home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7. Два капитана

Занимался туманный рассвет, моросил дождик. Чайки вяло кружили над свинцовым полукругом Танжерской бухты, где в сероватой дымке угадывались силуэты кораблей.

Накатывая на берег, тихо рокотал прилив. Фалько сидел на бульваре, под пальмами, рядом с отелем «Мажестик». Внизу, в нескольких шагах от заасфальтированной аллеи, в мокром от прилива песке рылся пес. Вот он отскочил от набегающей волны, замер и уставился на Фалько большими грустными глазами. Тощий, грязный, облезлый, с висячими ушами и взъерошенной влажной шерстью. Бродяга, в это утро решивший поискать себе компанию.

– Отстань, а, – сказал Фалько негрубо.

Пес увязался за ним полчаса назад, едва Фалько вышел из отеля. Спал он плохо, мучился от мигрени, которую не смогли унять две таблетки кофе-аспирина. Едва рассвело, он поднялся, оделся, накинул плащ, вышел на улицу и, оставляя за спиной порт, медленно побрел по проспекту, окаймлявшему полоску пляжа. Он шел с непокрытой головой, потому что панама не спасла бы от дождя. Ходьба немного облегчила головную боль. И дала возможность поразмыслить. Наверно, потому он неожиданно для себя и оказался перед отелем «Мажестик». И пес следовал за ним неотступно.

– Отстань, – повторил Фалько настойчивей.

Но пес поступил наоборот. Короткой рысцой поднялся на бульвар, вывалив язык, собрался потереться боком о брючину. Фалько после краткого раздумья опустил ладонь ему на темя и почувствовал влажное тепло. Пес поднял морду и благодарно эту руку лизнул.

– Не любишь, когда командуют?.. Надеюсь, ты хоть не из этих шелудивых дворняг-анархистов?

Пес в ответ лишь вильнул хвостом, не выдав партийную принадлежность. Тогда Фалько поднял воротник плаща и перевел взгляд на трехэтажный фасад «Мажестика». На окна номеров.

Ему не нравилось сидеть здесь. Быть может, к тому, что он ощущал сейчас, не очень подходило слово «растерянность», но оно с каждым мигом все больше соответствовало истине. Ева Неретва, она же Ева Ренхель, она же Луиза Гомес, она же – еще черт знает кто. Он вспоминал ее тело в полутьме постели и это же тело – распятым и истерзанным на топчане. Вот что осталось. Жалость и странная верность, вожделение вперемешку с нежностью. И с полным отсутствием того, что определяется понятием «завтра». Остались, короче говоря, чувства.

Тем не менее Фалько огорчало, когда к работе холодного механизма, управлявшего и мыслями его, и поступками, к суховатому – «циничному», уточнил бы адмирал, – безразличию к добру и злу, примешивались чувства, контролю не поддававшиеся. Все, что нельзя было разложить по полочкам в итоге здравого размышления в компании с сигаретой и рюмкой или с несколькими миллиграммами ацетилсалициловой кислоты и кофеина, томило беспокойством, пригибало к земле ненужным и даже опасным бременем, которое приходилось волочь, проходя пустыней своей жизни. А она у него, между прочим, одна – другой не будет. В битвах определенного рода на небеса попадают только мученики, а он, хоть, может быть, в один далеко не прекрасный день и будет замучен насмерть и погибнет, воя от непереносимой боли, если не успеет принять цианид или еще какое-нибудь эффективное и быстрое средство, – все равно в мученики не годится. Ну никак.

Его дело – вести игру, понимаемую как цель, а не как средство. И не рассчитывать на приз в конце. В райские чертоги, забронированные для героев, ему хода нет. Доступа не будет.

– Проваливай, Бакунин.

Чувствуя, как текут дождевые капли по волосам и по лицу, он сунул руки в карманы и через засаженную кустарником эспланаду двинулся в сторону европейской части города. Пес постоял минутку и пошел следом, по пятам.

– Уйди, я сказал.

На этот раз пес опустил уши и немного отстал. Посреди эспланады Фалько остановился – и пес тоже: присел метрах в трех-четырех, печально постукивая хвостом о землю.

Фалько наклонился, подобрал камень и стал медленно выпрямляться, не сводя глаз с пса: тот – одинокий, промокший, с большими печальными глазами, с высунутым меж клыков языком, подергивающимся от частого дыхания, – в эту минуту отчетливо напоминал его самого.

