home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13. Меж волком и собакой

Фалько провел ночь у Мойры Николаос, потому что отелю не доверял – там его могли прищучить и красные, и международная полиция. Но в комнатке, которую Мойра ему предоставила, предварительно промыв и смазав йодом его порез, он почти не спал. Коротал время в компании бутылки коньяка, в прошлый раз так и не тронутого моряками, курил одну сигарету за другой, держа под рукой пистолет и саквояж с деньгами.

Пепельный свет падал на усталое, небритое лицо Фалько, который у окна смотрел на серую поверхность моря, где на горизонте уже мало-помалу начинала проступать темная линия испанского побережья. В этот час неизменно посещали его только безотрадные воспоминания – унылые причалы, железнодорожные станции, перестук колес у тонущих в тумане перронов, мокрые от дождя шоссе и грохот приклада об пол в тот миг, когда пограничники проверяют фальшивые документы. Неуверенность, опасения… Порой даже страх.

А потом провал делает все совершенно невыносимым.

Он подумал об адмирале, и сейчас же занимающийся день стал еще серей и угрюмей.

Лишь когда первые лучи позолотили далекий берег, Фалько оторвался от окна и пошел в гостевую ванную. Мойра сохранила там все туалетные принадлежности покойного мужа, так что можно было вымыться и выбрить квадратный подбородок, покрытый синеватой щетиной. Фалько зачесал назад блестящие черные волосы и долго рассматривал в зеркале обведенные кругами глаза. Ни одна женщина не назвала бы меня в это утро красавчиком, подумалось ему. Да уж, случались в моей жизни рассветы повеселее. Потом Фалько сменил повязку, надел сорочку, завязал галстук. И через минуту был готов к выходу.

В коридоре пошел на запах свежесваренного кофе и оказался в гостиной, где за обильным и разнообразным завтраком сидела ненакрашенная Мойра. Волосы ее были спрятаны под тюрбан, голые загорелые ноги выглядывали из-под кимоно. Фалько, не произнося ни слова, присел к столу и налил себе стакан теплого молока.

– Что теперь будешь делать? – спросила женщина.

Он помедлил с ответом, вытаскивая из кармана свой кофе-аспирин. Тем более что ответа у него не было.

– Не знаю. – Он сунул таблетку в рот, разжевал, морщась от горечи, и запил глотком молока. – Задание провалено.

– Совсем?

Фалько откусил кусочек подогретого хлеба:

– Почти.

Мойра смотрела на саквояж, который Фалько снова пристегнул к забинтованному запястью.

– Что-нибудь можешь мне рассказать?

– Немного. – Он отхлебнул еще молока. – Разве что не раскусил одного морячка… И он оказался совсем не таким, как казался.

– Ты про этого бородача?

– В том числе и про него…

– Вот как… Что же, сочувствую тебе.

– Я с ним перемудрил.

Мойра поверх ободка чашки глядела на него с интересом:

– На всякого мудреца, как известно…

– Это верно.

– Выкрутишься. Тебе не привыкать.

– И это верно.

– Вернуть тебе деньги?

– Глупости не говори.

Мойра поставила чашку и, освободив руку, подала ему запечатанный конверт.

– Тут заходил этот жутковатый человечек, с которым ты вчера явился… Вот – оставил тебе.

Фалько ножом вскрыл конверт. Четким, почти по-женски изящным почерком Пакито Паука, в английской манере, когда пишут, не отрывая пера от бумаги, на листке бумаги было выведено всего несколько слов:


Интересные новости. Жду тебя в моем пансионе. Поторопись.


Мойра наблюдала за Фалько. Когда он спрятал листок в карман, чуть улыбнулась:

– Знаю-знаю, что значит, когда у тебя такое лицо, мой милый.

Теперь пришел черед улыбнуться и ему. Впервые за сегодняшнее утро.

– Ну, и что оно означает?

– А то, что в конечном счете тебе безразлично, выиграл ты или продулся. И сейчас, и раньше так было. А важно тебе на самом деле одно – регулярно получать такие вот конвертики.

– Входи, не заперто, – сказал из-за двери Паук.

Стиль номера вполне соответствовал испанскому названию пансиона – «Карменсита», – стоявшему на улице Таннери возле туннеля, прорытого от порта к центру города, и невдалеке от «Континенталя», где жил Фалько. Сменив костюм на халат цвета бордо с перламутровыми пуговицами и шелковым воротником, Паук лакировал ногти, сидя на кровати между яркой жестью печенья «Кроуфорд» и вороненой сталью длинноствольной «астры-9». При виде Фалько он произнес только одно слово:

– Рексач.

