home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Преодоление

Деревянный мостик – лучшее место на всем пляже в Аршинцево. Левое крыло сделано специально для плавания на двадцать пять метров и похоже на бассейн под открытым небом, где бортики не из скользкого голубого кафеля, а из лиственничных досок, которые крепко прикручены толстыми болтами к металлическим сваям. Шесть стартовых тумб венчаются черными резиновыми ковриками, приклеенными к деревянному основанию. Примерно раза два в месяц, когда здесь проходят соревнования среди школьников и студентов, между тумбочек натягиваются канаты с пожелтевшими пробковыми буйками, таким образом обозначая дорожки. В левом крыле мы обычно играем в салки. Носимся друг за другом по всему периметру, а уж если совсем некуда деться, то можно, не останавливаясь, с разбегу, прыгнуть в воду, проплыть между свай и вылезти по железной лесенке прямо к прыжковой вышке, которая стоит точно по центру.

Справа от нее – зона старшего поколения. Бабушки в шляпах, женщины и немногочисленные мужчины загорают безо всяких подстилок, улегшись прямо на теплые белесые доски. «Вера, ты шо, спишь? У тебя вон дым со спины идет!» – «А? Где?» – Вера испуганно моргает сонными глазами и переворачивается на ярко-розовую спину, подставляя керченскому солнцу белый, еще зимний живот.

«Мам, ну можно? Потрогай, плавки уже сухие!» Это я. Мне восемь лет, и девчачьего купальника я не ношу, только плавки. Я коротко подстрижена, на голове кепка, и признать во мне девочку могут только близкие родственники. Вот это как раз мне и нравится, так как позволяет не подвергаться дискриминации по половому признаку и участвовать во всех безумных шалостях, гонках и потасовках, которыми развлекаются на мостике местные мальчишки с утра до вечера. Вчера мы, например, поймали медузу и положили ее на спину загоравшему дядечке. Как же он взвизгнул, и как же мы дали деру!

«И тебе не стыдно, ты же девочка! Испугали человека, он теперь заикаться начнет», – мама не разделяет мой восторг. Почему мне должно быть стыдно? Что он, шуток не понимает? Чего там пугаться? Черноморские медузы не кусаются, жалятся только большие, с фиолетовой каймой и желтыми щупальцами, так ведь они сюда не заплывают, разве только в шторм. А наша медузка была всего лишь размером с блюдце, прозрачная, без щупальцев. А дядька этот разлегся как раз там, где мы больше всего бегаем!

На самом деле я ужасно горда собой. Я обожаю море! Хорошо плаваю и могу нырять. Правда, только солдатиком и бомбочкой. С тумбочки и даже с перил! А головкой не могу. Один раз как плюхнулась, так весь живот себе отбила. На следующий год попробую. Я смотрю на море в щель между досками. В воде стайкой золотых рыбешек колышутся солнечные блики, море равномерно дышит, обнажая заросшие шелковистой зеленой травой и маленькими черными мидиями слегка заржавевшие, металлические сваи. Цвет воды точь-в-точь, как на картине Айвазовского «Девятый вал» в бабушкином настенном календаре – изумрудно золотой.

«Ленка! Иди сюда!» Бросив на маму торжествующий взгляд, я со всех ног несусь к отцу. Он стоит рядом с дядей Юрой у самой вышки. Вышка для нас – священное место. Как Кремль для Москвы. Она только для избранных. Пятиметровая, но кажется мне величиной с девятиэтажный дом. Или даже со стоэтажный. На ней никогда не бывает много народу. Мелюзга, вроде меня, залезет посмотреть, глянет вниз, и тут же обратно, потому что внизу – бездна. Ребята постарше долго собираются, подталкивают друг друга вперед, потом, отчаянно крича, прыгают солдатиком. Очень редко кто-нибудь отважится нырнуть головой вниз. Причем видно сразу, как человек будет прыгать. Все внизу замирают и ждут. Вот он вскидывает вверх руки, разводит их в стороны, отталкивается и летит как птица! Уже в воздухе смыкает руки перед собой и легко входит в воду, словно ножик в торт. Вот это да! Мы весь день бегаем толпой за героем, заглядываем в глаза, мечтая, что когда-нибудь тоже сможем так красиво нырнуть. Но бывают и неудачи. Кто-нибудь прыгнет, отобьет себе живот, бок или икры, тогда пару дней вышка стоит пустая, презрительно возвышаясь над нашими страхами.

Я подбегаю к отцу. Он у меня военный летчик, что в моей табели о рангах почти равняется богу. Выше него могут быть только космонавты. «Папа, давай влезем!» – предлагаю я, потому что замечаю на вышке двух мальчишек постарше, перед которыми мне ужасно хочется похвастаться отцом. Мы не спеша поднимаемся. Мальчишки, быстро взглянув на нас, продолжают выяснять, кто будет прыгать первым. Чувствуется, что оба они трусят и не прочь бы слезть, но наше присутствие не позволяет им так бесславно ретироваться. И тут мой отец делает то, что противоречит родительскому инстинкту и здравому смыслу. Видно, бутылочка сухого холодного рислинга, выпитая с дядей Юрой в пляжном кафе «Привет», настроила его на полный позитив. «Ленка, – говорит мой отец ласково, – покажи этим соплякам, как прыгать надо!»

