home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5. Глаза, как кофейные чашки

Из лавки они вышли уже под вечер: сначала Навиа, следом Фалько. В дверях ждал Рексач. Темнел у косяка его силуэт, светился красным кончик сигары.

– Все в порядке?

– Все в порядке. Позвоните мне завтра в отель.

– Хорошо.

Тут они и распрощались. Довольный Фалько надел шляпу и пошел вниз, к ярким огням Соко-Чико. Лавки большей частью были открыты и освещены электричеством и керосиновыми лампами. Прохожих стало меньше, но в кафе «Фуэнтес» и «Сентраль» жизнь кипела еще оживленней.

Он уже совсем было собрался идти своей дорогой в отель, как вдруг внимание его привлекли пять-шесть человек, занявших два столика в кафе «Фуэнтес». Одни были в гражданской одежде, другие носили круглые шапки и черные бушлаты, свидетельствовавшие об их принадлежности к флоту. Говорили все по-испански. В этот миг рядом с этой компанией освободился столик, и Фалько, движимый любопытством, проворно устремился к нему наперерез хорошо одетой, переговаривавшейся по-французски паре, которая тоже намеревалась занять его. Фалько плюхнулся на стул у них под самым носом.

– Простите… – сказал он даме. – Долго стоять не могу… Старая рана… Верден, шестнадцатый год… Я проливал кровь пур ля Франс[9].

Не обращая внимания на ее спутника, сперва сбитого с толку, а потом взбешенного, он сел нога на ногу, сдвинул панаму на затылок, спросил инжирной водки и принялся наблюдать за соседями.

Да, это оказались матросы. И через несколько минут выяснилось, что не просто матросы, а члены экипажа «Маунт-Касл». Все они подшучивали над курчавым седым крепышом, светлоглазым и темнолицым, обращаясь к нему «Негус»: тут он явно был старшим, а по судовой роли, вероятней всего, боцманом. Ни положение, в которое попало их судно, ни опасность, подстерегавшая его в море, их вроде бы совсем не беспокоили: никто ни разу даже не упомянул об этом. Все были в превосходном расположении духа и беззаботны, как свойственно морякам, сошедшим на берег в иностранном порту. Говорили о спиртном, о еде, о женщинах и намеревались немедленно обследовать ближайшие кабаре.

– Ну что, после ужина – в «Тропикану»?

– Возражений нет.

– Лучше уж в этот вертеп… в «Хамрух».

– Да брось ты! Там самые грязные шкуры…

– И что? Зато пиво или коньяк подают в непочатой бутылке.

– Вот это верно. И девчонку, и бутылку приятней распечатать самому…

Фалько уже собирался уходить, но тут заметил такое, что застыл на месте: по улице Марин приближалась кучка людей в морской форме – темно-синие блузы с отложными полосатыми воротниками и клеши, а золотые буквы на лентах белых бескозырок, не оставляя места сомнениям, складывались в слова «Мартин Альварес».

Фалько с интересом следил, как они подошли к террасе кафе и остановились в нерешительности, тщетно высматривая незанятый столик. Все были очень молоды, и только двое – постарше годами и званием. А из этих двоих один носил на голове фуражку с козырьком, а на рукаве – артиллерийскую эмблему и нашивки унтер-офицера.

– Гляди, фашисты приперлись! – крикнул один из соседей Фалько. – Чего вылупились?

– Я высматриваю, нет ли тут мамаши твоей, чтоб обслужила, – ответил матрос с миноносца.

Торгаш начал было вылезать из-за стола, но боцман по прозвищу Негус удержал его за руку.

– Не заводись… не будем вечер портить, – сказал он спокойно.

Старшина-артиллерист в свою очередь отпихнул товарища:

– Мамашу, паренек, сюда не впутывай.

С обеих сторон сжались кулаки, засверкали глаза. Один из сидевших звучно отхаркнулся и сплюнул на пол. Еще немного – и началась бы свалка.

– Не надо бы здесь собачиться, – сказал старшина, поворачиваясь к боцману с «Маунт-Касл».

Сказал как равному, пусть и с легким упреком, и Негус принял этот тон. Выдержал его взгляд и слегка кивнул. Матрос, который задирался первым, начал было еще что-то говорить, но боцман, резко обернувшись, велел ему заткнуться:

– Здесь не место.

– Да плевать я хотел с высокой колокольни…

– Я сказал: здесь не место, черт возьми!

Теперь старшина чуть заметно кивнул боцману. Как мужчина мужчине. Фалько заметил, как старшина почти инстинктивно начал поднимать руку к козырьку, но оборвал движение на середине. Собирался уже проследовать со своими людьми дальше, когда Негус сделал ему знак.

– Куда ты их ведешь? – спокойно спросил он, не вставая со своего стула.

Тот после недолго колебания оглядел своих и вновь перевел взгляд на боцмана. Сунул руки в карманы.

– А тебе что?

– Чтоб опять не перехлестнуться… Сам видишь – добра не будет…

Старшина задумался на миг.

– Собирались в кабаре «Пигаль».

Кое-кто из сидящих встрепенулся при этих словах.

верях.

– А вы куда? – спросил артиллерист.

– В «Хамрух», это чуть подальше. Завтра можете и туда подгрести.

