home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8. Там не будет вечно здесь

– Получилось? – спросила Мойра Николаос.

– Лучше не бывает.

– Тогда поди сюда и составь мне компанию. Вы что-то там засиделись… Как по-твоему, я честно отработала свои деньги?

– Полностью.

– Ну, вот и присядь здесь. Сядь, кому сказано? Выпей чего-нибудь. Покури чего-нибудь.

Из раструба граммофона, автоматически меняющего пластинки, лился приятный голос Жана Саблона. Мойра – босая, с заплетенными в толстую косу медными волосами – лежала на турецком диване под еврейским семисвечником, оставлявшим большую часть комнаты в полумраке. На ней было кимоно с пустым от локтя правым рукавом. Перед диваном стоял низенький столик с графином воды, бутылкой абсента и еще чем-то. Подойдя ближе, Фалько увидел серебряный подносик, на котором лежали шприц и пустая ампула.

– Ближе, ближе, не бойся.

Он послушно опустился на край дивана. Мойра смотрела на него расширенными, помутневшими глазами. Он взглядом показал на шприц:

– Это что-то новенькое.

Она ответила рассеянной медлительной улыбкой: слова доходили до нее точно из дальней дали.

– Я становлюсь старше, мой мальчик. Годы идут и свое берут. И где же прошлогодний снег?[16] Кокаин помогает справляться кое с чем.

– И давно?

– Какая разница?

Фалько налил абсента в тот же стакан, из которого пила хозяйка, добавил немного воды. Сделал первый глоток, сразу же произведший желанное действие. Достал из коробки уже скрученную сигарету с марихуаной, прикурил и глубоко затянулся. Мойра за ним наблюдала.

– Все еще красавчик, будь ты неладен… – произнесла она хрипловато.

Фалько привычным жестом дал понять, что это ему безразлично. Он невольно вспомнил прошлое. Как хороша была Мойра пятнадцать лет назад, как прекрасно было ее горячее, гладкое смуглое тело, которое почти не портил обрубок правой руки. Ее низкий голос, ее большие черные глаза, смотревшие на него в упор, покуда они обменивались стонами и вздохами, нежностями и скабрезностями. Афины и Бейрут были вполне подходящими сценами этого действа. Для Фалько это было время юности. Для Мойры – пора великолепной зрелости.

– Дай потянуть, – сказала она.

Мойра вдохнула дым, когда Фалько вложил ей сигарету в рот и кончиками пальцев стал водить по ее татуированным скулам. Эти берберские наколки она сделала себе, когда обосновалась с мужем-художником в Танжере. Сейчас они были такими же метками прожитого, как морщины вокруг глаз.

– Это ты красотка и с годами все лучше.

Задержав во рту и потом выпустив дым, она замурлыкала, как разнеживавшаяся кошка, которой почесали за ухом. Распахнувшееся кимоно открывало бедра. Ноги были все еще хороши, и их стройное изящество подчеркивали серебряные браслеты на щиколотках. Ногти покрыты ярко-красным лаком. Ноги одалиски, любил говорить он в прежние времен

– Лгун… – сказала она чуть погодя. – Лживый, льстивый поросенок.

Она отдала ему сигарету, и он снова затянулся. Раньше ему никогда не хотелось перемешивать реальность с тем миром, который открывают наркотики. При его сомнительной профессии такие пристрастия могли оказаться гибельны. Укатанная дорожка к неприятностям и в могилу.

– Вдыхай, вдыхай поглубже… Это мне привозят с гор Кетамы.

– Хорош.

– Еще бы.

Фалько обычно предавался подобным забавам не один, а за компанию с кем-нибудь еще: чаще всего с женщинами, с которыми на какое-то время сводила его судьба, а потому он поневоле усваивал их привычки и склонности. Лет десять назад жена французского дипломата, торгового советника в Стамбуле, армянка по имени Клара Петракян, привела его на припортовую улицу Кара-Кёй в притон, где курили опиум. Кокаин он попробовал только однажды – в берлинском отеле «Адлон» в обществе Хильды Бунцель, модели и актрисы, известной по фильму Фрица Ланга «М»: она его таскала по самым грязным кабакам этого бесстыдного и обольстительного города, в ту пору еще сопротивлявшегося – недолго, как оказалось, – топоту сапог на своих улицах и коричневым рубашкам, заполонившим его.

– Приляг рядышком… – Мойра похлопала единственной рукой по дивану. – Иди сюда.

– Мне хорошо и здесь, – с улыбкой отказался он. – Дай мне полюбоваться на тебя.

– Тебя уже не влекут мои увядающие прелести?

Он взял ее руку и перецеловал пальцы в серебряных перстнях.