Мальчишки с ухмылкой отошли к перилам, пропуская меня вперед. Покажи этим соплякам… Конец. Мышеловка захлопнулась. Яркое солнце перемешало улыбку отца и ухмылки мальчишек во что-то тягучее, тяжелое, липкое, что не давало даже пошевелиться. Оставалось только прыгнуть или умереть.

Вышка сложилась под моими ногами вместе с мостиком и рухнула в черную бездну.

Сердце сперва остановилось, а потом быстро застучало заячьими лапками в грудь.

Отец, улыбаясь, подошел к краю, посмотрел вниз: «Давай, здесь невысоко».

У летчиков есть понятие – точка невозврата. Это когда ты, разогнавшись по взлетной полосе, должен обязательно взлететь. Потому что ты уже не сможешь затормозить, полоса короче, чем тормозной путь. Ты по-любому должен взлететь, иначе – разобьешься.

Вот она, моя точка невозврата. Как во сне, я подошла к краю вышки и, не останавливаясь, шагнула вниз. Солдатиком. Вытянувшись в струнку, руки по швам. В воду я вошла хорошо, ровно, видимо, сказался охвативший все мое тело столбняк. И уже в воде ко мне неожиданно вернулось чувство, что кошмарный сон закончился и я осталась жива! Морская вода опять стала теплой и родной, а золотой солнечный свет растворил застывший между лопаток ужас. Я, как рыбка, выпущенная на волю, вильнула плавниками, вынырнула и увидела довольное лицо отца.

– Видал, какая дочь! Вся в меня! Пошли, Юрок, что ли, в «Привет» еще по чуть-чуть!

– Ленка! Тебе мороженое купить?

– Не-а! – Я бегом несусь обратно на вышку, прыгаю еще и еще, уже абсолютно без страха, и старшие мальчики общаются со мной на равных.

Старшие мальчики оказались для меня страшной движущей силой. Я хотела делать все то, что делали они. Я не принимала никаких скидок на пол и возраст. Я научилась играть на гитаре «Лестницу в небо», я читала «Степного Волка» и «Игру в бисер», я, наконец, стала писать песни, потому что их писали Сережа и Андрей. Я стала артисткой, потому что артистом был Стинг. Но я очень долгое время не могла избавиться от вышки. Да-да, не улыбайтесь, от той самой керченской вышки на мостике.

В Сургуте в конце апреля почему-то + 28. И вечная мерзлота. Сухие пыльные тротуары. Жарко! Мы снимаем куртки. Хорошо, что я взяла с собой сандалии вместо тапочек, а то в ботинках здесь упаришься! Я иду в ДК на репетицию, пытаясь совместить в голове свои незагорелые голые ноги и большие, не тающие, грязные кучи снега, наваленные у подъездов. У меня первый концерт. Даже не концерт, а вставной номер на три песни в шоу Валерия Леонтьева. Мой импресарио решил меня проверить в бою перед Москвой. В Москве я уже четыре месяца. Живу в гостиничном номере квартирного типа. Занимаю одну комнату. Кухню, ванную и туалет делю с командировочными, которые меняются так же быстро, как дни недели. Из своей норы стараюсь без лишней необходимости не высовываться.

В зале долго настраивают звук. Сначала барабаны. «Эй, Андрей! Давай малый барабан!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще! Еще! Теперь бочку!» – «Умб, умб, умб, умб…» – «Еще!» – «Умб, умб». Через пятнадцать минут. «Теперь хэт!» – «Тс, тс, тс, тс» – «Еще!» – «Тс, тс, тс, тс».

Человек, который не связан с музыкой, может от этих звуков сойти с ума. А мне нравится безумно! Только я испытываю чувство, что я не та, за которую себя выдаю. Итак, что у меня в арсенале? Звезда пионерского лагеря и студенческой художественной самодеятельности! Записала три песни. Вот их и буду петь. А вокруг все профи – хэт, малый, бочка! И заняты делом, настраиваются, а я тут сижу в сандалиях. Мне становится не по себе.

Друзей у меня нет, денег тоже.

Но уже есть несколько записанных в студии песен.

На сцену выходит Маэстро. Худой, жилистый, собранный. В черных джинсах и черной майке. «Давайте сразу с балетом пройдем! И дай меня в первую линию чуть погромче! Раз, раз, раз, со-си-соч-ная! Еще! Дилэй не добавляй, холл – чуть-чуть оставь!»

Все эти слова – только для посвященных. Холл – это обработка на голос. Эффект большого мраморного зала. Иногда получается похоже, если петь в душе или пустом школьном туалете. Дилэй – это когда эхо несколько раз повторяет конец слова с постепенным затуханием звука. «Колодец-лодец – лодец-лодец!» Ну а словом «сосисочная» проверяются высокие частоты. Если «с» не подсвистывает, значит, все отстроено.