– Что с ним?

Паук аккуратно пристроил пузырек с лаком возле пистолета.

– Кое-что.

Заинтригованный, Фалько присел на подоконник. В открытое окно виднелись стена, клочок синего неба, кусочек порта. Паук взглянул на левое запястье, уже не стянутое наручником.

– А деньги?

– Перед тем как прийти к тебе, я их вернул в банк. Не стоит разгуливать с такой суммой по городу.

– Разумно.

– Ну, так что Рексач?

– Рексач твой играет двумя колодами.

– Не двумя, думаю, а больше. Работа у него такая.

– Так-то оно так… Однако попахивает не очень хорошо…

Фалько, достававший портсигар, застыл:

– Что значит «не очень хорошо»?

– Да я бы даже сказал – воняет.

– Ну-ка давай в подробностях.

И Паук выдал подробности. После истории с Хуаном Трехо он поддерживал отношения с Кассемом – тем самым мавром, который так пригодился им в ту ночь. Отношения эти смазывались деньгами – в достаточном количестве, чтобы хотя бы на время проведения операции обеспечить его преданность. Кассем был парень способный и бойкий, и Паук, надеясь с его помощью прикрыть, так сказать, тыл, поручил ему слежку. И много о чем его спрашивал, помимо этого. И получал кое-какие ответы.

– Ну, к примеру, ты знаешь, что Рексач контактирует с резидентом красной разведки в Танжере?

Фалько кивнул. Врач по фамилии Истурис. Сам же Рексач ему и рассказал. Оба действуют по принципу «ты мне, я – тебе» и хорошо ладят.

– Даже слишком хорошо, – вставил Паук.

Фалько, прикуривая, настороженно глянул на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Кассем порассказал мне насчет этого принципа много интересного. И потому, например, вчера, когда мы готовили сделку с Киросом, я сказал себе: «С толстяка глаз нельзя спускать».

Фалько очень медленно выпустил дым.

– Мог бы сказать и мне.

– Да у тебя и так хватало вчера головной боли. Но мне стало любопытно… Помнишь, Рексач говорил, что не хочет спалиться и потому постоит в сторонке. А верней, будет безвыходно сидеть дома в ожидании вестей.

– Помню.

С мефистофельской улыбкой Паук осторожно, чтобы не смазать еще не просохший лак на ногтях, вытащил из коробки печенье и сказал:

– Так вот, мой котик, ничего подобного! А совсем даже наоборот! Он развил необыкновенно бурную деятельность. Вышел на улицу – и мало того, дважды виделся с этим Истурисом.

– Ты уверен?

– Не я, а Кассем. – Паук откусил кусочек печенья и провел языком по губам. – А я этому берберу склонен пока доверять… Плачу ему достаточно.

Фалько наскоро прикинул в уме выплаты и компенсации. Его, впрочем, это не касалось. А вот полученная информация – самым непосредственным образом. Паук не даст водить себя за нос кому бы то ни было – хоть мавру, хоть кентавру. Не таков был Пакито Паук.

– Но Рексач мог увидеться с ним, чтобы потолковать о чем-то другом.

– Мог, конечно. А заодно – о нашем дельце тоже.

– Не очень, честно сказать, вяжется с тем, что было ночью… По моим ощущениям, Истуриса не подпускают близко к этому делу…

Пакито захлопал своими лягушачьими глазами:

– Хочешь сказать, все устроили эта красная потаскуха и американец?

– Да.

Паук задумался на миг.

– Считаешь, что вчера вместе с людьми Кироса была и эта парочка?

– Не знаю. Исключать нельзя.

– Стреляли, по крайней мере, неплохо.

Фалько пожал плечами:

– Мог быть американец.

– Ну да. Или она.

Паук с задумчивым видом поднялся, взял с кровати пистолет и сунул его в кобуру, висевшую на вешалке. Потом тоже подошел к окну и, став рядом с Фалько, приподнялся на цыпочках, чтобы лучше видеть панораму порта.

– Я тут кое-чего проверил, – сказал он. – Навиа вернулся на корабль целым и невредимым. Дело, стало быть, не в нем.

– А что полиция?

– Когда она подоспела, там уже никого не было.

Они молча переглянулись – знакомы были давно, и ход мыслей у них был одинаковый.

– Возможно, Рексач что-то знает, – сказал Фалько. – Или, по крайней мере, подкармливает Истуриса из своих средств и получает от него информацию.

Снова помолчали.

– Думаешь, он замешан? Думаешь, знал, что меня заманивают в ловушку? – Фалько не столько спрашивал, сколько размышлял вслух.