Еще мгновение они молча смотрели в глаза друг другу.

– Если завтра еще будем здесь, – сказал наконец артиллерист.

– Само собой.

Теперь уже Негус, будто по рассеянности, поднес руку к козырьку.

– Спасибо.

– Да не за что.

– Слава Испании.

Оба чуть заметно улыбнулись. Насмешливо и зло.

– Да здравствует Республика, – вскинув кулак к плечу, сказал боцман.


Фалько неторопливо, наслаждаясь прогулкой, возвращался к себе в отель. Ему было хорошо в Танжере. Он любил такие города – с размытыми границами. И атмосфера здесь была такая же, как между Мексикой и США или в постоянно бурлящем пространстве между СССР и Балканами. Чувствовалась меж этими местами явственная связь, был у них какой-то общий знаменатель. То ли случайно, то ли по технической необходимости, то ли для собственного удовольствия – Фалько сам не собирался определять точнее – он полжизни провел в подобных городах: в тавернах Южной Америки, в пивных Центральной Европы, в харчевнях и на рынках Северной Африки и Ближнего Востока. Внимательно всматривался в выражения лиц, вслушивался в разговоры вокруг. Усваивал уроки, полезные для жизни и для выживания. И потому так легко чувствовал себя и в парижском «Ритце», и в нью-йоркской «Плазе», и в китайском квартале Сан-Франциско, и в кишащем тараканами пансионе Веракруса, и в борделях Александрии. Были среди них и такие, где, прежде чем войти, надо было узнать, как выйти, а выпивая – поглядывать по сторонам.

Проходя вдоль стены огромной мечети, Фалько понял, что за ним кто-то идет.

Поначалу возникло лишь безотчетное ощущение, свойственное истинному профессионалу, но через несколько шагов появилось и подтверждение. Кто-то шел за ним, держась в отдалении и стараясь оставаться незамеченным. На улице еще встречались прохожие, так что Фалько, будто ненароком проскочив между ними, остановился купить у лоточника связку палочек лакрицы, краем глаза заметил, что за ним и впрямь идет человек в европейском костюме, и двинулся дальше. У Фалько был богатый опыт нештатных ситуаций, а кроме того, курс специальной боевой подготовки, пройденный в Румынии, и трехнедельное обучение разным полицейским тонкостям в гестапо довели его навыки до совершенства и автоматизма.

В конце улицы, уже почти на берегу черной бухты, где поблескивали огни судов, стоявших на якоре, ветер чуть не сорвал с Фалько шляпу. И он снял ее, понес в руке и повернул не налево, как собирался, а направо, двинувшись по проспекту под пальмами, стонавшими от порывов яростного левантинца.

Уличные фонари не горели. От шума ветра и рокота близкого прибоя шаги за спиной были почти не слышны, но, обернувшись, Фалько в самой гуще тьмы, шагах в двадцати позади, угадал присутствие преследователя. И постарался соображать скорее. Стрелять нельзя – слишком громко получится, а объяснения с полицией сейчас явно не ко времени. Да и потом, все же нужно выяснить, кто это и какого черта ему нужно.

И Фалько продолжил путь вдоль фасадов домов напротив площади, на которую кое-где падал свет из их окон. И наконец нашел подходящий уголок – достаточно темный, чтобы своим светлым костюмом не очень выделяться там. Вздохнул с сожалением, выпустив из пальцев шляпу – «монтекристи» за десять долларов, которую сейчас же подхватил и понес ветер, – а сам снял пиджак, обмотал им левую руку и прижался спиной к стене.

«Внезапность – половина победы», – часто повторял адмирал.

роходит артерия, – «удар тореро», как говорят знатоки этого дела, – и никаким жгутом не перехватишь, ничем не заткнешь. Ай, как говорится, здравствуй и прощай. Но это не самый его излюбленный финал.

Совсем неподалеку от угла, за которым он притаился, раздались шаги. Три метра… два… один. Шарик прыгает по секторам рулетки. Сейчас остановится, и ясно станет, что выпало – черное или красное, чет или нечет. Привычные ощущения. Когда-нибудь, наверно, проиграю, в этом казино все спущу, а с меня безжалостно спустят шкуру, мелькнуло у Фалько в голове, прежде чем он отбросил эту картину и сосредоточился на том, что делает. Лучше не отвлекаться.

Он сжал кулаки, защитил живот пиджаком и замер в ожидании, застыл как статуя, а напряжение от предстоящего билось у него в висках в унисон с частыми ударами сердца.

Мне бы сейчас не повредила таблеточка кофе-аспирина, подумал он. Авось, дело не затянется.

Он уже почти оглох от шума крови в ушах – вечная история, когда приходится хранить молчание и неподвижность, – но сейчас это уже не имело особого значения, поскольку преследователь вывернул наконец из-за угла, прошел мимо, не заметив Фалько, и заторопился вперед в растерянности, потому что никого не видел перед собой. Вот он остановился, не зная, что делать, и только хотел обернуться – почуял, наверно, недоброе, – как Фалько сильно ударил его по затылку.


