифр, и ему было безразлично, содержат ли они обычную информацию или известие о гибели человека. Другие узнают об этом, когда превратят в слова. Радиста содержание шифровки не касалось.

– Две минуты.

Он снял часы, положил их перед собой. Присел у рации, надел наушники.

– Тридцать секунд.

Годится, подумал Фалько. Дисциплинированный, почтительный, дело свое знает. Соображает, что к чему, что куда и зачем. Интересно, какие же сведения попадают от него в ведомство Лисардо Керальта? Что содержат личные сообщения, которые он, без сомнения, передает? В конце концов, его послали в Танжер не просто обеспечивать связь с НИОС в операции с золотом. Нет – еще и для того, чтоб держал начальство в Саламанке в курсе всего происходящего, и Фалько не питал иллюзий на этот счет. И ни минуты не сомневался, что донесение, которое они сейчас отправят, попадет одновременно в руки и адмирала, и его политического соперника. Таков уж этот грязный шпионский мир, и симпатичный паренек-радист так же опасен, как и любой другой.

– Есть связь, – сказал Вильяррубия. – Поехали.

Ти, ти-ти. Ти, ти, ти, ти, ти… Точка, тире. Точка, точка, тире, точка. Он застучал ключом, а Фалько мысленно следил за тем, как уходят в эфир зашифрованные слова:


Оперативной необходимости вынужден был дать кофе третьему пассажиру. Получен важный материал. Возможна смена караула. Ответ неизбежен. Координирую возможности местных сил.


– Добавить что-нибудь? – спросил радист.

– Нет.

Вильяррубия выстучал точка – тире – три точки. В наступившей тишине оба не сводили глаз с передатчика.

– Не отвечают, – сказал юноша через минуту.

Три точки, тире, точка, тире. Конец связи. Потом снял наушники, взял свои часы и выключил рацию.

Фалько достал зажигалку и сжег листок с шифровкой.

– Завтра сиди в «Кафе де Пари», – приказал он. – Можешь мне понадобиться в любую минуту.

Радист улыбнулся застенчиво и радостно:

– Дело идет к развязке?

Фалько тщательно растер пепел.

– Почти.

Он достал портсигар и закурил. Вильяррубия спросил, указывая на сигарету:

– Можно спросить?

– Смотря о чем.

– Почему ты всегда закуриваешь с другой стороны?

– Чтобы нельзя было по окурку определить марку. По сорту сигарет можно выйти и на курильщика.

Юноша глядел на него с восхищением:

– Обалдеть!


В отеле портье вместе с ключом вручил ему запечатанный конверт. В нем лежала записка, подписанная инициалами Мойры Николаос:


Моряк свяжется с тобой сегодня вечером от восьми до девяти. Просит быть у телефона.


Было всего четверть восьмого. Фалько вошел в телефонную кабинку, позвонил Антону Рексачу и обиняками ввел его в курс дела. Надо заранее принять меры и на тот случай, если капитан Кирос согласится на наше предложение и сдаст судно, и – если откажется. Еще попросил предупредить командира «Мартина Альвареса» и назначить ему встречу завтра с утра пораньше, чтобы выработать план действий на оба варианта – орел ли выпадет или решка. Неплохо, добавил он, чуть подумав, если во встрече примет участие и консул. Рексач заверил, что все сделает и подготовит к часу дня.

Повесив трубку, Фалько сказал портье Юсуфу, что будет в мавританском баре. Сел там на диван, заказал джин-физз и принялся листать довоенные номера «Вуаля» и «Эстампы» – «Новости Голливуда: Клодетт Кольбер сочетает исторические фильмы с психологической комедией». Ненадолго зачитался статьей о мужской моде Лондона, включавшей новый фасон остроносых башмаков, который улыбавшийся модельер – его снимок был помещен тут же – назвал «испанским сапогом». Дочитав, Фалько отложил журнал и подумал, что человек, в 1937 году назвавший мужские ботинки «испанским сапогом», заслуживает участи, постигшей политкомиссара Трехо. Включая в качестве финального аккорда и пересохший колодец.