– Сочувствую тебе, товарищ.

Швырнул камень и, пройдя шагов двадцать, оглянулся. Пес не трогался с места и глядел ему вслед.

В отдалении под темным небом вырисовывались в тумане мачты яхт рядом с портальными кранами и крышами пакгаузов. Яхты класса «люкс», подумал Фалько. Безобидные, белоснежно-стерильные, они резко отличались от серых боевых кораблей и облупленных грязных сухогрузов – те и другие бросали вызов морской стихии и людям не просто так, а во имя какого-то дела и шли навстречу своей судьбе сквозь штормы и орудийный огонь. «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес», дичь и охотник, честно исполняли свой долг. Что общего у них с этими белыми, стильными, вылощенными эфемерностями, которые рискуют выходить в открытое море, только если небо безоблачно, а безопасность гарантирована? Фалько злорадно представил, как налетает гигантская волна и в щепки расшибает о бетонный причал отделанные красным и тиковым деревом каюты. Недалек тот день, с жестокой улыбкой подумал он, когда люди своими руками совершат то, на что пока не решается застенчивая природа. Да-да. Они усердно работают над этим.

Сегодня я мог бы без разговоров убить ближнего своего, сказал себе Фалько, уходя. Ни за что, просто так. Душу отвести.


Антон Рексач ждал его в своем офисе напротив отеля «Минзах». Фалько по пути заглянул в шляпный магазин, купил себе серый фетровый непромокаемый «стетсон» и, помяв его немного в руках, чтобы выглядел хоть чуточку поношенным, сунул за ленту бритвенное лезвие. Потом оглядел в оба конца блестящую от дождя улицу, разминулся с медленно катившим автомобилем и вошел в здание.

Дверь ему открыл сам Рексач. Он был один в душном кабинете, обставленном более чем скромно – стол, два стула и картотечный шкаф. Пахло застарелым табачным перегаром. Войдя, Фалько стряхнул дождевые капли с плаща на покрытый линолеумом пол. На стенах висели аэрофотоснимок Танжера, рекламный календарь пароходной компании и швейцарские часы с кукушкой. Рексач указал на стул, а свои сто с лишним килограммов разместил за письменным столом.

– Красные выторговали себе еще двое суток, – начал он.

– Это точно?

– Мне только что сообщил Фрагела де Сото, наш консул. Добились все же своего…

– А предлог?

– Ссылаются на неисправность в турбине низкого давления. Впрочем, Контрольная комиссия особо подчеркнула, что это – последний срок. Больше уступать не намерены.

– Итак, у нас есть еще четыре дня.

– Да. В субботу в восемь утра «Маунт-Касл» должен покинуть порт. В противном случае будет интернирован. С грузом вместе.

Фалько ненадолго задумался.

– Ну что ж… Не так уж плохо. Больше пространства для маневра.

– Наш консул показал себя молодцом, – сказал Рексач. – Опираясь на положения международного морского права, сумел добиться, чтобы «Маунт-Касл» признали военным кораблем.

– Хотя это торговое судно?

Рексач плутовато улыбнулся:

– Однако на борту несет артиллерийское орудие. И помимо этого – раз он снаряжен за счет Республики и зафрахтован государством для перевозки принадлежащего ему груза, то автоматически становится участником боевых действий. Так что к нему применимо положение французского морского права – военный корабль не может находиться в нейтральном порту больше двух недель.

– Стало быть, это хорошая новость.

– Конечно, хорошая! – Рексач перегнулся через стол и поднес зажженную спичку к сигарете Фалько. – Сейчас все мы, включая капитана «Маунт-Касл», знаем, чего ждать. – Он нахмурился. – Вот разве что…

Фалько выпустил дым:

– Возникли сложности?

– Прошел слух, будто красная эскадра выдвинется к Танжеру, чтобы прикрыть выход «Маунт-Касл». Есть данные, что из Картахены курсом на юг вышли крейсер и несколько эсминцев.

– Однако в Сеуте стоит «Балеарес».

– Стоит. Возможно столкновение, и хотя красные – далеко не морские волки, исход его предсказать не берусь. В любом случае – это еще одна причина не медлить… Успехи есть?

– Кое-какие.

Рексач замер, а потом с подозрением проговорил:

– Надеюсь, вы меня введете в курс дела.