На сцену выходит балет, и, наконец, начинается репетиция. Я замираю. Неужели и у меня когда-нибудь будут свои музыканты, свой звукорежиссер и свой балет! Я поглядываю на Юру, моего директора, или, как я его называю, импресарио. Он здесь свой – сначала был барабанщиком в группе «Любэ», а потом директором Богдана Титомира. А я никого пока в Москве не знаю. Только звукорежиссера на студии и аранжировщика. Меня никто не воспринимает всерьез. Только Юра верит в меня. Правда, иногда я ловлю на себе его взгляд, в котором читается сомнение и еще что-то такое же неприятное.

И вот – Сургут. Леонтьев выкладывается по полной, несмотря на то что это репетиция. «Ну все, перерыв, – через полчаса говорит он, спускаясь в зал. – Никто не расходится! Давайте, что ли, послушаем эту вашу девочку». Юра поворачивается ко мне: «Давай!» Я быстро встаю, но, совершенно неожиданно для себя, понимаю, что не смогу сделать ни шагу, так как ноги стали абсолютно ватные. Ладони вдруг резко вспотели, сердце провалилось в желудок, и ледяная игла уже давно забытого ужаса прочно воткнулась между лопаток.

– Я не могу!

– Почему? – Юра начинает нервничать.

Острая резь пронзает живот самурайским мечом.

Тогда я нарочито бодрюсь, говорю, ничего, Юрок, прорвемся, хотя уверенности в том, что мы прорвемся, у меня совсем мало.

– Я не могу, – из моих глаз текут слезы. – Я… Я хочу в туалет!

Юра смотрит на меня с тоской.

– Эх, ты! Пошли!

Мы несемся по коридору, я запираюсь в кабинке, кричу, что нет бумажки, Юра бегает в поисках салфеток… На сцену я выхожу с глазами, полными душевной муки, как у героинь Достоевского. Маэстро уже сидит в зале, переодевшись в темный бархатный халат. У меня нет своей группы, я буду петь под минусовую фонограмму. Все музыканты тоже в зале, им интересно, что я за фрукт.

Раздается знакомое гитарное вступление. Песня «Просто кончилась зима». Она сентиментально-грустная, о том, как мы теряемся в неведомых мирах, гоняемся за неясными, призрачными целями, но в конце концов все же находим верный путь, хоть дается это нам очень нелегко. Я слушаю вступление, смотрю на свои уже чем-то испачканные пальцы в сандалиях, на затертый дощатый пол авансцены и понимаю всю нелепость и этих голых пальцев, и сандалий из ГДР, и вообще себя как артистки. Неожиданно из темных переулков подсознания выплывает эта же картинка – голые пальцы, выбеленные солнцем доски, ухмыляющиеся мальчишки, застывший ужас между лопатками… Дежавю.

И вдруг я вижу улыбку отца и слышу голос, в котором есть абсолютная уверенность, что ничего плохого со мной не случится. Никогда.

«Ленка! Покажи этим соплякам, как надо прыгать!»

И я прыгаю. То есть начинаю петь.

Петь свою лебединую песню. В последний раз. Вряд ли еще когда-нибудь мне придется стоять на сцене. Сцена не для таких, как я, с туалетной бумажкой, не очень чистыми пятками в дурацких сандалиях. Вовсе не для таких, поющих свои доморощенные песни без музыкантов, под минусовку. Но я все равно пою, зная, что заблудилась в поисках своей дороги. Я даже возомнила себе, что ее нашла, но нет, она не с вами, к сожалению, друзья музыканты, прощайте! Последний гитарный аккорд тает в душном воздухе, я стою на авансцене, на глазах, устремленных в последний ряд, – слезы.

Вдруг неожиданно раздаются аплодисменты, аплодируют музыканты, балетные, техники, звукорежиссер! Валерий Яковлевич тоже аплодирует. «Сильно! – говорит он, почесывая волосатую грудь, выглядывающую из-за распахнувшейся полы халата. – Неужели сама написала?» Я вижу улыбающиеся лица музыкантов, ко мне подходят, пожимают руки. У звукорежиссерского пульта – ужасно довольный и гордый Юра: «А что вы думали, я вам какую-то лажу подсовываю?»

Он машет мне рукой, и я понимаю, что все, меня приняли в священное музыкантское братство, я прошла испытание, я нашла свой путь, и он привел меня сюда, на сцену, в Сургут и во все города, где еще только предстоит побывать, потому что мне нужно сказать людям, что свой путь найти нужно обязательно, хотя это порой бывает очень непросто, а порой – очень страшно.

С той поры совершенно незаметно прошло много лет, и я стала известной артисткой. Но продолжаю почему-то совершать безрассудные поступки. Нырять с акулами, плавать с китами, прыгать с парашютом, управлять самолетом и делать фигуры высшего пилотажа, скакать на лошадях и делать много того, что никогда не делала раньше. Зачем? Нет ответа. Может, потому, что мое сердце до сих пор согревает тот далекий, солнечный, керченский денек, а ласковый голос отца не дает исчезнуть той восьмилетней девочке? «Ленка! Покажи этим соплякам!»


предыдущая глава | Счастье без правил | Список важных дел, или Как оседлать музу