Когда преследователь пришел в себя, Фалько уже затащил его за угол, оберегая от ветра и посторонних взглядов. При свете зажигалки обшарил карманы – сложенный во много раз план города, два презерватива, пистолет «Стар» калибра 6,35 и бумажник с франками и песетами. Паспорт на имя Рамона Валенсии Эрнандеса, удостоверение сотрудника ИССА с такой же фотографией, но на имя Рамона Вильяррубии Маркеса. ИССА – Информационная служба Северной Африки – была одной из франкистских разведывательных структур, которыми руководил из Саламанки шеф полиции Лисардо Керальт.

Раздался стон. Потом кашель и снова стон, на этот раз – протяжнее. Лежавший приподнялся на локте, другой рукой потирая затылок. Присев рядом на корточки, Фалько, прежде чем погасить зажигалку, в последний раз взглянул на него: на вид – меньше тридцати, подстриженные жидкие усики, белокурые волосы, утром расчесанные на прямой пробор, а теперь взлохмаченные. Его шляпу тоже унес ветер.

Увидев нависшую над ним тень, человек судорожно дернулся. Фалько схватил его за горло, крепко сжал и приложил затылком о мостовую. Для усиления эффекта приставил ко лбу ствол пистолета.

– Выкладывай все.

Фалько не видел его лица в темноте, но чувствовал дрожь, сотрясавшую все тело. Из стиснутого пальцами горла рвался и не мог вырваться звук. Фалько выждал еще несколько секунд, чтобы усилить эффект, и слегка ослабил хватку. Тогда послышался прерывистый стон.

– Давай, рассказывай, – повторил Фалько.

И сильнее надавил стволом – настолько, что опять раздался стон.

– Ра-а-аз… – начал он очень медленный отсчет. – Два-а…

Лежащий задергал руками.

– Погоди, – полузадушенно прохрипел он.

– Годить не стану, – ответил Фалько. – А считать буду только до пяти. Три. Четыре…

Лежащий снова взмахнул руками, силясь приподняться.

– Подожди, ради бога… Подожди… Я свой.

– Очень сомневаюсь.

– Я из службы безопасности…

– Откуда-откуда?

– Я твой радист. Прибыл из нашего североафриканского центра в Тетуане… Мне сказали, что тебя предупредили… Что с тобой связывались… ввели в курс дела.

Фалько мрачно фыркнул. Он почти забыл об этом, а вернее – ждал не такого. Издалека протянулась к нему зловещая тень Лисардо Керальта.

– Меня предупреждали, – ответил он, – только забыли сказать, что ты будешь красться за мной по улице, как в гангстерском боевике. И как последний дуболом, появишься глубокой ночью.

– Я искал способ подойти незаметно.

– Ага… Искал способ, а нашел бы пулю куда не надо…

Они помолчали. Фалько отвел в сторону ствол. Человек на земле все еще с трудом переводил дыхание.

– Ох, мать… Как же ты меня саданул…

Фалько немного отступил назад и сел, привалившись спиной к стене. Радист, покряхтывая от боли, подполз к нему и сделал то же самое. Так они какое-то время сидели в темноте рядом.

– Меня зовут Рамон Вильяррубия…

– Я знаю, как тебя зовут.

– Забрал мои документы?

– Разумеется.

– Верни.

Фалько послушался, заметив, что тот ощупывает себя.

– Это мой пистолет.

– Может быть.

– Отдай.

– Подберешь, когда я уйду. А может, и не подберешь.

– Слушай, ты не имеешь права…

– На что? Треснуть по затылку кретина, который за мной увязался?

Сказав это, Фалько раскатился сухим, жестоким и злорадным смехом. Очень ему свойственным.

– Я доложу начальству, что ты на меня напал… Посмотрим, что ты тогда запоешь…

– Послушай, иди-ка ты… Отстань.

На миг его собеседник смешался. Фалько пошарил в кармане и убедился – трубочка с лекарством на месте, но во рту так сухо, что проглотить таблетку не удастся. Нужен стакан воды, и немедля. Будь все проклято. В правом виске боль пульсировала так нестерпимо, что подступала дурнота.

– Все это чушь какая-то, – сказал радист. – Я прибыл в Танжер в твое распоряжение.

– Но для начала сел в лужу. «Сел» – это еще мягко сказано.

– Мне очень жаль, поверь… Ей-богу, я думал, так будет лучше…

– Нет, не лучше. И потом, твое начальство очень меня не любит. Прямо ужас как не любит.

– Я просто выполняю приказы. Делаю, что мне говорят. Я ведь даже не оперативник, а всего лишь радист.

Фалько встал, отряхиваясь.

– Вот что я скажу тебе, Вильяррубия… или как тебя…

– Вильяррубия – моя настоящая фамилия.

Он оставался на земле. Фалько не видел в темноте его лица и придвинулся вплотную.

– Да плевать мне сто раз, как твоя настоящая фамилия, – очень холодно сказал он. – Мне нужен радист, а ты, кажется, он и есть. Но я хочу тебя предупредить… Если я тебя увижу, где не должен видеть, если попадешься мне на дороге, провалишь задание или хоть раз ослушаешься приказа, я, богом клянусь, оторву тебе голову и в корзинке пошлю в Тетуан… Хорошо объяснил, доступно?

– Уж куда лучше.

– Тогда забирай свой пистолет и проваливай. Где остановился?