– Глупости не говори.

Он спросил себя, с кем она спит теперь, после смерти Клайва Нейпира. Наверно, ее навещают старые друзья, художники или актеры, проездом оказавшиеся в Танжере, и наверняка – горячие юные мавры, которым она хорошо платит. Мойра уже не молода, к пятидесяти четырем годам ее красота обрела иное качество и, утратив былую яркость, стала насыщеннее, а взамен свежести обрела теплоту. Тем не менее она по-своему была еще привлекательна. И разумеется, незримый, но смутно ощущаемый след от многих и таких разных жизней, вместившихся в ее бытие, делал ее женщиной совершенно особенной.

Oui, je revois les beaux matins d’avril[17].

Жан Саблон исполнял теперь «Vous qui passez sans me voir»[18], а марихуана начала оказывать свое действие. Фалько освежил рот глотком абсента и сел поудобней и поглубже. Но прежде вытащил из кобуры браунинг, положил под диван. Когда пьешь или балуешься с травой или чем почище – никакого оружия под рукой. Святой закон.

Мойра прикоснулась к его руке.

– У меня остались о тебе чудные воспоминания, мой мальчик, – сонно пробормотала она.

– А у меня – о тебе.

Они какое-то время сидели молча, слушали музыку и по очереди затягивались самокруткой.

– Ты не устал от такой жизни? – спросила она.

– Какой?

– Сам знаешь какой. Опасной. Непредсказуемой.

Фалько качнул головой:

– Разве бывает другая? Кто-то верит, конечно, что бывает. А это не так. Но ты-то знаешь, что она всегда такая.

– Да мы с тобой знаем, а вот другие – нет. В этом вся разница.

– Верно.

Мойра вытянула вперед прикрытый рукавом обрубок.

– Мы познакомились в двадцать втором году.

Фалько улыбнулся – прошлое оживало.

– Город пылал до самой гавани. Ты поднялась на борт вся в черном… рука на перевязи… Оглядывалась по сторонам с каким-то вызовом… Больная, в сильном жару… Смертельно бледная и божественно красивая…

– Это была другая Мойра. – Левой рукой она сжала его запястье. – Das Dort ist niemals Hier… Ты читал Шиллера?

– Нет.

– «Там не будет вечно здесь»[19].

– Да я понял. Чтобы догадаться, не надо быть Шерлоком Холмсом.

– Любишь ты прикидываться дикарем.

– Клянусь, я не знаю, кто такой был этот Шиллер… Композитор?

– Молчи, идиот!

Самокрутка догорела.

Фалько затянулся в последний раз и погасил крошечный окурок. Потом налил себе в стакан еще абсента и воды.

– Мне понравилось тогда, как ты на меня смотрел, – Мойра говорила врастяжку, разделяя слова долгими паузами, словно засыпая. – И как подошел с такой детской улыбкой… предложил помочь… Потом я узнала, что ты дал денег морякам, чтоб устроили меня получше… А в Афинах пришел навестить меня в больнице.

– Я хотел тебя.

– Ну и получил, чего хотел. И тебя не смутило, что у меня нет руки… Ну, или ты притворился, что тебя это не смущает. Когда мы разделись и легли, я думала, тебе будет неприятно касаться моего изувеченного тела.

– Есть рука или нет – неважно. Ты была божественно красива.

– А как я завывала, помнишь? Как сука в поре… Ты заткнул мне рот ладонью, как кляпом, чтобы не переполошить соседей, а я искусала твою руку до крови.

– А ночью плакала. Думала, я сплю.

– Это не из-за тебя.

– Знаю. Потому и не стал тебя утешать. Притворился спящим.

– Я вспоминала Смирну… Всех, кто там погиб… Мужа. Сына.

– Понимаю.

Граммофон замолчал, но Мойра ничего не сказала и не шевельнулась. Не хотелось вставать и Фалько. Он впал в истомное, блаженное оцепенение, и казалось, любое движение происходит замедленно. Чтобы продлить это ощущение, он протянул руку к столику и нащупал еще одну сигарету.

– Ты был совсем юным тогда, но и у тебя на сетчатке глаз отпечатались твои собственные горящие Смирны… Я слышала, как ты вставал ночью, ходил по комнате, курил, искал аспирин, когда у тебя совсем нестерпимо болела голова… – Она взглянула на него и спросила как бы вскользь: – Это продолжается?

– Да.

– Я думаю, тогда тебе не стоило бы курить это…

– Да я отлично себя чувствую.

Пламя зажигалки осветило суровое лицо. Повседневную маску. Он глубоко затянулся – заполнил легкие дымом, который далеко-далеко отодвигал мир и его самого.