В десять минут девятого в дверях бара возник Юсуф. Фалько еще мгновение посидел неподвижно, освобождая голову от всего, что не имело отношения к предстоящему в ближайшие минуты разговору. Потом поднялся и пошел в вестибюль. Прежде чем закрыть дверь застекленной кабинки, убедился, что портье на коммутаторе переключил звонок на него.

– Слушаю.

– Я обдумал ваше предложение. Оно в силе? Особенно в части, касающейся моей семьи?

Голос капитана Кироса долетал словно издалека и звучал устало. Последние дни выдались нелегкими для всех, а для него – стократ тяжелее.

– Полностью подтверждаю.

– И… материальная сторона?

– Само собой.

Последовала пауза. В душе моряка, судя по всему, происходила какая-то борьба.

– Предпочитаю наличные.

– Разумеется, – ответил Фалько, которому хотелось завопить от радости. – В какой валюте?

– Британские фунты, – ответил капитан после кратчайшего раздумья.

– У вас там… на вашей территории… никаких препятствий не возникло?

– Неодолимых – пока нет.

– Помощь нужна?

Пауза на этот раз была дольше.

– Может потребоваться.

В голосе капитана угадывалось беспокойство. Фалько пытался представить, с какими проблемами предстоит столкнуться, но список их выходил непомерным. И непредсказуемым. Как угадать настроение команды, например, когда она узнает о происходящем?

– Может быть, чуть поподробней?

– Не по телефону.

Фалько провел ладонью по лбу. Он лихорадочно соображал. Самое главное – не наделать ошибок. И не спугнуть дичь.

– Самое позднее к завтрашнему вечеру все будет готово… Годится?

– Вполне.

– В порту?

– Лучше в городе. – Похоже, Кирос обдумал это загодя. – В том доме… наверху?

Теперь задумался Фалько. Сейчас, когда варево вот-вот закипит, Мойру Николаос хотелось бы оставить в стороне. Хватит с нее и того, что она уже для него сделала.

– Недалеко от Соко-Чико есть магазин ковров. Эта улица за углом от французской почтовой конторы. Хозяина зовут Абдель… В десять вам удобно?

– Вполне, – помолчав, сказал Кирос.

– Какие-нибудь особые пожелания?

– Да… Постарайтесь привести того, с кем я беседовал в прошлый раз.

Он имеет в виду Навиа, понял Фалько, не сумев сдержать улыбки. Ясное дело, Кирос и это обдумал заранее. Морякам легче договориться друг с другом. Что же, это может облегчить дело.

– Рассчитывайте твердо. Вы тоже собираетесь кого-то взять с собой?

– Вероятно. Надежного человека.

– Как вам будет угодно.

– Нет… Уверяю вас, не в угоде дело.

В трубке щелкнуло, и разговор прервался. Фалько еще несколько секунд смотрел на телефонную трубку и лишь потом медленно положил ее на рычаг. Он продолжал улыбаться – криво, презрительно и жестоко. У каждого из нас своя цена, думал он. Высокая или низкая, хотя не всегда речь идет о деньгах. И как ни печально, есть она и у старых моряков, упрямых, но усталых.


Было холодно. Фалько без пиджака и в расстегнутом жилете, ослабив узел галстука, стоял на балконе и смотрел на слабые огни порта и пульсирующий свет маяка за волнорезом, а потом вернулся в номер и закрыл стеклянную дверь. В голове у него проносились, скрещиваясь, сталкиваясь и обгоняя друг друга, все варианты того, как будут развиваться события следующих суток. Вспыхивали вероятности и возможности их осуществления.

Как любил повторять румынский инструктор, прежде чем разворошить осиное гнездо, сообрази, где спрятаться. А в Танжере уже очень скоро послышится жужжание.

Его познабливало. Чтобы согреться, он взял бутылку «Фундадора» и плеснул немного в стакан. Медленно, перекатывая во рту, выпил. Почувствовал, как разливается по телу тепло. Вкус коньяка в сочетании с ознобом навеял неприятные воспоминания – двенадцать лет назад он пять суток маялся от лихорадки в вонючем номере гостинички в Мухитаре, городке во французском Ливане: в этом номере ночью по кровати бегали тараканы, а у Фалько в качестве лекарства и компании имелись только аспирин и бутылка коньяка. Он продавал тогда партию пистолетов «астра» ополчению друзов, но сделка сорвалась. А затеял ее Василий Захаров.