Паук, держа руки в карманах халата, свирепо улыбнулся:

– Я думаю, что надо бы у него самого спросить.


Понаблюдав некоторое время за окнами офиса, Фалько прошел мимо отеля «Минзах» и пересек улицу Статут. Краем глаза он видел, как по тротуару, подделываясь под обычного прохожего, шагает Пакито Паук, а когда вошел в подъезд, услышал позади короткие торопливые шаги своего напарника. По лестнице они поднимались уже вместе – и молча. Все уже было сказано.

Когда Рексач открыл дверь, в его студенистых глазах мелькнула растерянность. То, что они оказались у него вдвоем и в этот час, явно нарушало правила безопасности. В следующее мгновение он отступил, давая им пройти. В пальцах у него дымилась сигара.

– Насколько я знаю, вчера вышла большая неприятность, – сказал он со скорбью в голосе.

– Вышла.

Поглядев на Паука с опаской, Рексач перевел взгляд на Фалько:

– Я надеялся, что вы все расскажете в подробностях, но не ожидал, что вы придете вместе.

– Возникла необходимость.

– Ах вот как…

В кабинете все так же пахло сигарными окурками, словно хозяин не открывал окно с тех пор, как Фалько побывал тут в последний раз. Он поглядел на аэрофотоснимок Танжера, на календарь пароходного агентства, на часы с кукушкой и уселся на стул, предложенный Рексачем. Паук, оставшись на ногах, прислонился к дверному косяку.

– Так что там все же стряслось? Вам устроили засаду?

– А как вы узнали?

После краткого колебания Рексач, еще раз удивленно покосившись на Паука, сел за свой стол. Он был без пиджака, в подтяжках. Обширные брыла спускались на воротник, закрывая узел галстука едва ли не наполовину.

– У меня в жандармерии свои люди. Они и сказали. Да уже весь город знает.

– И что именно он знает?

– Что вечером на Соко-Чико была перестрелка между франкистами и республиканцами.

– Это как-то связывают с «Маунт-Касл»?

– Официально – нет, насколько мне известно. И красные историю не раздувают. Не в их интересах усложнять ситуацию.

– Капитан Кирос с нами играл, – проговорил Фалько. – Со мной, если быть точным. Он и не помышлял о том, чтобы передать нам судно.

Рексач спросил, как было дело, и Фалько рассказал. Начиная от встречи в коверной лавке и кончая побегом и перестрелкой.

– Могло быть хуже, – вынес суждение Рексач. – Донеси они в международную полицию о попытке подкупа, сидеть бы вам сейчас с Навиа за решеткой. Но они решили действовать частным порядком.

– А заодно и присвоить деньги.

– Само собой.

– Что известно про Навиа?

– Цел и невредим. Не пострадал. Это, знаете ли, себе дороже – увечить командира боевого корабля, пусть даже неприятельского, да еще в нейтральном порту. Кирос отнесся к нему с полным уважением… Отпустил. Но, правда, без обмена резкими словами не обошлось, насколько я знаю. Им были нужны вы. Вы и ваши деньги.

– И откуда вы все это знаете?

– Я сразу же увиделся с капитаном второго ранга… Вместе с нашим консулом. Пытались притушить эту историю… Спрашивали про вас, очень беспокоились. Я им сказал, что новостей нет – и это хорошие новости. Что, скорей всего, вам удалось ускользнуть и вы где-то скрываетесь.

Он замолк и уставился на них, очевидно, ожидая ответа. Однако Фалько не проронил ни слова, как и Паук, который невозмутимо стоял у двери и разглядывал свои ногти. Рексач, посасывая сигару, взглянул на него не без растерянности.

– Навиа хотел бы с вами увидеться, – сказал он немного погодя. – Завтра в восемь истекает срок пребывания «Маунт-Касл» в Танжере, а миноносец выйдет в море раньше, чтобы дождаться его в нейтральных водах.

– Какие новости с «Маунт-Касл»?

Рексач пожал плечами:

– Да никаких, в сущности… Я как раз собирался в порт, хотел взглянуть на судно. Знаю, что сегодня грузят уголь и последние припасы.

– Собираются выйти в море? Надеются прорваться?

– Похоже на то. В проливе обещают туман, вот они и хотят воспользоваться… Капитан Кирос – человек упрямый, а республиканское правительство приказало ему любыми средствами не допустить интернирования. Что ему остается?

– А что слышно об этой русской и втором?

– О них ничего не знаю.

С этими словами он вдруг взглянул на Фалько так внимательно, словно пытался понять, что кроется за его молчанием и его непроницаемой миной. А тот намеренно длил паузу. Готовил следующую фазу разговора.