– Ты – человек бессовестный и причудливый, – сказала она через секунду. – Но даже твои собственные подлости не делают тебя подлецом. …И эта наглая улыбочка, и этот опасный взгляд.

Фалько хотел было, не отвечая, передать ей сигарету, но Мойра качнула головой. Расширенные зрачки будто впивались в его лицо.

– Не довольно ли? Неужели не боишься, что тебя убьют?

Он улыбнулся молча и снова втянул дым.

– Нет, не боишься, – заключила Мойра. – Ты ведь из тех, кто уверен, что сами знают, когда бросить женщину, когда пить, а когда и жить. Но ведь и вы иногда ошибаетесь.

– Хорошо сказано.

– Вычитала эту фразу где-то, не помню где… А может, и не вычитала… Ее бы мог произнести и мой Клайв. И я. И ты.

Слова ее доходили до Фалько будто издали. Звучали приглушенно и медленно. Она так говорит – или я так слышу, подумал он.

– Я никогда не спрашивала, случалось ли тебе убивать, – вдруг с неожиданной живостью проговорила она.

Она подвинулась чуть ближе, приникла к нему. Сквозь тонкий шелк он ощутил тепло ее тела. Полы кимоно разошлись, открывая лобок. Выбритый, отметил Фалько.

– Ты мне сказала как-то… – припомнил он. – «Мне нравится, что ты делаешь то, о чем другие лишь мечтают».

Мойра не сводила с него затуманенных ошалелых глаз.

– Я согласен с этим, – сказал он, чувствуя, что слова даются ему с трудом. – Я много думал… Потому я и любил тебя какое-то время… Если я вообще способен кого-то любить… По крайней мере, мне казалось, что это любовь.

Шевельнув рукой, он осторожно прикрыл ее наготу тканью кимоно.

– Что толку вспоминать… Что было, то прошло.

Притихшая было Мойра чуть слышно засмеялась.

– Когда-нибудь ты состаришься, друг мой.

– Вполне возможно.

– А если повезет – не доживешь… Потому что не могу представить тебя стариком, который смотрит, как скатываются дождевые капли по стеклу.

– Во всяком случае, вспоминать буду тебя. Ты – одна такая.

Не успел он договорить, как почувствовал удар в бок.

– Лгун… Был мошенником – и останешься.

Фалько захохотал и, подавившись дымом, закашлялся. Сигарета уже обжигала ему кончики пальцев. Он сунул ее в пепельницу.

– Самая заветная мечта одной такой женщины – пережить самое себя. – Она осторожно прикасалась к его лицу. – Ну, и сам видишь… Обороняешь крепость, где нечего больше защищать.

Она снова чуть подвинулась, освобождая ему место. Голова у Фалько медленно кружилась, унося его в те края, куда звуки доходили с промедлением, где движения казались нескончаемыми. Он лег на диване ничком, положив голову на живот Мойре.

– Я тоже не представляю, – сказал он. – Но жизнь порой такие шутки шутит…

– Нам бы надо умереть так же, как жили, – Мойра погладила его волосы. – Не веришь в это?

– Верю. Но это случается так редко.

– Ну, расскажи… Расскажи мне, пожалуйста… `A l’ombre de nos amours… Под сенью нашей давней любви. Давней, милой, нежной любви – и нынешней меланхолической дружбы.

– Да какой из меня рассказчик…

– Ну, прошу тебя…

Здесь хорошо, подумал Фалько, прижимаясь щекой к ее животу. Удобно и уютно… как у матери на руках. Он заставил свое блаженное оцепенение прерваться словами.

– Знать, что жизнь… – начал он очень медленно, – это шутка дурного тона, полная случайностей, врагов и чертиков, выскакивающих из коробочки, – это единственное, что дает возможность шутить над всем. – Он повернул к ней голову. – Как тебе?

– Шутить с такой чудесной и губительной улыбкой, как у тебя?

– Например.

– Я бы похлопала тебе – да нечем.

Она продолжала перебирать его волосы, пропуская пряди меж пальцами.

– Только идиоты заглушают духами то, чем разит от жизни.

Фалько закрыл глаза, в самозабвении уплывая в тихом сером потоке.

– В детстве я мечтал уйти… Куриное перо в волосах превращало меня в индейца, отцовская трость становилась мушкетом, а взгляд девочки заставлял трепетать от любви.

– Да… Я так и думала, что ты был весь – мечты. И предвкушения… И сладкая тоска по еще не познанному.

– Может быть.

– И однажды ты решил познать его, удостовериться… На острове пиратов.