– На бульваре Пастера, в европейской части города. На конспиративной квартире нашей службы. Там моя радиостанция.

– Надежная?

– Еще бы! «Телефункен», не хвост собачий! И помещается в большой чемодан.

– Квартира, спрашиваю, надежная?

– Надеюсь.

– Номер? Этаж?

– Двадцать восемь. Второй этаж, налево.

– Я свяжусь с тобой, когда будет что передавать. В доказательство того, что все в порядке, каждый день в три и в шесть ты должен сидеть в «Кафе де Пари». Понял? И не вздумай появиться в моем отеле. Если вдруг что-нибудь важное – позвони и жди в кафе. Увидишь меня – в разговоры не вступай, иди на явку, а я пойду следом.

– Ладно. Какие коды используешь?

– Это тебя не касается. Новый. У красных его еще нет.

Растирая пальцами правый висок, Фалько посмотрел по сторонам. Тут неподалеку, на площади, стоит отель «Сесиль», а в нем имеется бар. А в баре – вода, которой он запьет таблетку. В нескольких шагах от себя у стены он разглядел светлое пятно своей шляпы. Повезло. Ветер унес недалеко. Он двинулся к ней, а обернувшись, увидел чернеющий на фоне стены силуэт – Вильяррубия наконец поднялся.

– Говорили мне… – жалобно произнес он. – Предупреждали меня, что ты – редкая сволочь.

– Ну, вот ты и убедился, – Фалько со шляпой в руке прошел мимо, удаляясь во тьму. – Доля истины в этом, конечно, есть. И немалая.


Лекарство подействовало.

Хватило десяти минут в баре «Сесиль», двух таблеток, а чуть погодя – сэндвича с сыром, сигареты и рюмки коньяку. Времени в избытке, чтобы поразмыслить о случившемся и обстоятельно взвесить все «за» и «против» работы с человеком Лисардо Керальта, будь он хоть радист-разрадист. И теперь, когда унялась наконец головная боль, Фалько продолжал спокойно все это обдумывать. Он немного прогулялся по проспекту Испании и под рокот прибоя выкурил вторую сигарету, укрывшись от ветра за киоском с прохладительными напитками. Фонари не горели, ветер с пронзительным и зловещим свистом мотал в вышине темные пятна пальмовых крон.

Он стоял теперь перед отелем «Мажестик», хотя делать ему здесь было, в сущности, нечего. Возвращаясь от «Континенталя», прошел, собираясь – опять же ради спасения от злого ветра – свернуть на одну из боковых улочек, однако внезапно передумал и остановился.

Толстяк Рексач сказал, что Ева Неретва живет здесь. Вместе со своими товарищами – испанцем Трехо и английским – или американским? – коммунистом по фамилии Гаррисон. Живет и, надо полагать, будет жить, пока «Маунт-Касл» остается в порту. И Фалько знал, что рано или поздно он снова встретится с этой женщиной.

Он думал о ней с редким для себя чувством. Светлой печали. С которой не вполне вязались воспоминания: о том, как шли рука об руку с ней по Картахене вместе с Каридад Монтеро – бедной девочкой, расстрелянной потом вместе с другими, с теми, кого они с Евой предали, – или как увидел ее саму, истерзанную и изнасилованную, похабно распятую на топчане в том доме в Саламанке, где он, поправ все правила, вопреки всякой осторожности и здравому смыслу убил, чтобы спасти ее, троих агентов Керальта. Еще вспоминал – и чаще всего – тот взгляд, которым она одарила его, когда в Коимбре он отпустил ее к своим. Отпустил в уверенности, что их дороги никогда больше не пересекутся.

Он поглядел на окна нескольких номеров, где еще горел свет. Быть может, она сейчас в одном из них – Фалько всмотрелся, не мелькнет ли где-нибудь тень, – или ужинает с компанией друзей в городе в дорогом ресторане, о котором говорил Рексач, обдумывает, как выполнить задание, которое дала ей Москва, а обстоятельства так усложнили. И это еще не считая Фалько, который усложнит его еще больше.

Поставив себя на место противника – или партнера по игре, на которую так похожа их жизнь, – он стал думать, что будет, если Ева не справится. О Павле Коваленко, советнике республиканского правительства, представителе управления специальных операций НКВД, шла слава беспощадного и безжалостного преступника. Про него мрачно шутили, что он перебил больше республиканцев в тылу, чем франкисты – на фронте. Известно было, что он недрогнувшей рукой расстреливал и собственных агентов, и бойцов интербригад, и испанцев – всех, заподозренных в троцкизме, отклонении от генеральной линии партии или имевших несчастье навлечь на себя гнев его кремлевских хозяев. Если же речь шла о впавших в немилость видных коммунистах, которые, в отличие от простых смертных, не могли просто так бесследно сгинуть на рассвете, то их вызывали в Москву и там пускали им пулю в затылок в лучших традициях лубянских подвалов. Все зависело от того, кто стоял за каждым из них. И от влияния, каким пользовались они в аппарате советских спецслужб.