– Теперь побеседуем о вашем друге Истурисе, – сказал он наконец.

Рексач удивленно заморгал. Рука с сигарой замерла в воздухе.

– Он мне не друг… Он…

– Да я знаю, кто он, – с обманчивой мягкостью прервал его Фалько. – Расскажите лучше, о чем вы с ним вчера беседовали. Вчера и в последние дни.

– Это просто нелепо… Я…

И осекся, потому что Фалько вдруг поднялся и боком присел на край письменного стола, оказавшись вплотную к Рексачу. Тот уронил себе на живот пепел с сигары.

– Вот что, Рексач, я человек понимающий. И мой товарищ, – он показал на Пакито Паука, – тоже способен проявить понимание, если в настроении… И мы можем понять, что вам надо упрочить свои позиции в Танжере. Каждый устраивается как может. Однако есть в вашей манере устраиваться такое, что нас задевает… Ну, ладно – не нас, а меня.

Побледнев, Рексач подался назад. Снова моргнул. Трижды. Было очевидно, что случались в его жизни и более счастливые минуты.

– Не понимаю, о чем вы…

– О том, что вы распустили язык. И подозреваю, что чересчур.

Рексач вытаращил на него глаза:

– Чушь какая-то!.. Я никогда…

Приглушенно хлопнула оплеуха, обрушившись на щеку Рексача, и голова его мотнулась в сторону. Сигара вылетела из пальцев и упала на пол. Когда Рексач поднял полные ужаса глаза на Фалько, тот ударил его еще раз. И перешел на «ты»:

– Слушай меня, кретин… О том, где живет мой радист, и о том, что он вообще есть на свете, знали два человека – я и ты. Его похитили, пытали и убили. А вскоре на бульваре Пастер мне устроили засаду, из которой я еле ноги унес. Я уж не говорю о том, что было прошлой ночью.

Рексач – щеки его горели – взглянул на ящик своего стола. Фалько, перехватив этот взгляд, плотоядно ухмыльнулся и отвел в сторону полу пиджака так, что стала видна кобура на боку.

– Вот только дернись, – сказал он ледяным тоном. – Пришибу на месте.

Рексач сжался, как устрица, на которую выдавили половинку лимона.

– К тому, что случилось ночью, я не имею отношения… – забормотал он. – Клянусь вам…

– В это я более или менее могу поверить. Расскажи-ка о том, во что я не верю.

В наступившей паузе Фалько быстро переглянулся с Пауком. Оба знали – подчас сильнее оплеухи действует тыканье. То, как говоришь с сидящим перед тобой человеком, унижая его, и как на него смотришь.

– Мы с Истурисом иногда встречались и беседовали… – слабым голосом произнес Рексач.

– Рассказывай то, чего я не знаю.

Рексач понуро глядел на свою сигару, которая дымила на полу, прожигая линолеум.

– Может быть, мне случалось сболтнуть лишнее… И ему тоже… Информация от красных, оказавшаяся полезной для нас…

– Не сомневаюсь. Дальше.

– Не исключаю, что допустил оплошность… Ошибку… Но ведь мы в Танжере.

Гримаса, перекосившая лицо Фалько, могла выражать все, что угодно, кроме сочувствия и участия.

– Понимаю тебя. Еще что?

– Больше ничего. – Мясистый подбородок слегка задрожал. – Обменивались маловажными сведениями… Пустяками…

– А он их передавал коммунистам. И эти пустяки стоили радисту жизни.

Рексач яростно замотал головой:

– Я не мог этого знать! Истурис тоже за это не отвечает! Он рассказал – да и дело с концом… Он не из тех, кто склонен осложнять жизнь другим.

– Ты, я знаю, любишь деньги.

– А кто не любит? Но я не получил ни гроша.

– Сколько тебе заплатил твой красный дружок?

– Нисколько… Не платил он мне… И я ему не платил, клянусь вам!

– Слишком много клянешься.

Хлопнула очередная пощечина, и Рексач испустил тоскливый стонущий вопль. Увлажнившиеся глаза вращались в орбитах, как у быка на бойне. Фалько снова переглянулся с Пауком. Не врет, прочел он в его взгляде и согласился с этим. Слез со стола, подошел к окну и, закуривая, выглянул на улицу.

– Если об этом проведают в Саламанке, ты – труп. Понимаешь?

Рексач молчал, опустив голову. Пухлые ладони упирались в столешницу. Щеки пылали румянцем, хотя покрытый испариной лоб оставался бледным.