– Разумеется.

Рексач окинул его оценивающим взглядом. Потом принялся поглаживать и слегка постукивать себя пальцами по животу. Я не завтракал еще, сказал он Фалько, вас поджидал. В брюхе пусто, как и в кармане.

– Здесь напротив, в «Минзахе», прекрасно кормят. У меня там кредит – я их давний клиент… Пригласил бы вас позавтракать, но нехорошо будет нам вместе показываться на людях. Здесь все знают, на кого я работаю.

– Теперь уже и про меня всем все известно, – кривя губы злой насмешкой, ответил Фалько. Он поднялся, взял плащ и шляпу. – Так что я вам составлю компанию.

Они под дождем перешли улицу, причем Рексач влек анатомическое диво своей туши, как всегда, загребая на ходу руками. Толкнув вращающуюся дверь, спустились по лестнице в патио и заняли столик подальше от других.

В ресторане было еще несколько человек, все – европейцы. Рексач сделал обширный заказ, а Фалько ограничился тостами с оливковым маслом и стаканом молока.

– Вы не любите кофе? – спросил Рексач, поглядев на него с любопытством.

– Я и так принимаю слишком много аспирина.

– А-а, понятно. Отсюда и молоко… Да, говорят, аспирин губителен для слизистой желудка.

– Говорят.

Последовало недолгое молчание. Рексач в раздумье кусал губу.

– Я вчера выпивал с Истурисом – это мой коллега из того лагеря… – сказал он наконец. – Я ведь вам говорил, помнится, что мы с ним в добрых отношениях, да?

– Говорили. А я ответил, что это разумно.

Щеки Рексача раздвинулись в медовой улыбке.

– У вас отличная память.

– Стараюсь, чтобы хоть какая-нибудь была.

– Так вот, мы с этим самым Истурисом исповедуем принцип «живи и жить давай другим». Я ему кое-что рассказываю, он – мне… Так, пустяки, ничего важного, но вам это может быть интересно.

– Так о чем же шла речь?

– О троих коммунистах, прибывших на «Маунт-Касл». Красный комиссар, американец и женщина… Мой коллега, по всему судя, обижен на них – они обошлись с ним крайне скверно.

– Это он вам сказал?

– Прямо не сказал, но смысл был именно таков. Мы давно с ним знакомы.

Принесли заказ. Рексач с видимым удовольствием уничтожил яичницу с беконом и выпил чашку кофе. Фалько, прихлебывая молоко, покропил оливковым маслом и съел свои тосты.

– По всему судя, этот самый комиссар Трехо – большая гадина, – сообщил Рексач.

И, подливая себе в чашку из кофейника, поведал подробности. Узнать о комиссаре удалось многое. Служил трюмным машинистом на линкоре «Хайме I», в гору пошел после августовских расправ над офицерами. Но выполнить нынешнее поручение – не вполне то же, что стрелять безоружным в затылок. Машинист не из героев и, кажется, рад, что сошел на берег, – на «Маунт-Касл» не рвется. Кроме того, он много пьет. Слишком много.

– Весьма сомнительно, что он вернется на судно, которое будет перехвачено миноносцем, чуть только оно выйдет в море, – завершил Рексач. – А попадется нашим – совершенно точно будет расстрелян.

– А что он вообще делает на «Маунт-Касл»?

– Ничего не делает. Это, что называется, отмазка. Формальный предлог… Официально ведь золото отправляют в Россию на хранение, пока война не кончится, и он якобы контролирует это как должностное лицо… Делает вид, что грузом в трюме распоряжается Республика.

– А она уже не распоряжается?

– Нет, конечно. Чистейшей воды обман. И золото в Испанию не вернется, и Трехо ничего не решает. Капитан Кирос – не тот человек, чтобы безропотно выполнять приказы этого прохвоста. Всем вертят двое остальных – Гаррисон и эта дамочка… Сеньора или сеньорита Луиза Гомес.

– А что известно о них?

– Ежедневно наведываются в консульство Республики за инструкциями, и я не знаю, получают они их или дают. Мы подозреваем, это они диктуют консулу, что и как говорить в Контрольной комиссии.

– Радиосвязь у них есть? Вы проверяли?

– С «Маунт-Касл» в эфир не выходили: это точно. Как и нашему миноносцу, ему запрещено пользоваться радио в нейтральном порту.