Фалько с любопытством – скорее технического свойства – прикидывал, на какой ступени в этой иерархии стоит Ева Неретва. Если Коваленко доверил ей доставку золота на «Маунт-Касл», вероятно, забралась довольно высоко. Трехо, испанский комиссар, едва ли важная птица. Операцию проводят Ева и этот самый Гаррисон. Но, по словам Рексача, вертит всем она.

Он едва справился с мгновенным неудержимым порывом скорым шагом пересечь проспект, войти в «Мажестик», за десять франков узнать у портье, в каком номере остановилась сеньора донья Луиза Гомес, постучать в дверь и оказаться с Евой лицом к лицу. И будь что будет. Но нет – в том мире, где живут и он, и она, такое невозможно. И потому он потряс головой, избавляясь от нелепой идеи, бросил окурок, надел шляпу и двинулся под встречным ветром к себе в отель.

Интересно, знает ли уже Ева, что он в Танжере? И если нет, как скоро узнает?

Шагая в темноте, он спросил себя, как она вспоминает о нем.


Когда он проснулся на следующее утро, ветер стих. Шквалистый левантинец сменился слабым бризом. Море было спокойно, небо сияло лазурью, а для этого времени года температура была приятная.

Сидя в пижаме и халате, Фалько выкурил сигарету на террасе, откуда открывался вид на порт – «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес» по-прежнему стояли неподалеку друг от друга, – потом сделал гимнастику, тщательно побрился, принял ванну. И еще не завершил свой туалет и был еще без галстука, когда раздался стук в дверь. Он открыл и увидел горничную-мавританку, спросившую, можно ли ей убрать номер. Рядом стояли тележка с чистым бельем и ведро с водой и щетками. Горничная – женщина средних лет, с татуировкой на лбу, с убранными под платок волосами – была привлекательна. Глаза большие и черные, как чашки с кофе. Увидев Фалько на пороге, она улыбнулась ему любезно и застенчиво.

– Заходите, – сказал Фалько. – Я иду завтракать.

Спустившись по устланной коврами лестнице, он выбрал себе столик так, чтобы оказаться спиной к стене и держать под наблюдением вход в ресторан, где, кроме него, было лишь двое клиентов – чета пожилых супругов, вполголоса споривших по-итальянски. Заказал официанту-испанцу тосты, яйцо всмятку, стакан молока и принялся просматривать «Танжье газетт» с заголовком на первой полосе: «Тупиковая ситуация. Республиканский сухогруз по-прежнему ожидает решения своей участи».

Позавтракав, он поднялся к себе. Мавританка наводила последний глянец. Окно было открыто, чтобы проветрить номер, и занавески чуть подрагивали от ветерка. При виде постояльца горничная улыбнулась все так же робко, словно извиняясь, что не уложилась в срок. Она как раз постелила постель и теперь натягивала покрывало.

– Ничего, – ответил Фалько. – Продолжайте, пожалуйста.

Он подошел к бюро взять с подзеркальника кое-какие мелочи и завязать галстук перед зеркалом. Потом достал из бумажника двадцатифранковую купюру и протянул горничной.

– Ой… – сказала она по-арабски. – Это слишком много.

Фалько с улыбкой все же сунул ей бумажку в карман халата.

– У нас говорят: «Да не оскудеет рука дающего».

Она еще немного поупиралась, но все же наконец согласилась.

– Спасибо большое…

У нее были мясистые пухлые губы, гладкая смуглая кожа. Правильные черты лица. На лбу – давняя татуировка в виде Южного Креста. Глаза, темные и круглые, как чашки кофе, смотрели на Фалько с любопытством. Под нижними веками – едва заметные круги, какие бывают от утомления.

– Шукрам, спасибо… Назрани, – пробормотала она. – Мзивен…

Фалько рассмеялся. Он достаточно знал арабский язык, чтобы понять ее: «Красавчик христианин».

– Это ты красивая, – ответил он.

Он продолжал рассматривать ее, а она, поборов недолгое замешательство, вновь принялась оправлять и разглаживать покрывало. При этом ей пришлось нагнуться, и халат задрался до подколенных ямок, обнажив две широкие полосы смуглого тела. Фалько подумал, что сделано это было намеренно.

– Истек? – спросил он. – Как твое имя?

– Карима, – отвечала она, не оборачиваясь.

Больше он не произнес ни слова, застыв посреди номера и глядя, как она завершает свое дело. Любопытно, что за жизнь у этой горничной. Незавидная, надо полагать, жизнь. Не такая, как у элегантных танжерских дам за столиками городских кафе.

Застелив постель, горничная обернулась к нему с каким-то растерянным выражением на лице. Оправила халат, глядя на свои тряпки и ведро. Фалько вытащил из бумажника двести франков и всунул ей в руку. Вероятно, это было больше ее месячного заработка. Она смотрела на него задумчиво и подозрительно. Он улыбнулся шире, протянул руку и погладил ее шею, почувствовав теплоту ее тела. Она сначала как будто хотела отстраниться, но остановилась.

– Беслама, Карима… Прощай.

Он не рассчитывал на продолжение. И уже собирался выйти из номера, когда горничная неожиданно удержала его за руку, перевернула ее ладонью вверх и поцеловала. Тогда Фалько придвинулся почти вплотную.

От нее веяло запахом утомленной самки. И она была по-настоящему хороша. Он положил ей руку на талию, и от этого прикосновения Карима тотчас изогнулась с какой-то животной грацией.