– Мало того, – добавил Фалько. – Нам ничего не стоит самим исполнить приговор. При оперативной необходимости мне даны такие полномочия.

Рексач вскинул голову. Страх неожиданно зарядил его энергией.

– Не верю вам, – сказал он довольно твердо. – Я все еще нужен здесь и особенно – в эти дни. И вы не…

Фалько вновь придвинулся к нему почти вплотную.

– Ну-ка посмотри на меня. – Сигаретой, зажатой в пальцах, он показал на Паука: – И вот на этого господина. Ты в самом деле не веришь, что можешь сию минуту сдохнуть?

Подбородок затрясся сильней. От обильного пота вымок воротник сорочки и даже узел галстука. В этот миг швейцарские часы на стене щелкнули, из окошечка выглянула кукушка с актуальным сообщением.

– Что вам нужно?

Голос Рексача, в полной мере соответствовавший понятию «замогильный», звучал будто издали и подрагивал от страха. Фалько зловеще улыбнулся:

– А нужен нам твой приятель Истурис.

– Зачем?

– Ты поделишься с этой красной мразью еще кое-чем сокровенным.

– Чем? – ошеломленно спросил Рексач.

– Расскажешь, как товарисчи легко и просто смогут взять меня сегодня ночью.


Сгущались сумерки: в этот час глубже ложатся тени, и все, что было вблизи, отдаляется, а потом и вовсе тонет в полумраке. Французы называют это время суток «пора между волком и собакой». А Коран предписывает начать молитву, когда едва можно отличить белую нить от черной.

Фалько стоял спиной к крепостной стене, под башней форта Дар-Баруд, и в нарастающем мраке смотрел, как на дальнем конце бухты, за портом, на мысе Малабата вспыхивает и гаснет маяк. Воздух был влажен и неподвижен. Судя по расплывчатым ореолам, подрагивающим вокруг маячного огня и сощуренного янтарного глаза луны, спускался туман.

Фалько показалось, что бледный лик луны кривится не то гримасой, не то угрожающей усмешкой.

Поодаль, под горкой, при мутном свете керосинового фонаря хозяин сколоченного из досок и жести ларька, где торговали жареными сардинами и мясом на шпажках, собирал посуду, протирал на столах засаленные клеенчатые скатерти. Этот беззубый старик-мавр в бурнусе потерял к Фалько всякий интерес, когда в ответ на предложение подать что-нибудь тот только качнул головой. Но вот он окончил свои труды, погасил фонарь и побрел вниз по склону к порту.

Фалько ткнул окурок в подошву башмака, расстегнул пиджак для большей свободы движений, снял галстук. Облегчился у стены. Он всегда так поступал перед операцией, потому что одно дело – получить пулю или удар ножа в живот, когда мочевой пузырь полон, и другое – когда пуст. От инфекции спасает. Или что-то в этом роде.

Он посмотрел по сторонам, обвел взглядом темные пятна бугенвиллей, вцепившихся корнями в каменную кладку стены, едва различимые в полутьме опунции, стройные стволы пальм, темневших на фоне неба, еще только набухавшего чернотой. Все замерло, стояло полное безветрие. С берега доносился отдаленный рокот прибоя.

Сверху, от белевших в полутьме домов над стеной донесся лай какой-то одинокой собаки. Вот он смолк, и слышны стали только отдаленные удары волн.

Фалько потер веки и всмотрелся, отыскивая признаки близкой угрозы. Он ничего не увидел, но знал: враги здесь, враги выжидают. Действуют, как предписано правилами профессии и законами жизни, сообразно своим обязанностям и судьбе. Из кобуры он вытащил пистолет, из кармана пиджака – германский глушитель и, делая первые шаги вверх по склону, в три оборота привинтил его к стволу. Потом снял пиджак и перебросил его через руку, спрятав под ним оружие. Впрочем, браунинг и так было не видно – быстро темнело, – но лучше не рисковать. И предполагать худшее.

На середине подъема он осторожно сдвинул предохранитель и снял палец со спускового крючка. От привычной тяжести оружия в руке, от напряжения всех мускулов, от предельной настороженности всех органов чувств в душу вселилось нечто вроде тихого счастья. Осознанного, безмятежного спокойствия. Ощущения, что ничего не оставлено позади и ничего не ждет впереди, на дальнем конце пути.

Он шел в одиночку сквозь пустой мир.


Прошла в тишине та минута, на которую дали ему отсрочку от смерти. Он слышал только собственные шаги и рокот прибоя.