– Местные власти следят за этим?

– Пеленгуют. И подтвердили мне полное радиомолчание.

– Как же те связываются со своим центром, интересно бы знать?

– Либо через консульство, либо у них есть связь помимо радио. Мы знаем, что капитан Кирос и красные агенты передают и получают сообщения по телеграфу – в испанской и французской почтовых конторах. Трехо и эти двое почти постоянно сидят в своих номерах в «Мажестике»…

– Полагаете, у них там передатчик? Там или где-то в городе?

– Вполне возможно. Так или иначе, они соблюдают все предосторожности. Гаррисон и эта дамочка ведут себя очень профессионально.

Рексач завершил трапезу и, скусив предварительно кончик, сунул в рот сигару. Какое-то время вдумчиво ее раскуривал. Потом с довольным видом выпустил несколько клубочков дыма.

– Трехо – слабое звено в этой троице, – сказал он. – Вы его разглядели тогда на мостике?

– Плюгавый такой? Черноволосый, бритый, носатый… Волосы зачесаны наверх.

– Да, это он. И в городе он появляется чаще остальных. Каждый вечер играет во французском курзале. Проигрывает большие суммы. Как видно, обеспечили его прилично. Двое остальных ведут себя скромней – или осторожней.

– Удалось выяснить личность Гаррисона?

– Это его настоящее имя. Он американец. Уильям Гаррисон, коммунист, до последнего времени работал под прикрытием. В Испанию приехал как корреспондент нескольких изданий. Отъявленный мерзавец. Служил в барселонской ЧК, как они любят называть эту организацию…

С этими словами Рексач уставился на Фалько в ожидании его реакции. Однако тот хранил молчание и безразличное выражение лица. В голове у него шла напряженная работа – он пытался собрать воедино части этой головоломки. Дать каждой название и определить ее назначение.

– Их спутницу установить было трудней всего, – продолжал Рексач. – Неизвестно, подлинное ли это имя – Луиза Гомес. Она может быть русской, как я уже сказал. Несомненно одно – красные ей доверяют безгранично, в отличие от Трехо, который влияния на нее не имеет. Напротив, впечатление такое, что решения принимает именно она – и через голову американца.

Фалько оставался невозмутим.

– Как полагаете, они взойдут на борт перед тем, как «Маунт-Касл» отдаст концы – и в буквальном смысле, и в переносном?

Рексач на миг задумался.

– Не думаю, что капитан Кирос отдаст концы. Экипаж воспротивится.

– А вот мы полагаем, что он выйдет в море. Или хотя бы попытается.

– Ну-у, тогда не знаю. – Рексач выпустил колечко дыма, медленно растаявшее в воздухе. – Зависит от того, как сильно эта троица желает покончить с собой. Ни я этого не знаю, ни мой партнер. Так, по крайней мере, он мне говорит.

– Что вы даете ему взамен?

Рексач от неожиданности заморгал:

– Не понимаю.

– Вы же сами сказали, что он исповедует принцип «живи и жить давай другим». А из него вытекает другой – «рука руку моет». Вот я и спрашиваю – вы-то что ему рассказываете?

Рексач откинулся на спинку стула. Улыбка сползла с его лица: он явно встревожился.

– Ах, да ничего такого особенного!.. Ход дипломатических переговоров, кое-какие подробности о «Маунт-Касл»… – Он запнулся на миг и продолжал с запинкой: – Вы знаете о ночной потасовке в кабаре?

– Да я-то знаю. Но я ведь вас спрашиваю – что вы рассказывали своему партнеру?

– Уверяю вас, ничего существенного, – Рексач с дымящейся сигарой меж пальцев смотрел на него опасливо. – Ничего, что хоть как-то могло вам повредить…

– Очень надеюсь. А обо мне говорили?

– Боже упаси.

Врет, подумал Фалько. Но повторять это вслух не стал – ни к чему. И спросил себя, много ли информации слил Рексач этому республиканскому агенту, с которым у него такие задушевные отношения.

– Меня уже установили?

Рексач вздрогнул, огляделся по сторонам и ответил, понизив голос:

– Не исключено. Но это не потому, что я…

– Мне бы очень хотелось знать, – сухо перебил его Фалько, – будут ли на борту «Маунт-Касл» Гаррисон и эта дама в том случае, если капитан Кирос решит выйти в море.