– Назрани ульд каахба, – услышал он.

И улыбнулся. В примерном переводе это значило – «негодяй-христианин». И это был не худший способ дать ему определение – особенно при таком, прямо скажем, не христианском поведении. Он мягко толкнул женщину на кровать, и Карима, чувствуя его возбуждение, повиновалась с извечной покорностью восточных женщин. И тем не менее казалось, что все происходящее словно бы забавляет ее. Большие черные-черные глаза наблюдали за ним внимательно и насмешливо, и Фалько читал ее мысли: есть минуты, когда мужчиной, каким бы он ни был – богатым или бедным, изысканным или вульгарным, приверженцем Пророка или неверным, – становится так легко управлять…

– Карима.

– Что?

– Ты настоящая дама.

Поняла она его или нет, но засмеялась польщенно и снисходительно, покуда Фалько снизу вверх расстегивал ее халат, мало-помалу открывая смуглую плоть ляжек, куда скользнула его рука, чтобы насладиться шелковистым прикосновением. Ее тело источало жар. А его пальцы в конце экскурсии, не встречая сопротивления, наткнулись на истертые хлопчатобумажные трусики и мягко стянули их, открыв доступ к уже правильно увлажненному входу в густом черном руне вокруг. Потом пришел черед верхних пуговиц, и когда расстегнулась последняя, показались свободно колышущиеся, ничем не стесненные груди с крупными шоколадными ареолами и темными вздернутыми сосками.

Фалько сбросил пиджак и начал расстегивать пряжку ремня.

– Аафак… Пожалуйста… – попросила мавританка. – Не в меня.


Остаток утра прошел без приключений. Фалько отправился в европейскую часть города, на улицу Рембрандта, в банкирскую контору Мойзеса Серуйа, призванного обеспечивать операцию, и вручил ему шифровку от Томаса Ферриоля, которую получил при посадке в самолет в Тетуане.

– Педро Рамос, – представился он.

– А-а, да-да, конечно… Рад познакомиться.

Банкир – молодой, приятного вида, подвижный еврей – представлял третье поколение танжерских Серуйа и только что вступил в управление семейным бизнесом. Посетителя он принимал с исключительным радушием – провел в свой современный кабинет, обставленный в стиле «баухаус», и открыл перед ним коробку гаванских «Партагас», от которых Фалько учтиво отказался.

– Спасибо, я предпочитаю свои сигареты.

– Как угодно. – Банкир показал на элегантный стульчик из стали и кожи. – Располагайтесь. Прошу извинить… Одну минуточку.

Усевшись за свой письменный стол, он положил телеграмму на папку тисненого сафьяна, достал из сейфа шифроблокнот и минуты три сосредоточенно расшифровывал послание. Потом обратил к посетителю лицо, просиявшее улыбкой, которую Фалько счел лучшей в его коммерческом арсенале.

– Все в порядке, – сказал Серуйа. – С этой минуты в моем банке вам открыт кредит на полмиллиона французских франков.

– С конвертацией в доллары или фунты?

– Ну разумеется.

– Вероятней всего, мне потребуются фунты стерлингов… Какой у вас сейчас курс?

– Один к пяти. Это в долларах.

– А в песетах?

Банкир в минутном раздумье чуть мотнул головой:

– Каких именно? Республиканских или…

– Или.

– По шестьдесят песет за фунт, то есть по восемьдесят шесть франков за 100 песет. – Серуйа скорчил многозначительную гримасу. – Республиканские песеты сейчас втрое дешевле валюты генерала Франко.

С этими словами он приподнял над столом обе руки ладонями вверх. Жест красноречиво указывал, кого считают победителем банкиры и международные биржи.

– Как мне получать в случае надобности? – спросил Фалько.

– Достаточно собственноручно написанного требования – и через час деньги будут в руках у вас или у человека, которого вы назовете. Надо лишь указать, сколько и в какой валюте. – Он взял четвертушку бумаги и положил ее перед Фалько. Потом любезно придвинул чернильницу и перо. – Пожалуйста, напишите что-нибудь – все равно что. И поставьте подпись. Когда придет требование, я смогу удостовериться, что это ваш почерк.

Фалько обмакнул перо и вывел: «Милое письмецо, лети с приветом, вернись с ответом». Подписался «Педро Рамос» и сделал простой росчерк. Дождавшись, когда высохнут чернила, протянул листок банкиру. Тот прочел и улыбнулся.

– Так мне бабушка в детстве говорила, – пояснил Фалько.

– Очень трогательно, – еще лучезарней улыбнулся банкир.

– Очень.

Серуйа убрал листок в ящик стола и переплел пальцы над папкой.

– Могу ли я еще чем-нибудь быть вам полезен?

Фалько на минутку задумался.

– Да, – ответил он, вспомнив Мойру Николаос. – Мне нужно шесть тысяч франков в фунтах стерлингов.

– Сейчас?

– Да.

– Чек или наличными?

– Лучше чек. На предъявителя.

– Нет ничего проще. – Банкир открыл чековую книжку и толчком двинул по столешнице еще один листок бумаги. – Но мне нужно ваше поручение. – И снова улыбнулся: – На этот раз, если вам не трудно, прозой.