До калитки, откуда начиналась лестница в дом Мойры Николаос, было метров тридцать. Стремительно сгущался мрак, но еще можно было различить предметы. Фалько краем глаза, но очень внимательно оглядывал кусты и скалы, остававшиеся справа, всматривался в тени между стеной и морем, которые с каждой минутой теряли четкость очертаний. Можно не сомневаться – гости явятся оттуда.

И постараются взять живым, подумал он. Хотелось бы надеяться.

Он вытащил сигареты и прикурил, действуя одной рукой. Курить не хотелось, но надо было продемонстрировать беззаботность. Даже приостановился и не сразу погасил зажигалку, освещавшую ему лицо, вполне по виду спокойное. Потом зашагал дальше.

Чтобы обманывать противника, вспомнил он, важно помнить, что ему известно. По крайней мере, несколько часов Еве и Гаррисону живой он будет нужнее, чем мертвый. Ему есть что им поведать, если удастся, с позволения сказать, разговорить его, и всякий, находящийся в здравом рассудке, как бы ни сжигала этого всякого слепая ярость и жажда мести, не упустит возможности сначала задать ему несколько вопросов, а уж потом перерезать глотку или продырявить голову пулей. Таков был козырь Фалько в начинавшейся игре. Его шанс на жизнь. Страховочная сетка, которая подталкивает к головокружительным трюкам, а если руки соскользнут с поручня трапеции, не даст разбиться насмерть.

Если же он рассчитал неверно, они ограничатся тем, что застрелят его. Бац – и все. Конец истории, и всем проблемам – тоже конец. Настанет время погрузиться в беспробудный сон.

Будь осторожен, сказала ему тогда Ева. И он улыбнулся про себя, прежде чем полностью отрешиться от мыслей об этой женщине и направить их совсем в другую сторону. А именно – туда, где он сейчас мог потерять жизнь.


На него набросились в десяти шагах от калитки.

Да. По всей видимости, хотели взять живым. Никакой стрельбы, чтобы не устраивать переполох и не привлекать на место действия посторонних лиц. Камерное, глубоко личное сведение счетов.

Он отбросил сигарету, когда из серовато-синей полутьмы, еще позволявшей различать очертания, вдруг стремительно и бесшумно вынырнуло несколько фигур, сзади подсвеченных луной и ее отражением в далеком море.

Угасающий день померк еще не окончательно, и в его слабом свечении Фалько насчитал шесть силуэтов, которые выдвигались к нему из-за кустов и камней, а через две секунды услышал и звук крадущихся – пока что – шагов.

Один из шестерых, одетый в бурнус, негромко произнес «Иалах», словно подбадривая своих. По крайней мере один мавр, подумал Фалько. Потом разглядел еще две-три такие же фигуры. Недорогие наемники – вроде того, которому на бульваре Пастера он располосовал лицо. Сброд, не знающий, что за двадцать песет в день придется умереть. И умирающий.

Фалько бросил пиджак, поднял браунинг и почти в упор выстрелил в мавра. Пистолет дернулся в его руке, издав звук, похожий на тот, с каким вылетает пробка из бутылки шампанского, если ее как следует потрясти. Вспышка, погашенная глушителем, была почти не видна, выброшенная гильза звякнула о камни, и мавр в косоватом свете луны без вскрика рухнул навзничь. Фалько прицелился в сторону остальных – на ногах было еще пятеро, – но тут у него за спиной от калитки простучала дробь коротеньких торопливых шажков, и он понял, что на сцену вышел Пакито Паук.

Кассем, подумал он, тоже сейчас подоспеет. По крайней мере, хотелось бы. Это была его последняя мысль перед тем, как мысли исчезли вовсе. Вскинув пистолет, он выцеливал следующего: мавр, мавр, долговязый европеец, мавр, женщина. Сомнений не было – женщина, хоть и одета по-мужски. Заставив себя отвести от нее глаза, он взял на мушку долговязого европейца, хотя это был никакой не европеец, а американец и отзывался на имя Гаррисон. Фалько целил ему в грудь и, прежде чем нажать на спуск, заметил двойной отблеск очков у него на лице, которое в полумраке казалось тоньше и резче очерченным, чем на лестнице дома № 28 по бульвару Пастера, и оценил синяки и царапины, еще не сошедшие после той драки. Перед этой Гаррисон очки не снял. Может, плохо видел в полутьме.

В этот миг вмешался второй мавр. Фалько, прежде чем всадить ему в живот пулю, предназначенную для Гаррисона, успел заметить, что он одет по-европейски и в руках у него блестит нож. Мавр выронил его, упал вперед, прямо под ноги Фалько, и тот споткнулся. Воспользовавшись этим, американец бросился вперед. Рожа распухшая, подумал Фалько, но формы не потерял, сволочь, молотит, как хорошо отлаженная машина. Впрочем, он и сам был не хуже. Сцепившись, они катались по земле, а вокруг дрались остальные.