– Мы не перехватывали никаких сведений на этот счет. Но вы же знаете, как дисциплинированны коммунисты… Будет приказ – выполнят. Беда в том, что мы не знаем, какой им отдадут приказ.

Фалько осмысливал услышанное. Потом улыбнулся на манер бодрого волка, который нагулял аппетит и выходит из лесу.

– Не знаем, так узнаем, – сказал он.

Белесые глаза уставились на него удивленно. Фалько опасался, что Рексач, как человек очень неглупый, отгадает мысль, только начавшую зарождаться в голове. Но появившийся в этот миг официант переключил внимание на себя. Рексач тщательно изучил счет, поднял брови, попыхтел сигарой и взглянул на Фалько.

– Я сказал вам, что у меня здесь кредит, и сказал правду. Но вы… – он пододвинул Фалько подносик со счетом. – Вас ведь не затруднит…

– Да нет, – ответил Фалько, смиряясь со своей участью, и вытащил бумажник. – Не затруднит.


Из двойного арочного окна в мавританском стиле лился меркнущий сероватый свет.

Фалько, положив ногу на ногу, сидел чуть поодаль и размыкал губы лишь для того, чтобы левой рукой поднести к ним сигарету. По мере того как слабел вечерний свет, глубже становились тени на лицах двух мужчин перед ним.

– Естественно, – сказал Кирос.

Он произнес это слово безразличным тоном, но против обыкновения смотрел на собеседника прямо и пристально. Сидевший по другую сторону низкого столика с бутылками и бокалами капитан 2-го ранга Навиа, командир миноносца «Мартин Альварес», медленно наклонил голову, как бы давая понять, что понял скрытый смысл сказанного.

– Если так, мне добавить нечего, – сказал он значительно.

Оба моряка были в штатском. В верхний город они явились без опоздания, с интервалом в пять минут. Первым – высокий сухопарый Навиа, державшийся настороженно и не вынимавший правую руку из кармана плаща, оттянутого чем-то тяжелым, – Фалько мог бы поклясться, что пистолетом. Потом вразвалку, почти простодушно взирая на мир голубыми глазами, косолапо переставляя ноги в морских башмаках из белой парусины, пришел Кирос все в том же тесноватом пиджаке.

Прежде чем усесться в кожаные кресла, они не пожали друг другу руки. Мойра Николаос вместе с прислугой-мавританкой вскоре удалилась на другую половину дома. Хозяйничать пришлось Фалько, который поставил на инкрустированный столик коробку сигар, бутылку трехзвездочного «Хеннесcи», сифон и стаканы. Однако моряки ни к чему не притронулись. Они рассматривали друг друга скорее с любопытством, нежели враждебно.

– Ну да, – ответил Кирос после довольно длительного раздумья. – Мало что можно добавить.

Они уставились друг на друга так, словно каждый ждал, что другой свернет разговор, и Фалько подумал было, что нужно вмешаться, пока капитаны не встали и не разошлись. Однако инстинкт посоветовал ему молчать и не шевелиться. Любое несвоевременное движение или слово могло окончательно разрушить все.

– В последние семь месяцев у вас было много тяжелой работы, – вдруг сказал Навиа.

Кирос опять задумался на миг.

– Не без того, – сказал он.

– И, как я понял, справлялись вы с ней отлично. Показали просто чудеса изворотливости. Маневрировать здесь сложно.

– Сложно, – кивнул Кирос, как бы признавая объективную правоту собеседника.

– В Средиземном море простора мало.

– Слишком мало.

– Франкисты житья не дают? Дозоры шныряют?

– Не только франкисты. – Капитан сморщил лоб, словно припоминая. – Еще итальянские корабли и субмарины.

– Понимаю…

Несколько секунд Навиа сидел молча и неподвижно. Потом показал куда-то за окно, в сторону невидимого отсюда моря.

– Я вас как-то раз чуть было не поймал, к западу от Гибралтара. Но вы тогда блестяще улизнули прямо из-под носа… Я остался в дураках…

Капитан поскреб в бороде:

– Повезло.

– Да нет, простым везеньем такого не объяснишь. Помню, мы сутками не сходили с мостика, рыскали за вами как подорванные… Казалось, вот еще чуть-чуть – и схватим. И тут мой помощник покрутил головой и выдал пророчество: «Этот лис опять ускользнет у нас между пальцев». Так оно и оказалось.