Три последние слова вдруг встряхнули Фалько. Засиделся, с неожиданной ясностью мысли сказал он себе. Разоткровенничался. Подобное недопустимо. Скоро на улицу, а там ночь. Четверть часа идти в одиночку до отеля. Изображать мишень неподвижную или движущуюся.

Эта мысль обожгла его, как меткий удар хлыста. Меня ничего не стоит убить, подумал он. От внезапного страха, от прилива тревоги засосало где-то внизу живота.

– Может быть…

Прежде чем подняться на подгибающиеся ноги, вытащил из-под дивана пистолет, помотал головой, силясь очнуться. Стараясь, чтобы движения были уверенными, сунул оружие в кобуру.

Мойра смотрела на него из дальней дали.

– Я вижу, ты все еще стремишься туда… К твоим пиратам. В те места, откуда не возвращаются.


Между отелем «Континенталь» и черным провалом бухты расплывались в тумане огоньки, и кроны пальм, сникшие от дождя, темнели в вышине неподвижными пятнами.

Фалько, поднимаясь по наружной лестнице к террасе, испытал наконец настоящее облегчение. Только теперь пришло это чувство. А до этого от сырости и темноты, от собственного одурения он остро ощущал разлитые вокруг враждебность и угрозу.

Выйдя из дома Мойры Николаос, он по скользкой и полутемной улице спустился к Дар-Баруд: подозрительно вглядывался в каждую тень, в каждое темное пятно, постоянно чувствовал твердое прикосновение браунинга, а после того как на углу в свете фонаря над маленьким кафе разглядел двоих европейцев и потом еще целый квартал ему мерещились шаги за спиной, даже переложил пистолет в карман плаща.

Снял оружие с предохранителя и замер, постаравшись слиться с темнотой в арке, ведущей на узенькую улочку: сквозь пульсирующие в ушах удары сердца напряженно ловил каждый шорох, пока не убедился, что никто не идет следом.

Ходьба и дождь привели его в чувство: в голове прояснилось. Фалько злился на себя. Нельзя вести себя на операции так опрометчиво, думал он. Так, как сегодня ночью. Небрежность убивает, а небрежные – погибают.

Когда он вошел в отель, портье по имени Юсуф протянул ему ключ от номера и сложенный листок. Записка. Уже на лестнице Фалько остановился и прочитал:


Привез кофе и привет от Вепря. Сижу в «Рифе».


Он замер на миг, глядя на бумагу. Потом повернулся налево кругом, вышел на улицу, миновал бастион со старинными пушками и двинулся по короткому проулку.

«Рифом» называлась маленькая харчевня, где готовили на виду у посетителей. Внутри пахло специями и жаренным на гриле мясом. Выбеленные стены, нарисованная над притолокой «рука Фатимы»[20], пустые столы. И только за одним спиной к стене сидел посетитель. Пакито Паук.


Усевшись напротив, Фалько вдохнул знакомый запах фиксатуара и розовой воды.

– Добрый вечер, котик, – сказал Паук.

Глаза, выпуклые, точно у какой-то хищной земноводной твари, смотрели внимательно. Перед ним стоял керамический горшок с куриным таджином[21], которым он, судя по всему, увлеченно занимался до прихода Фалько.

– Покушаешь?

– Не хочу.

Волосы у Пакито были тщательно расчесаны на косой пробор и прилизаны ко лбу, чтобы скрыть начинающуюся лысину. На спинке соседнего стула висели непромокаемый плащ болотного цвета и габардиновая шляпа. На нем был легкий костюм-тройка, полосатая, с белым воротничком сорочка и красный в синюю крапинку галстук-бабочка. Салфетку он заткнул за вырез жилета, чтобы не испачкаться.

– Ну, скажи скорей, что ты рад меня видеть, милый…

Фалько улыбнулся. Поглядел на дверь и улыбнулся снова:

– Я рад тебя видеть.

Паук проследил направление его взгляда и скорчил гримасу, скривив губы:

– Неприятности?

– В близкой перспективе.

– Ну, так не сейчас же… Не грусти. Ты позвал меня – и вот он я.

– Спасибо.

– Спасибом не отделаешься. Путешествие было не из приятных: самолет болтало и швыряло, а я сидел на полу среди мешков с почтой… И потом еще на машине из Тетуана пыль глотал…

Он оглядел остатки жаркого, нацепил на вилку немного хлебного мякиша и утопил его в соусе.

– А знаешь, Танжер мне понравился. Эти смуглые мальчики с черными глазищами… И всем прочим… Будоражит, признаюсь тебе, заводит… Так что поручение меня радует.

– Боюсь, времени на развлечения у тебя не будет.

Паук положил хлеб в рот и принялся жевать медленно и вдумчиво.

