home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Еще один день

Девочка, скорее уже девушка, сидела по-турецки около чулана и перебирала бумаги. Когда она родилась, ей долго подбирали имя, а пока не подобрали, она ходила, вернее, лежала без имени. Ее звали «наша девочка». «Как там наша девочка?» «Наша девочка поела?» «Наша девочка сейчас пойдет купаться». И не то чтобы домашние спорили по поводу имени, нет, просто хотели именем дочку наградить, а не просто назвать. Всякие Саши, Жени и Вали, как двуполые имена, были отвергнуты мгновенно, обычные и часто встречающиеся Лены, Оли и Маши пошли следом, старорусские Анфисы, Глафиры и Варвары просвистели, как пули, мимо, вычурные Ангелины, Каролины, Эвелины тоже не подошли, полупрофессиональные Анжелики, Снежаны и Сюзанны даже и не рассматривались. Обсуждения затянулись надолго, превратившись уже в какую-то болезненную игру, и пора было уже поставить точку. После заключительного и очень тщательного отбора осталось три понравившихся имени: Полина, Вероника и Алёна. Решили, что из этих трех дочке подойдет любое, поскольку значения имен и характер с ними связанный были досконально изучены: Полина была бы гармоничной и обладала бы редким обаянием и тонким вкусом, Алёна – открытой, общительной и веселой, ну а Вероника стала бы легкой, романтичной и доброй. Поэтому записки с именами были брошены в шапку, и мама, которую, кстати, звали просто Наташей, вынула ту, где было написано имя Вероника.

– А что, ей очень даже подходит, буду звать ее Никой.


Но это было давно, целых 16 лет назад. Ника, гордо пройдя период гадкого утенка (впрочем, уж очень гадким она и не была, так, пара прыщей, смешная угловатость и куча лишних движений), стала, как и было ясно с детства, красавицей. Тонкокостная, с прозрачной молочной кожей и расцветающими по весне веснушками, она могла казаться слишком невесомой и незначительной, но когда начинала говорить, отчаянно жестикулируя и смешно объясняя почти каждое слово летучими руками, от нее нельзя было оторвать взгляд. Рыжие непослушные волосы были всегда собраны в торчащий на макушке пышный хвост, даже не в хвост, а в шар, и почти ни при каких обстоятельствах не освобождались, а иначе вздыбливались, извивались и мешали хозяйке, заслоняя жизнь и почти скрывая ее саму от людей. Хвост, как собачий хвостик, жил независимой жизнью, дергаясь, виляя и радуясь всему, что происходило вокруг, разве что не поскуливал. Уже отдерганный в школе мальчишками в период обоюдного созревания, Никин хвост в последний выпускной год превратился в объект фетиша и любования – юноши-одноклассники его поглаживали, перебирая пальцами, запускали в него руку, восхищаясь рыжим шелком, и никто уже не смел, как бывало раньше, по-детски больно дернуть его и убежать. И вообще Нику все очень ценили, выбранное имя не обмануло – она была на удивление доброй и открытой.

Ее школьный классный учитель, преподаватель истории, на самом деле классный мужик, попавший совсем желторотым в Чечню, не спившийся, не сошедший с ума и не очерствевший, увидел к двадцати пяти годам намного больше, чем было положено на всю жизнь, сумел собрать себя по еще живым кусочкам и не долго думая поступил в педагогический. Таланты в нем оказались недюжинные, способности разносторонние, но как он замечтал на войне выжить и стать учителем, так и получилось. Учеников своих обожал, поддерживал и выискивал в каждом что-то особенное, бережно и мудро направляя их во взрослую жизнь. Задания давал не по учебнику, а придумывал именно то, что формировало и воспитывало, помогало осторожно нащупать то важное, что определяло будущее. И вроде ничего особенного на этот раз не задал, просто нарисовать каждому свое генеалогическое древо, подумаешь! Про родственников разузнать, бабушек-прабабушек, фотографии приложить, деревце сформировать и на веточки всех рассадить-расставить. Задание на целый учебный год, чтоб со вкусом, со смаком, чтоб корни свои найти, родственников порасспрашивать, пока все живы, к бабушкам-дедушкам почаще поприезжать. В общем, укрепить отношения, заставить стариков повспоминать молодость, расшевелить их, принуждая думать, и в результате продлить им жизнь. Да и сами ребята к концу учебного года преобразились, помягчели, потеплели, подобрели, стали приносить в школу кто семейные фотографии, кто домашнее печенье по бабушкиным рецептам, кто какие-то милые невиданные вещицы из семейных закромов, кто письма прадедов с войны. В общем, изменились дети к концу учебного года, заметно изменились. Никино деревце, не деревце – дуб, было уже почти целиком готово, оставалось только отсканировать одну ненайденную фотографию и приклеить ее под нужное имя да древо раскрасить, а то пока все было нарисовано простым карандашом. Около нее высились коробки и дряхлые пыльные чемоданы, отъездившие свое по свету и заложенные теперь на заслуженный отдых в чулан. Один чемодан был особо харизматичен – темно-желтой толстой кожи, благородно-потертый и с большим количеством зазывных цветных наклеек – Париж, Рио-де-Жанейро, Мюнхен, Каир, и не только с названиями городов, но и гостиниц тоже. Этот чемодан можно было читать как книгу. Он стоял особняком, пухлый и тугой, словно на сносях. Другие были поскромнее, не такие крикливые, не очень попутешествовавшие, а превратившиеся после нескольких поездок в обычное чуланное хранилище документов, как часто с чемоданами и бывает.