– Вы были упорны, – Кирос снова запустил пальцы в бороду. – Рассчитали верно. И в конце концов мы оказались там, где оказались.

– Учитывая, какую скорость можете развить вы, а какую – мы, просто чудо, что вы прорвались в Танжер. Когда я разгадал ваше намерение, вы уже юркнули сюда. Сколько вы даете при «самом полном»? Узлов десять-одиннадцать? В три раза меньше, чем я.

Он постучал пальцем по виску. Этот жест обозначал недоверчивость и вынужденное признание чуда.

– Просто чудо, – повторил он негромко.

– Республика не верит в чудеса.

Эти слова звучали бы как злая насмешка, если бы их произнес не капитан Кирос. А так в них почудилась двусмысленность. Навиа взглянул на коллегу с неожиданным интересом.

– Вы в Бога веруете? – рубанул он напрямик.

– Более или менее.

– Вот и я тоже. Более или менее. – Навиа говорил совершенно серьезно. – Попробуй-ка не взглянуть в небеса, когда море ярится.

Капитан кивнул – одновременно с пониманием и скептически.

– Каждый смотрит, куда может.

– Да, конечно.

На скудно освещенной террасе стало почти темно. Половина ее уже скрылась во мраке.

– Эта стычка наших команд на берегу… – начал Навиа. – Ну, вы знаете – с англичанами… Я за это дело получил замечательный фитиль от начальства и от британского консула.

Кирос кивнул, что заняло у него добрых пять секунд.

– А я – из Валенсии. Ну, и от консула тоже, само собой.

– Пришлось даже увидеться с командиром «Борея» и поплясать перед ним вприсядку. Надменный Альбион принял мордобой близко к сердцу… «Я полагал, что вы воюете с Республикой», – сказал он мне очень злобно.

Фалько заметил на лицах обоих моряков улыбку. Пусть едва заметную, лишь чуть обозначенную, но несомненную. Сначала она скользнула по губам Навиа, при его последних словах. Потом, спустя миг, показавшийся очень долгим, пришел черед и Кироса. Потом – еще на миг – она задержалась у обоих. Потом, словно бы случайно, хотя Фалько знал, что это не так, взгляды их сошлись в одной точке, и точкой этой была бутылка коньяка на столе. Тем не менее никто к ней не потянулся. Первым нарушил молчание Навиа:

– Полагаю, вы оставили всю команду «без берега», как и я – свою.

– Точно так.

– Братание ни к чему хорошему не приведет. А после этого побоища оно вполне реально. Как ни крути, мы все же враги. Идет война – не следует об этом забывать.

Улыбки погасли. Кирос молча провел ладонью по голому загорелому темени в крапинках веснушек. Навиа продолжал с печалью во взоре созерцать коньяк.

– Хотелось бы прояснить ближайшее будущее, – сказал он вдруг.

Кирос, не говоря ни слова, медленно кивнул.

– Что думают обо всем этом ваши люди? У вас ведь судовые комитеты и всякое прочее… Что они там обсуждают?

– Мои люди ничего не думают. Чтоб думать, у них капитан есть.

– На корабле демократии быть не может, – улыбнулся Навиа.

– Конечно, не может.

– Приятно слышать такое.

– Мне приятно, что вам приятно.

Навиа взглянул в окно.

– Из Танжера вам не выбраться, – сказал он. – Делайте, что хотите, но я буду ждать вас на выходе или догоню в море. Едва лишь вы покинете трехмильную зону нейтральных вод, я вас остановлю.

– Республика считает нейтральными водами шестимильную зону.

– Для такого случая мы применим британскую доктрину: три мили – а дальше начинаются международные воды.

Издалека донесся протяжный крик муэдзина, сзывающего правоверных на вечернюю молитву.

– Как только выйдете за пределы нейтральных вод, я догоню, – настойчиво сказал Навиа. – Подам сигнал «Застопорить ход, лечь в дрейф!». Если не подчинитесь…

– Откроете огонь.

Кирос произнес эти два слова без нажима, спокойно и задумчиво.

– Мне случалось терять судно, – продолжал он, словно про себя. – Танкер. Назывался «Пунта Аталайя».

Офицер поглядел на него с интересом, но промолчал. Кирос снова рассеянно потеребил бороду.