– Как знать…

– Где ты остановился?

– Здесь неподалеку, в неприметном пансионе… – Он очертил вилкой круг. – Скромненько, как всегда. Убого. Конечно, где уж нам в пятизвездных отелях жить… Мы-то не звезды… у адмиралов в любимчиках не ходим.

– Что он тебе сказал, кстати?

– Буквально?

– Ну да.

– «Этот шалопай жить без тебя не может», – вот что он сказал.

– Я спрашиваю о задании.

Паук принялся рассматривать свои ногти – розовые, отполированные и подпиленные. Руки у него были тонкие, с бледной кожей, и он ежедневно холил их изысканными и дорогими кремами и притираниями. С этими самыми почти по-женски изящными руками Паук, в котором едва ли было больше ста шестидесяти сантиметров росту, одиннадцать лет назад начал в Барселоне карьеру наемного убийцы. Первой его жертвой – потом было еще много других, пока адмирал по рекомендации не взял его в Группу Грязных Дел, – стал Чике дель Раваль, телохранитель лидера анархистов Анхеля Пестаньи: выходя из клуба, Чике получил три пули в голову и одну в спину. Все выстрелы были произведены в упор, все ранения несовместимы с жизнью, как написала газета «Вангуардия» под фотографией человека, лежащего ничком на мостовой в окружении зевак.

– Да ничего особенного. Общие слова – судно с золотом из Банка Испании в трюме… Поедешь, говорит, будешь делать, что Фалько скажет. И вот я здесь, перед тобой. Опять буду тебе и нянькой, и мамкой, и чем захочешь.

Он покончил с жарким и откинулся на спинку стула, вытирая салфеткой розовые губы с жестокой складкой.

– Так что… – добавил он. – Слушаю и повинуюсь, о мой властелин.

Фалько взглянул в сторону кухни. Там стояли мавританка в платке, завязанном на затылке, и молоденький официант. Перехватив этот взгляд, юноша устремился было к столику, но Фалько жестом показал – не надо.

– Детали – потом. Сейчас самое главное. И самое спешное.

– Я повесил уши на гвоздь внимания.

– Расплатись и пошли отсюда. Договорим на улице.

Он поднялся. Его только что осенило. Мгновенно родился план – и недурной, по всему судя. Чистая импровизация, конечно, но кое-что может и получиться. Взглянул на часы. Марихуана и абсент рассеялись окончательно, но не исключено, что именно им обязан он неожиданно отчетливой и ясной мыслью, которой вдруг выстрелило его воображение.

– Эй, погоди, не гони… – взмолился Паук. – Что за спешка? Я хотел еще чаю выпить…

– Некогда.

Фалько для верности еще раз взглянул на часы. Без десяти четыре, прикинул он. До рассвета еще далеко, так что возможностей много, если, конечно, пошевеливаться пошустрей. Audaces fortuna… – как там дальше в том латинском изречении, которые любит поминать адмирал? Отважным судьба помогает.

– Я схожу в отель позвонить и вернусь через десять минут.

Паук провел пальцем по выщипанным в ниточку бровям и, покорившись своей участи, позвал официанта:

– Неси счет, прелесть моя.


Позвонив Антону Рексачу, который, к счастью, снял трубку, и дав ему точные инструкции, Фалько вернулся за Пакито Пауком. Тот уже в плаще и нахлобученной на глаза шляпе ждал на улице.

– Тебя за смертью посылать! – встретил он Фалько. – Заждался.

Фалько показал на бастион:

– Дождь перестал. Давай пройдемся.

Они дошли до бастиона. Мокрые стволы старинных орудий блестели в полумраке, как спины китов.

– Вот сейчас расскажу тебе все в подробностях, – сказал Фалько. – После твоего появления многое сошлось. Но времени на подготовку у нас немного.

Он показал вдаль:

– Видишь небольшой дом на площади? Весь в огнях?

– Ну, вижу.

– Это казино, курзал… Через четверть часа двинем туда.

– Чего? – скрежещуще рассмеялся Паук. – В рулетку сыграть захотелось?

– Считай, что так. Поставить на красное. Предпринять неожиданную атаку.

Паук осмыслял услышанное.

– Это в каком же смысле?

– Зависит от того, как пойдет.

Паук недоверчиво посопел, ощупывая живот:

– Убивать? В такую рань? В такую мокредь?

– Не знаю пока, – безразлично пожал плечами Фалько. – Поймем на месте. Говорю же – меня как озарило…

– Надоел ты мне со своими озарениями. – Киллер поковырял ногтем в зубах. – Тебя озаряет, а разгребать мне. Как тогда, в Нарбонне… Помнишь?