Фалько снова обмакнул перо в чернильницу.

– Разумеется.


Опершись о подоконник в портовой конторе, Фалько выглянул наружу.

Этот кабинет, принадлежавший транспортной компании, Рексач взял в аренду два года назад. Из окна прекрасно были видены причал и оба корабля: «Маунт-Касл» с его высокой черной трубой и метрах в тридцати от него – серый хищный силуэт двухтрубного пятиорудийного миноносца.

– Сегодня на рассвете в Танжер вошел британский эсминец, – сказал Рексач. – «Борей». Прислан из Гибралтара. Отсюда его не видно: стоит на рейде.

– Да, я утром видел из окна отеля, – ответил Фалько. – Не думаю, что он ввяжется в это дело всерьез.

– И я не думаю. Речь идет о том, чтобы, как всегда, соблюсти приличия. Англичане ни за что не нарушат регламент невмешательства, но гарантировать готовы все, что угодно. Типичное англосаксонское двуличие.

Фалько продолжал смотреть на корабли. Рексач протянул ему массивный цейсовский бинокль.

– Возьмите-ка. Это получше, чем театральная фитюлька, которой вы пользовались вчера.

Фалько поднес к глазам мощные окуляры и подкрутил колесико регулировки. И теперь перед ним с удивительной четкостью и в мельчайших деталях предстали оба корабля. «Маунт-Касл» был пришвартован левым бортом. Уродливый и какой-то приплюснутый, с облезшей краской и огромными пятнами ржавчины на корпусе, он являл собой неприглядное зрелище.

– Спущен на воду в девятьсот десятом году на шотландской верфи в Глен-Ярд, – сказал у него за спиной Рексач. – Девяносто четыре метра длиной, две с половиной тысячи тонн валовой регистрации… Мал и дряхл, но в умелых руках способен послужить еще. Кажется, это тот самый случай.

– Какую скорость может развить?

– На самом полном ходу – одиннадцать узлов. Неплохо, но совершенно недостаточно, чтобы уйти от миноносца, который дает больше тридцати. Если уж погонится, то догонит.

Фалько продолжал рассматривать судно в бинокль. На носу под белыми буквами нынешнего названия проступали почти неразличимые следы прежних, соскобленных, затертых и закрашенных. Понятно было, что с начала войны «Маунт-Касл» несколько раз менял имя, документы и защитный окрас. По словам Рексача, в Танжер судно вошло под названием «Клан Маккинкли», а собственное имя вернуло себе, лишь став на якорь на рейде, за несколько часов до того, как пришвартоваться у причала.

– Сколько там народу?

– В судовую роль вписаны тридцать два человека. Насколько я знаю, все – моряки торгового флота, кроме четырех морских артиллеристов, которые обслуживают орудие, – он показал на корму. – Вон оно, взгляните. Чуть выше, под тентом. Спрятано под той надстройкой – видите, такой как бы домик?

Фалько перевел бинокль на нее. Он так и не разглядел 76-мм «викерс» на корме «Маунт-Касл», но нельзя было не заметить пять 120-мм орудий его противника – два на баке, одно между трубами, одно за торпедными аппаратами и последнее – на юте. Видны были и зенитные автоматические пушки. О схватке с боевым кораблем в открытом море торговому судну нечего и думать. И десяти минут не продержится на плаву.

Он взглянул на причал. Место стоянки «Маунт-Касл» было огорожено рогатками и колючей проволокой; там же стояла караульная будка и похаживали часовые с винтовками.

Рексач понял, куда он смотрит.

– Стационарный жандармский пост. Восьмичасовой наряд, – сказал он. – Никому, кроме членов команды, прохода нет.

– Чьи это жандармы?

– Вроде бы французы. Международную полицию в Танжере возглавляет испанец, но на деле все зависит от французского капитана. И это хорошо, потому что испанец верен Республике, а этот… Ну, француз – он француз и есть.

Фалько отвел бинокль в сторону.

– Берет?

Рексач раскатился циничным смешком:

– Разумеется. Я же говорю – француз… Не то чтоб прямо вот так стал сотрудничать, но отвернуться в нужную минуту – отвернется. – Он сделал многозначительную паузу. – А есть чем его подогреть?

– Найдется.

Рексан облизнулся:

– Замечательно. Но лучше будет, если это дело проверну я сам. Лично. – В студенистых глазах промелькнула искорка алчности, уже знакомая Фалько. – Дело мне знакомое.

– Ладно. Только зарываться не следует – ни ему, ни вам.

– Мне?! – Рексач приложил руку к тому месту, где находится сердце – или бумажник. – За кого вы меня принимаете?

Фалько снова приставил к глазам два круглых окуляра. Мощные линзы словно придвинули к нему «Маунт-Касл». С палубы на берег были переброшены сходни, а наверху у борта стояли двое. Несомненно, собственная корабельная охрана. Еще одного моряка Фалько заметил на баке, а четвертого – на юте. Надо полагать, часовой был выставлен и на правом, дальнем, борту. Наверняка все вооружены, подумал Фалько и признал, что капитан Кирос – не только искусный, как все говорят, судоводитель, но и на стоянке показывает себя человеком весьма предусмотрительным.