– Германская торпеда. В двадцати трех милях к северо-западу от Финистерры…

Он словно хотел сказать что-то еще, но передумал. И поставил здесь точку в своем рассказе. Объективном и бесстрастном. Навиа кивнул с явным огорчением:

– Месяц назад мне довелось видеть, как горит танкер. На большом удалении… В черном небе встает красный гриб. Горит, будто зажженную спичку бросили в коробок.

Во взгляде Кироса обнаружился смутный интерес:

– Ваша работа?

– Нет. Крейсер «Сервера» постарался.

– У меня было такое… Я про этот гриб в небе. Из двадцати двух человек экипажа я потерял семнадцать.

– Понимаю.

– Да… Думаю, понимаете.

Напев муэдзина за окном оборвался. Навиа повернулся к Фалько. Я свои аргументы исчерпал, сказали его глаза. Попробуйте теперь и вы сделать ход.

– Всего этого можно избежать, – сказал Фалько, чуть подавшись вперед. – Можно сделать так, что никому не надо будет погибать.

Навиа кивнул и вновь повернулся к Киросу:

– Этот господин сделал вам отличное предложение.

– Вы находите?

– Вы же сами не верите, что республиканский флот подоспеет к вам на помощь. И сами знаете, чего он стоит в бою. Стоит одному из наших крейсеров открыть огонь, республиканцы дадут «полный назад».

Капитан слегка прикоснулся к коробке сигар на столике, но не стал ее открывать. Потом извлек из кармана кожаный кисет, а из него – заранее свернутую самокрутку. Сунул ее в рот, и Фалько, приподнявшись, дал ему прикурить.

– Помните, – продолжал Навиа, – как повел себя «Лепанто», когда эскортировал ваш «Маунт-Касл» и у Альборана наткнулся на наших?

Кирос откинулся на спинку кресла и проговорил, не вынимая самокрутки, которая подрагивала у него во рту:

– Вроде помню.

– Чуть только началась заваруха, после первых же залпов он вас бросил – поставил дымовую завесу и удрал.

Капитан слушал, не шевелясь. Молча. Красный огонек сигареты то разгорался, то тускнел, а лицо теперь уже было неразличимо – в комнате стало совсем темно.

– Вас и сейчас оставят одного, капитан, – прибавил Навиа.

Огонек чуть шевельнулся.

– Вероятно.

Звучали голоса двух теней. Мрак сгустился, но Фалько не решался зажечь керосиновую лампу на комоде, чтобы не нарушить ненароком тон и ток беседы.

– Скажите мне вот что, – сказал Навиа. – Вы сдадите «Маунт-Касл»?

Ответа не последовало.

– Сдадите?

Красная точка отделилась от темного пятна и пошла вниз – Кирос вынул сигарету изо рта и теперь держал ее в руке.

– А вот если бы вы, – сказал он наконец, – стояли в нейтральном порту и республиканцы предложили вам деньги и безопасность, вы бы согласились?

– Я – другое дело. Я – офицер флота. Участвую в войне, которую считаю необходимой. В войне против марксизма, против всякой мрази, высасывающей из Испании кровь… Простите. Вы знаете, что я не вас имел в виду.

– Знаю.

– И я верю в то, что делаю.

В глубоком мраке виднелся теперь только уголек капитановой сигареты, время от времени становившийся ярче. Фалько поднялся и почти ощупью двинулся за лампой.

– Откуда вам знать, во что я верю или перестал верить? – спросил Кирос.

Фалько снял стеклянный колпак, поднес огонек своей зажигалки к фитилю и, подкрутив колесико, отрегулировал высоту пламени.

– Мы знаем, что вы верны своему арматору, который предоставил суда Республике, – сказал он, вернувшись к столику с лампой. – Что касается политических взглядов…

– Мои политические взгляды – мое личное дело. Я здесь как моряк, а не как политик. И мои взгляды сводятся к тому, чтобы исполнять свой долг.

Фалько поставил лампу. Маслянистый отблеск заиграл на лицах сидевших, резче обозначил скулы и надбровные дуги.

– Вот, кстати, насчет вашего долга, капитан… – сказал Фалько. – Ознакомьтесь. Получено вчера из надежного источника. – Он достал из кармана листок и протянул его Киросу.