Фалько улыбнулся, вспомнив старину Захарова. Его остроконечную седую бородку и жесткий взгляд умных глаз за стеклами очков. Их встречу на пароходе, шедшем из Гибралтара в Нью-Йорк, – встречу, перевернувшую жизнь Фалько. После того как непутевого Лоренсо выгнали из Морской академии, родители отправили его за границу, снабдив кратким рекомендательным письмом к одному нью-йоркскому бизнесмену, имевшему с ними деловые связи, и однажды за партией в покер в курительном салоне лайнера он оказался рядом с Захаровым, который в свои семьдесят был еще в прекрасной форме. Старому контрабандисту понравился этот юноша – привлекательный, веселый и беззаботный, он с улыбкой бросался в пучину игры, знал языки, одевался с неброской, изысканной элегантностью и умудрялся не теряться под перекрестным сосредоточенным огнем дамских взглядов. В этом путешествии Захарова сопровождала его любовница – испанка Пилар де Мугиро, на которой он впоследствии женился. Фалько приглянулся и ей, так что лайнер еще не причалил к пристани Нью-Йорка, а юноша уже получил новую профессию и двенадцать лет занимался контрабандой оружия в Восточном Средиземноморье, на Балканах, в Северной Африке, в Центральной Америке – и продолжалось это до тех пор, пока адмирал не завербовал его в республиканскую разведслужбу.

Эдипов комплекс, насмешливо подумал Фалько, отхлебнув еще глоток. Доктор Фрейд, о котором так много разговоров в последнее время, наверно, мог бы сообщить по этому поводу кое-что интересное. Василий Захаров и адмирал заменили ему всех близких – и отца, с которым до самой его смерти у Фалько были нелады, и мать, истово набожную и опутанную предрассудками, и сестер, вышедших замуж за тупоумных скотов, и старшего брата, наследника семейного дела – херес «Дядюшка Маноло», коньяк «Император»: от его жертвенника дым поднимался прямо к небесам, а от жертвенника Фалько стелился по земле. Лоренсо с самого детства был для родных то ли тем самым уродом, без которого в семье не обходится никогда, то ли паршивой овцой, от которой следует держаться подальше. А вот сделанные из другого теста Захаров и адмирал сразу распознали в нем своего и общались с ним как с сообщником, проявляя снисходительно-терпеливое любопытство, с каким проницательный учитель относится к яркому и непохожему на своих одноклассников подростку. Фалько отвечал им на это преданностью, чуравшейся громких слов и внешне проявлявшейся своеобразно: уважительное послушание было завернуто в обертку нагловатой непринужденности, которая не только не досаждала, но скорее даже нравилась им.

Он как раз собирался закурить, когда в дверь постучали. Удивленный, он взглянул на часы – почти полночь.

– Кто там?

Ответа не было.

Мозг его моментально отбросил все поверхностное и второстепенное, сосредоточившись на самом главном и насущном – ночь, стук в дверь, Танжер, территория противника, опасность.

Осиное гнездо, снова подумал он. И уже слышно, как гудит взбудораженный рой.

Сердце заколотилось, и Фалько застыл на месте, дыша глубоко и ровно, пока не восстановился прежний ритм. Потом бесшумно открыл стеклянную дверь на балкон, готовя путь отхода, вытащил из-под шкафа браунинг, снял с предохранителя. Ступая на пятки, хотя толстый ковер все равно глушил шаги, подошел к двери. Поднял пистолет на уровень глаз, положил указательный палец правой руки на спусковой крючок, а левой открыл дверь.

Перед ним, освещенная сзади, из коридора, в пяди от смотрящего ей в лоб пистолетного дула стояла Ева Неретва.


8.  Там не будет вечно здесь | Ева | 10.  Последняя карта