Никто не стрелял. Удары кулаками, поножовщина, стоны. Всё молча – слишком много дела, чтобы тратить слюну на слова.

На таком близком расстоянии пистолет, да еще с глушителем, становился никчемной железкой, а проку от него было – как от деревяшки. Фалько бросил его и, освободив руку, схватил Гаррисона за волосы. Тот зарычал, изогнувшись, попытался впиться зубами ему в запястье. Фалько совсем не был расположен к повторению пройденного и потому собрал силы для удара, который бы все расставил по своим местам. Жаль, конечно, что очки уже слетели с Гаррисона, – недурно было бы ослепить его осколками стекол. Но ничего не попишешь: раз так, надо попытаться сделать что можно. Сжал кулак, выставив костяшку среднего пальца, и нанес зверский удар Гаррисону в глаз.

Один миг драки, любил говорить адмирал, лучше выявит суть человеческой природы, нежели века образования, культуры и мира.

И, наверно, был прав.

Гаррисон утробно взвыл, словно внутри у него сработал заводской гудок, и схватился за лицо. Этого хватило Фалько, чтобы навалиться на него сверху, перевернуть лицом вниз, упереть колено в позвоночник и, преодолевая сопротивление противника, который тщетно пытался высвободиться, одной рукой крепко схватить за подбородок, другой – ниже затылка и резко крутануть его голову вбок.

Зловеще хрустнули позвонки, как сухая толстая ветка под ногой. Гаррисон издал короткий хрип, вытянулся и замер в напряженной позе. Вот и молодец, подумал Фалько, лежи тихо. Он три раза глубоко вдохнул, справился с одышкой и поднялся над неподвижным телом американца, ища глазами пистолет – тщетно.

– Стерва краснозадая, – услышал он голос Паука.

Смерклось окончательно, но луна, в мутном ореоле выкатившаяся уже на середину неба, глядела сверху неподвижным янтарным глазом мертвеца и давала достаточно света, чтобы разглядеть лежащие на земле тела. На фоне лунного сияния вырисовывались силуэты еще двух человек: тот, что был поменьше, полусидел, а другой стоял перед ним.

– Тварь, – уточнил Паук, сохраняя стилевое единство.

Вторая фигура молча вскинула руку, из которой вырвалось пламя, и грохот выстрела – хотя калибр был не больше 6,35 – оглушил всех. Финал получился хоть и шумный, но скромный и благопристойный. Пакито Паук то ли упал сам, то ли был сбит пулей. Не узнаешь. А проверять – времени не было, потому что темная тень теперь повернулась к Фалько, который явственно почувствовал, как леденит загривок такое знакомое дыхание Парки. В жизни неотвратимо наступают моменты, сводящиеся к вопросу, продолжится она, эта самая жизнь, или оборвется, но и здесь бывают порой недоразумения, особенно когда заинтересованное лицо выбирает первый вариант. Это был именно его случай. И потому, прежде чем Ева Неретва успела во второй раз спустить курок, Фалько кинулся на нее.


Вспышку грохнувшего выстрела он воспринял уже боковым зрением, пуля прошла у него под левой рукой. Прошла и пропала во тьме, чиркнув по рубашке и обдав неприятным жаром, в тот миг, когда он уже столкнулся с Евой.

Оба не удержались на ногах.

Фалько с разгону налетел на неподатливо-плотное, мускулистое препятствие, облаченное в брюки и куртку-канадку. Плечи пловчихи, вспомнилось ему. Ничего общего с той нагой нежной плотью, которую двое суток назад он чувствовал рядом с собой в номере 108 отеля «Континенталь». Теперь это было тренированное сильное тело. Созданное для боя и готовое к нему.

И к тому, чтобы убивать.

Первый удар Фалько получил, когда поднимался после болезненного падения на гальку. Руку и колено саднило, а потому он и потерял две-три драгоценные секунды, когда, вставая, потянулся растереть их, но не успел завершить движение. От яростного, хлесткого, как бич, удара, обрушившегося на левый висок, в полумраке началась безумная пляска светлячков. Перед тем как получить второй удар, в бледном лунном свете он еще увидел глаза Евы – очень широко открытые и блестящие. На этот раз она метила в горло – и нанесла удар с такой силой, что, придись он чуть правее, в кадык, перебила бы гортань. Задохнувшись, Фалько схватился за шею.