Тот снова сунул сигарету в рот и вытащил из нагрудного кармана очки. Придвинул листок к свету и прочел вслух:


Посольство Республики в Лондоне и наше консульство в Биаррице подтверждают. Арматор Норенья получил убежище в Великобритании. Серьезные разногласия между партией басков и центральным правительством.


– Мне кажется, это освобождает вас от любых моральных обязательств перед судовладельцем, – сказал Фалько.

По неподвижному лицу моряка метались тени. Он перечел телеграмму.

– А их и не было, – сказал Кирос. – Сразу после франкистского мятежа Республика конфисковала весь флот Нореньи. Он был номинальным владельцем.

– Вот именно – был. И перестал.

Капитан спрятал очки и положил листок на стол.

– Разумеется.

– Ну, и к чему теперь приложить вашу верность?

Моряк впервые за все это время был озадачен. Он покосился на офицера, словно от него ожидая понимания или подсказки. Однако Навиа хранил молчание. Все шло так, как хотел Фалько: он вел игру. В доброго и злого полицейского. Но границ не переходил.

– Я исполняю свои обязанности, – повторил Кирос.

Фалько поморщился, показывая свое несогласие:

– У вас есть обязанности и перед вашими людьми, которых вы собираетесь вести на верную смерть. Или – если спустите флаг – в плен. – Он помолчал перед тем, как высказать самое главное. – Но скорей всего, как только они окажутся на берегу, их поставят к стенке. Не впервые пленных республиканских моряков расстреливают.

Он старался, чтобы эти слова не показались угрозой, но прозвучали они именно так.

– Расстреливают почти всегда, – пробормотал Кирос.

Гася сигарету, он ткнул ее в пепельницу с несвойственной ему резкостью, не укрывшейся от внимания Фалько. Не такой уж он и каменный. Да и кто бы не дрогнул на его месте? Слишком много жизней поставлено на кон, включая и его собственную. А в Луарке ждут жена и две дочки.

– В Танжере у ваших людей есть шанс выжить. И у вас тоже.

Кирос снова взглянул на военного моряка, словно отодвинувшегося на второй план.

– Как вы знаете, у меня в трюме груз, порученный мне Республикой. Я за него отвечаю.

– У вас в трюме испанское золото, – поправил Фалько. – Которое достанется русским и никогда не вернется в Испанию. Вы ведь знаете, как действует Сталин.

Повисло молчание. Кирос немного наклонил голову. Голубые глаза сейчас были неотрывно устремлены на лампу.

– На борту не только члены экипажа, – выговорил он наконец. – И эти люди мне не подчиняются.

– Мы знаем. Три коммуниста… Один – испанец. Хуан Трехо, комиссар флота.

– С ним дело иметь затруднительно, – пробормотал Кирос, словно размышляя вслух.

– Им можем заняться мы.

Фалько произнес эти слова с полнейшей непринужденностью. Кирос взглянул на него не без растерянности, словно не вполне поняв:

– Заняться?

– Ну да. Им и двумя другими.

Кирос сделал странное движение – чуть подался назад. Как будто вдруг понял, что дело зашло слишком далеко.

– Несомненно, – проговорил он задумчиво.

Фалько решил завершать представление. Все уже сказано. Они с Навиа переглянулись, молча придя к согласию.

– Мое предложение остается в силе. Капитан второго ранга также намерения свои обозначил ясно. Что три мили, что шесть – разницы никакой. Судьба «Маунт-Касл» решена.

Бегло взглянув в сторону Навиа, он как бы предоставил слово ему. Тот чуть наклонился над столом:

– Поверьте, капитан, я этого не хочу. По крайней мере – так… И особенно после того, как повели себя наши с вами люди.

Звучит чертовски искренне, подумал Фалько. И честно. И наверно, не только звучит, а так оно и есть. А вот я здесь – посторонний, осенило его. Два моряка, два профессионала толкуют о своем. И они столкуются независимо от того, какой флаг кого осеняет.

– Гарантии? – спросил Кирос.

– Сто процентов. Даю вам слово, – ответил Фалько.

– Не обижайтесь, но ваше слово ничего для меня не значит. – Кирос повернулся к офицеру: – Вы – даете слово?

– Даю.

Капитан «Маунт-Касл» поднялся. Поглядел сквозь темное окно в ночь.

– Мне нужны сутки на размышление.


6.  Кабаре «Хамрух» | Ева | 8.  Там не будет вечно здесь