– Ничего я не помню.

– Женщина в купе.

– Память дырявая.

– Да ладно тебе! Ну, женщина! Каталанка с документами компартии…

Фалько смотрел на казино, отрешившись от всего, что не имело отношения к мелькавшим в голове мыслям.

– Не помню, что там было, так что займемся тем, что есть.

– Удивительно даже – такой красавчик, дамочки по тебе обмирают… А душа убийцы. Тварь последняя…

– …сказал чугунок котелку, – ответил Фалько старой поговоркой.

Он оперся о холодный влажный металл пушечных стволов.

– Есть такой коммунист, Хуан Трехо, комиссар красного флота. Любит выпить, любит погулять ночь напролет и еще любит зеленое сукно. Приходит в казино каждый вечер.

– И сейчас там?

– Возможно. Я за этим и ходил звонить. Скоро узнаем.

– Так этим, значит, тебя осенило недавно?

– Более или менее.

– О господи…

Фалько хлопнул его по плечу, и они отошли от бастиона. Паук шагал, опустив голову, сунув руки в карманы. Вид у него был задумчивый.

– А что он представляет из себя, этот твой Трехо? – спросил он, пройдя несколько шагов. – Силен? Обучен-подготовлен? К мужчинам не тяготеет? Отец семейства?

– Как изящно выражаются в народе, «соплей перешибешь».

– Ходит с охраной?

– Ответ отрицательный.

– Оружие у него есть?

– Понятия не имею.

– И что мы будем с этим самоцветом делать?

Они снова прошли мимо «Рифа». Запиравший двери официант помахал им на прощанье. Они спускались по Дар-Баруд к скудно освещенной улице Марин. Навстречу им никто не попался.

– Тут два аспекта, – продолжал объяснять Фалько. – Во-первых, он может сильно помешать в этой истории с «Маунт-Касл». Станет препятствием, так что, с одной стороны, хорошо бы его убрать.

– Это нетрудно. А с другой?

– А с другой – он знает такое, что полезно знать и нам.

Из-под габардиновых полей шляпы глаза Пакито вспыхнули, как у гиены, учуявшей запах падали, и столь же благодушно.

– Значит, он должен остаться жив? Так?

– Ну да… На какое-то время.

– А есть тихое место, где его можно будет обстоятельно расспросить?

– Ищут.

Паук на миг остановился, и Фалько услышал, как он сопит от негодования:

– Знаешь что, мой милый… Это уж просто за гранью. Не успел я приехать, как ты пикируешь на меня посреди ужина и тащишь танцевать! – Он потер живот. – Даже переварить не даешь.


Антон Рексач ждал их у дверей кожевенной лавки. Фалько и Паук издали разглядели в полумраке объемистое темное пятно.

– Когда вы позвонили, я как раз собирался спать, – сказал Рексач.

Он был как-то встревожен и взвинчен. Фалько тихо и злорадно рассмеялся:

– На алтарь отчизны еще и не такие жертвы принесешь.

Рексач, увидев, что Фалько не один, взволновался еще больше.

– Кто это с вами? – спросил он, так и не дождавшись, что Фалько представит своего спутника.

– Свой. Ему надо где-нибудь переночевать.

– А-а… Понятно.

Теперь уже втроем они зашагали в полутьме вдоль стены к склону, поднимавшемуся в европейскую часть города.

– Он там, – сообщил Рексач. – Видел своими глазами. Выпил в баре, поиграл в рулетку. Сейчас засел в «железку».

– Один?

– Вроде бы. Его отель рядом – шагов двести.

Они остановились на склоне. Под навесом стояла запряженная мулом повозка. Фалько взглянул на «Мажестик», освещенный двумя фонарями. Наверху сияло огнями и казино. Однако весь откос с поворотом посередине тонул в темноте. Подходяще.

– Хорошее место, – сказал он. – Машину достали?

Рексач показал на телегу, и Фалько затряс головой:

– Да вы что?.. Ничего лучше не нашли?

– В такой час и в такой спешке – нет. Скажите спасибо и за это.

– У вас же есть автомобиль!

– Мой – нельзя. Это риск – меня установят. Вы через несколько дней уедете, а мне-то в Танжере жить еще.

Фалько обернулся к Пауку, но тот хранил молчание. Рядом с безбрежной тушей Рексача он казался особенно щуплым.

– Но нужен, по крайней мере, тот, кто умеет править…

– Разумеется.

Рексач негромко свистнул, и с телеги соскочил человек в бурнусе. Молодой, насколько можно было разглядеть в темноте, и крепкий.

– Ну так где это место? – спросил Фалько.

– Он знает и доставит. Зовут его Кассем.