Она собирается убить меня, мелькнула растерянная мысль. Она меня уничтожит.

Фалько, широко разинув рот, ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. И был почти беспомощен. Стоял на коленях, а над ним возвышалась могучая и спокойная Ева. Будто плавая в тумане, он удивился, что она не стреляет, и тут сообразил, что, наверно, обронила пистолет в свалке. Она шла на него с голыми руками. И одной, сжатой в кулак, ударила в третий раз – снова по виску. Фалько покачнулся – от удушья он ослабел, – но все же собрал силы и выпрямился. И сумел наконец ответить так, что она, захрипев от ярости, отлетела на три шага и едва устояла на ногах.

Теперь мой черед, подумал Фалько. Теперь ты у меня в руках.

Да черта с два. Став тенью в туманном лунном сиянии, она ударила его коленом в пах и остановила на полном ходу. От боли и неожиданности он согнулся вдвое, тщетно пытаясь вдохнуть поглубже и видя, как Ева медленно обходит его кругом и методично выбирает, куда именно нанести новый удар. Вот, кажется, решилась, коротко и глуховато вскрикнула, прыгнула вперед, и Фалько от удара ногой по почкам показалось, что он вдыхает не воздух, а густые чернила. В тот же миг его пронзила и парализовала нечеловеческая боль. Он плашмя упал на спину, всем телом тяжко и больно ударившись о землю, и показалось, что сотни иголок впились в мозг и в спинной хребет. Потом почувствовал, как Ева оседлала его, навалилась, стараясь обездвижить.

Она хорошо это делает, проплыла в отуманенной голове безразличная мысль. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по всему телу разливается непривычная и очень грозная в такой ситуации вялость. Эта сволочь отлично делает свое дело.

У него никогда прежде не бывало такого в драке. Никогда не овладевало им такое равнодушное смирение. Такая усталая покорность. Хотелось только лежать и лежать, хоть до скончания века, лежать и не шевелиться.

Наверно, вот так и бывает перед смертью, подумал он.

Цепкие и твердые, как клещи, руки Евы сомкнулись у него на горле и сжимали его неумолимо. Лица мужчины и женщины были очень близко друг к другу, и в нескольких миллиметрах от себя Фалько ощущал бурное, прерывистое дыхание Евы, слышал, как она покряхтывает от яростных усилий, неизбежных, когда убиваешь человека голыми руками.

И в этот миг он испытал возбуждение.

Он сам бы не поверил, однако сомневаться не приходилось. В тот миг, когда он, распластанный на земле, прижатый к ней телом женщины, пытавшейся его задушить, совсем уж было стал уплывать на дальний темный берег, внезапно окрепшая плоть недвусмысленно устремилась к вершине тупого угла, образованного бедрами, которыми она стискивала его.

Кажется, сказал он себе, смерть откладывается.

Он бы рассмеялся, будь у него на это время и запас воздуха. Но вместо того вспомнил, что одно из самых уязвимых мест у женщины – ее грудь. Сиськи, выражаясь вульгарно.

Имелись они и у Евы. В количестве двух.

Он выбрал правую, оказавшуюся чуть ближе, и, собрав последние силы, стал яростно бить по ней до тех пор, пока не почувствовал, что пальцы, стискивавшие его горло, чуть ослабли. Тогда он ударил Еву головой в лицо – целясь в нос, но угодил в подбородок. Однако что-то все же хрустнуло, и вскрикнувшая от боли Ева наконец разжала хватку. Пнув коленом, Фалько сбросил ее с себя, перекатился и сумел подняться на ноги. Но и женщина, оказавшаяся совсем близко, опомнилась почти мгновенно и распрямилась как пружина, однако Фалько уже владел собой и наконец-то управлял хореографией схватки.

– Брось, – сказал он устало и почти примирительно.

Он видел только, как сверкают глаза на ее невидимом в темноте лице. Она вдруг замерла, застыла, словно пыталась впустить в сознание смысл этого слова. Понять услышанное. Через мгновение ее тень со сдавленным хрипловатым криком вновь ринулась в атаку.

Фалько встретил ее ударом в скулу, потом в солнечное сплетение и вновь в скулу. Ева упала на колени, а Фалько, перед новым ударом желавший немного отдышаться, провел по лицу и почувствовал на ладони кровь. Свою – или ее. В такой тьме не определишь.

– Ну хватит уже, хватит… – предложил он.

Ева, хрипя от ярости, ворочалась на земле в попытке подняться. Но от пинка в голову повалилась наземь и осталась неподвижна.


12.  Око за око | Ева | 14.  Погляди мне в глаза