– Ну, и о какой же сумме может идти речь? – осведомился Рексач, озабоченный прежде всего своей выгодой.

– Мы еще поговорим об этом.

– Ладно. Как скажете.

Фалько продолжал рассматривать в бинокль надстройку с капитанским мостиком, грибы вентиляционных отдушин, две спасательные шлюпки по бортам, высокую черную трубу. Ему показалось, что на мостике началась какая-то суета, и он навел туда окуляры. Несколько человек вышли, переговариваясь, к ограждению левого борта, и теперь в бинокль он различал их лица.

Четверо мужчин и одна женщина.


У Лоренсо Фалько прожитые годы, опасности, непредсказуемость, приобретенное мастерство сцементировались в один плотный блок полезных реакций и отработанных средств защиты. Мир его был прост по форме и сложен по устройству – хитроумный часовой механизм, состоящий из автоматических реакций, деятельного и живого себялюбия, умения трезво видеть суть, мрачного и фаталистического юмора, уверенности в том, что обитает он во враждебной среде, где правят неумолимые законы и живут двуногие хищники, где, если есть воля и толика дарований, можно стать существом не менее опасным. Все это придало его характеру жестокую и равнодушную устойчивость, которую его шеф-адмирал третьим лицам объяснял как отточенную технику. Ты, однажды сказал он Фалько наедине, за хупа-хупа и виски в баре «Гранд Отеля» в Саламанке, ты – как пистолет, вмороженный в брусок льда.

Именно все это, а точнее – практический результат всего этого, позволил Фалько спокойно вернуться из порта в отель «Континенталь», подняться по ступенькам парадной лестницы, получить из рук портье записку, медленно прочесть ее, позвонить из холла Мойре Николаос, чтобы подтвердить, что принимает ее приглашение на ужин, – а после этого отправиться в бар, заказать «чинзано» с газированной водой и в ожидании официанта сесть за столик у окна, откуда открывался вид на порт и бухту.

И лишь пригубив принесенный вермут, наконец поразмышлять о том, что увидел в призматический бинокль. Что – и, главное, кого.

Он сразу узнал женщину, которая непринужденно беседовала с четырьмя спутниками. Опершись о плашкоут, жестикулировала, то кивала, то качала головой. Кожаная тужурка, косынка на шее, узкополая шляпа, из-под которой виднелись белокурые волосы. Видно, теперь она уже не стриглась так коротко, под мальчика. То ли из-за мощных линз показалось, то ли в самом деле – прошло ведь немало времени – фигура ее потеряла прежнюю тонкость, и это меняло запомнившийся Фалько образ: искаженное унижением и болью лицо с разбитыми губами и мутными страдальческими глазами в набрякших от усталости веках – лицо женщины, которой можно было дать и двадцать лет, и тридцать. Сейчас скулы были очерчены не так резко, лицо округлилось и словно дышало здоровьем и силой. Нет, она не раздалась, но стала как будто плотнее. Под тужуркой угадывалось атлетическое тело.

Мы с тобой в мире, вспомнилось ему. Эти слова прозвучали четыре месяца назад, когда он докуривал последнюю сигарету у машины, стоявшей на обочине шоссе, уже на португальской территории. Фалько вел машину всю ночь, уложив истерзанную Еву на заднее сиденье и укутав пальто, снятым с одного из агентов, которого он убил, чтобы освободить ее. Да. Мы с тобой в мире.

Боюсь, что нет. Здесь, у окна, за которым расстилалась панорама порта, он, заставляя себя потягивать вермут мелкими медленными глотками, понял со всей определенностью: нет, не в мире – новые обстоятельства, иные персонажи. Не в мире, сделав еще глоток, решил он. Не здесь и не сейчас. И спросил себя: интересно, как же все случившиеся за это время события и пролегшее между ними расстояние изменили ее память о нем? И еще спросил: сохранила ли она свою жгуче-ледяную убежденность, возогнанную до степени религиозного фанатизма, свою коммунистическую веру в дело, которому посвятила жизнь? Все ли еще стойко сражается на той войне, которую сама же определила как неизбежную, праведную и всеохватную. Воспряньте, парии, берись за оружие, легион голодных, иди в бой за человека против человека и ради освобождения человека – пусть даже вопреки его воле. Дело всей жизни – дело жестокое, кровавое, безжалостное, не признающее ни компромиссов, ни сантиментов.

Он взглянул на часы, допил вермут, взял шляпу и поднялся, застегивая пиджак. Прежде чем выйти из бара, в последний раз посмотрел на корабли у стенки и вспомнил, что совсем недавно, когда он наблюдал за «Маунт-Касл» из окна конторы, женщина у борта обернулась и устремила в его сторону пронизывающий и долгий взгляд. Он знал, что на таком расстоянии и за оконным стеклом она не может его видеть. Однако ощущение было столь сильно и столь неприятно, что он невольно и резко отвел, вернее, отдернул от глаз бинокль.

Я знаю, ты здесь, в Танжере, сказал ему этот взгляд. Знаю, ты где-то близко и, может быть, сейчас смотришь на меня. И еще знаю – скоро мы поглядим друг другу в глаза.


4.  Белый город | Ева | 6.  Кабаре «Хамрух»