– Салам, Кассем, – сказал Фалько.

– Салам алейкум, – ответил араб.

– Доверять можно? – Фалько повернулся к Рексачу.

– Всецело, – кивнул тот.

– Говоришь по-нашему, Кассем?

– Немного. Я сам из Шавена[22].

– У него два родных, три двоюродных брата и дядя воюют в полку регуларес на Полуострове. Я пообещал хорошо заплатить. Он вас доставит куда надо, в тихое место на берегу.

Фалько взглянул на него с любопытством:

– А вы что же – не собираетесь составить нам компанию?

– Мне благоразумней не лезть в это дело.

Голос его звучал угрюмо и неуверенно. Было видно, что Рексач не одобряет затею Фалько. А тот улыбнулся ему не без пренебрежения:

– Да ведь уже влезли по уши. Дальше некуда.

– Я имею в виду конкретную ситуацию.

Фалько взглянул на часы, но было слишком темно, чтобы различить стрелки. Да и времени обсуждать соображения Рексача уже не оставалось.

– Окончательно удостоверимся, – сказал он. – Я ведь видел его только издали и в бинокль. Не хотелось бы ошибиться. И не исключено, что он видел меня.

– Это возможно, – согласился Рексач.

Фалько показал на Паука, который все это время молчал как каменный.

– Моего товарища здесь никто не знает. Так что войдете с ним в казино и незаметно покажете ему интересующую нас личность. Чтоб ошибки не было. Согласны?

Паук флегматично кивнул. Рексач, казалось, продолжал колебаться.

– Вы хорошо подумали? – спросил он все так же озабоченно. – Это ведь может ускорить события.

– Может, – беспечно подтвердил Фалько.

– Поймите же, я не могу прямо так вот… непосредственно встревать… И потом, я не знаю даже, каковы ваши планы…

– Не беспокойтесь. В свое время узнаете.

– В том-то и дело… – Рексач недоверчиво взглянул на безмолвного Паука. – В том-то и дело, что я не уверен, надо ли мне знать.


Не прошло и десяти минут, как Фалько выбросил на мокрую землю недокуренную сигарету. Пакито Паук и Рексач торопливо спускались по склону, рискуя поскользнуться и сломать себе шею.

– Идет, – с трудом переводя дух, сказал Рексач. – Он выходил, мы почти столкнулись с ним в дверях.

Фалько взглянул наверх. И в свете самого ближнего к дверям казино фонаря увидел мужскую фигуру, двигавшуюся по гребню откоса.

– Точно?

Рексач все еще не мог отдышаться:

– Без сомнений.

– Он с непокрытой головой, под мышкой сложенный зонтик, – показал Паук.

Фалько обернулся к Кассему, курившему сигарету, которой Фалько его угостил.

– Бисмиллях. Ну, с богом.

В полумраке блеснули зубы – мавр улыбнулся. Ему, кажется, понравилось, что Фалько отдал приказ именем Всевышнего. Он затоптал окурок и не торопясь направился к своей повозке.

– Я пойду, пожалуй, – беспокойно проговорил Рексач. – Не вижу необходимости…

И не стал договаривать. Возражений не последовало, а времени оставалось мало. Фалько и Паук смотрели, как исчезает во тьме светлое пятно плаща.

– Ну и фрукт этот толстяк, – высказался Паук.

– Каждый занимается своим делом. Нам пора браться за наше.

– Да, пора… Вон он идет…

Слева по откосу спускался человек. Как раз в этот миг он делал поворот. Уже слышны стали его шаги и позвякиванье металлического наконечника зонта.

– С двух сторон, – сказал Фалько. – Ты сверху, я снизу… Дай ему подойти.

Паук полез по склону вверх так, чтобы оказаться справа. Фалько стоял неподвижно, прижавшись к стене. Человек – при таком освещении виднелся лишь темный бесформенный силуэт – шел вперед, ничего не подозревая. Когда до него оставалось шагов десять, Фалько расстегнул пуговицы плаща и пиджака, чтобы не сковывали движения. Нащупал кобуру на поясе, хотя не тот был случай, чтобы стрелять. Тем не менее браунинг мог понадобиться. Удар рукояткой по темени – аргумент не хуже прочих. Не слишком сильно, не очень слабо. А как раз в меру, так, чтобы избежать неприятностей. Бац. Приятных снов, товарищ комиссар.

В пяти шагах от Фалько человек вдруг остановился. Заметил подозрительную фигуру, застывшую у стены. Быстрым взглядом окинув место действия, Фалько убедился, что Паук наверху уже обогнал объект и сейчас зайдет к нему сзади.

Ну, к черту предосторожности, подумал он. Момент настал.

Он кинулся вверх, навстречу человеку, который, по-видимому, растерялся, а потому не подал голос. Кинулся, чтобы оказаться рядом, прежде чем тот придет в себя. Он еще успел заметить у человека за спиной тень и понять, что Паук уже рядом.

И тут поскользнулся на влажной земле.

Со свистом проехался по ней подошвами башмаков и с размаху грохнулся навзничь.

Растянулся во весь рост, как последний олух, прямо у ног предполагаемой жертвы. Мало того – ударился так больно, что звон пошел по всему телу и заныли кости.

Я что-то сломал себе, подумал он. О черт… Что-то сломал.

Еще ошеломленный падением, он снизу заметил кое-что. Во-первых, что объект повел себя следующим образом – шарахнулся по-заячьи, в сторону, потом треснул упавшего зонтиком, перескочил через него и кинулся бежать, как грешная душа от дьявола. Во-вторых, что Паука в прыжке по инерции пронесло дальше, чем нужно, и он споткнулся о распростертое тело Фалько и в свою очередь свалился.

– На помощь! – кричал на бегу человек. – Помогите!

Он уже достиг края эспланады, когда Фалько поднялся – левое запястье дергало острой болью – и бросился вдогонку.

– Караул! На помощь! – продолжал вопить убегающий.

Фалько прибавил ходу. За спиной он слышал шаги Паука.

– На помощь!

Фалько на миг подумал, не бросить ли это. Если убежит – все пропало. Если все же сцапаем, но кто-нибудь – полицейский, скажем, – придет на выручку, будет еще хуже. Самое что ни на есть «на месте преступления». Размышляя таким образом, он продолжал нестись во весь дух: легкие резало от напряжения и от ушиба, но тут беглец поравнялся с повозкой, и оттуда проворно спрыгнула и загородила ему дорогу чья-то тень.

– На по…

Когда Фалько подоспел, человек барахтался на земле, а Кассем одной рукой держал его за шею, а другой зажимал рот.

Задыхаясь, Фалько остановился, согнулся, упер руки в бедра. Рядом он слышал свистящее дыхание Паука. Через несколько секунд, немного оправившись, Фалько вытащил пистолет, наклонился, ощупью определил, кто где – не хватало только садануть мавра, – и ударил беглеца по голове. Тот захрипел под пальцами Кассема и обмяк.

– Очень надеюсь, что он и впрямь красный комиссар, – сказал Фалько, пряча оружие.

– Он и есть, – подтвердил Паук между двумя глубокими вздохами.

Мавр поднялся, и Фалько потрепал его по плечу:

– Молодец.

На смуглом лице вновь вспыхнула улыбка.

– Аль хамду ли-лях. К вашим услугам.

Фалько огляделся. Каким-то чудом вокруг никого не оказалось. Ни здесь, ни наверху. Ни одного неудобного свидетеля. Паук хлопал себя по плечам, стряхивая дождевую воду.

– Как мы с тобой кувыркнулись-то… Акробатический этюд… – сказал он.

– Ох, и не говори.

Фалько потер поясницу и кисть, глядя на неподвижное тело у своих ног.

– Здоров бегать, сволочь… – он наклонился и обшарил его.

– Да тут забегаешь…

Фалько выпрямился, держа в руках бумажник. Красный оказался безоружен – в карманах у него был только перочинный ножичек. Его Фалько выбросил, а бумажник сунул к себе в карман.

– Хорошо еще, без ствола… Мы с тобой могли бы по лишней дырке схлопотать.

Паук язвительно рассмеялся сквозь зубы:

– Расскажу в Саламанке – все лопнут со смеху… Любимчик и баловень адмирала, неустрашимый шпион – плюх наземь! А этот сукин сын хрясь его зонтиком, а потом скок через него, как через колоду, и – деру… Незабываемая картина, ей-богу! Редкое зрелище! Спешите видеть! Помирать буду – не забуду этот танжерский цирк.

– Заткнись, а?

Втроем они подняли бесчувственное тело и перевалили на телегу. Фалько сел рядом с Кассемом, который отвязал мула и разобрал вожжи.

– Куда повезешь? – спросил Фалько.

– Твой спокойна будь, – ответил мавр. – Тут близко.

– Ты молодец, – повторил Фалько, оделяя его еще одной сигаретой. – Если бы не ты, упустили бы.

Он дал ему прикурить и в свете пламени увидел, что тот снова улыбается.

– Твоя спокойна будь… Знаю куда… Коммунисты – плохо… Франко прав: убить всех красных… В бога не верят.


7.  Два капитана | Ева | 9.  По оперативной необходимости