Ника перебирала бумаги и письма, но они ее мало интересовали.

– Мам, а где все фотографии? – крикнула она.

– Поищи, там должно быть несколько больших коробок! – раздался голос с кухни.

– Не вижу, тут одни бумаги и всякие документы, счета, короче, хлам!

В комнату вошла статная высокая женщина в длинном бархатном зеленом халате. Началось долгое воскресное ленивое утро, ни школы, ни работы, хорошо!

– Это не хлам, зачем ты так говоришь? – строго сказала мать.

– Этим же никто никогда не пользуется, на моей памяти – ни разу, – ответила Ника.

– Значит, еще не надобилось, – ответила мать.

– Я фотографии найти не могу.

– Поищи в коробках из-под обуви, на самом верху.

– Господи, фотографии, да в обувных коробках, нормально! Их, по-хорошему, надо все в цифру перевести, а то пропадут так, в коробках-то, – начала ворчать Ника.

– Никусь, так сделала бы сама, кто это, кроме тебя, сможет? Займись. Поищи наверху.

Ника снова скрылась в чулане, откуда стала вести репортаж:

– Сейчас посмотрим… А, вот коробки, ну их целая куча, мам, и вовсе они не из-под обуви, а из-под чего-то непонятного, сейчас достану. Прямо полное собрание коробок, все старые, разные. О, жестянки! И написано: конфекты! Это конфеты, что ли? Неужели так раньше конфеты продавали? Сколько ж им лет-то, жестянкам этим?

Она вышла из чулана с двумя объемистыми жестяными коробками с чуть стершимися надписями «Товарищество Эйнем» и устроилась на своем насиженном месте, окруженная чемоданами. Сначала покрутила коробищи перед собой, рассматривая красиво разрисованных дородных тетенек, которые, жадно улыбаясь, призывали есть эйнемовские конфеты, потом одним махом высыпала фотографии перед собой. Гора получилась внушительная, но держалась мгновение, с самой верхушки ее поползли вниз тяжелые, старинные, еще картонные фотографии, и гора моментально превратилась в пласт, исторический пласт двадцатого века. Многие снимки были сзади украшены вензелями и фамилиями фотографов крупными буквами, все авторские, высокохудожественные. И все в сепию, в цвет воспоминаний, пожухлости, патины, тихого семейного счастья. Ника медленно перебирала картонки, разглядывая незнакомые застывшие лица. Те, что снимались в салоне, были чопорные и каменные, а тот же человек на любительской съемке оказывался милым хулиганом и в вечной нерезкости, всегда в движении.

– Мам, я прадеда нашла! Или кто он? Прапрадед? Я запуталась! Андрей родил Аркадия, Аркадий родил Григория, Григорий родил Владимира, Владимир родил Наталью и тетю Машу, прямо как в Библии. А Наталья родила Веронику! Значит он мне, – Ника на минуту задумалась, – прапрапрадед! Три «пра»! Ух ты! – крикнула Ника, взяв тугую бежевую картонку, на которой был изображен высокий красивый мужчина с сачком в руке. – У нас бабочки его остались хоть какие-нибудь?

– Одна-две, надо поискать, остальные в Зоологическом музее, в коллекции, – ответила мама с кухни.

– Какая мода была раньше красивая! Белые платья, шляпки, ленты. Хотя, наверное, неудобно и жарко. – Ника рассматривала общую фотографию выпуска Высших женских курсов. Предок, совсем еще не старый, франтоватый, с щегольскими усами, стоял среди нескольких десятков девушек, серьезных и гордых или делающих вид, что они серьезные и гордые. Во втором ряду слева Ника увидела знакомое лицо, прапрапрабабушку, хотя она даже мамой, а тем более бабушкой еще тогда не была! Красавица, тонкая, изящная, точеная, у нее была особая посадка головы, чуть кпереди, словно она прислушивалась к тому, что ей говорят, и была вся внимание. И волосы, эти фамильные волосы, уж непонятно, с каких веков пошедшие, эта рыжая награда, передающаяся по женской линии, не спутать ни с кем! Ника невольно тронула свои огненные завитушки и улыбнулась.

– А что ты ищешь, солнышко? Может, я тебе подскажу? – спросила мама, войдя в гостиную.

– Мне фото Аркадия Андреевича нужно, одно из последних, никак не найду пока. Все есть, кроме него.

– Могли все фотографии забрать, когда его арестовывали, такую тайну тогда из этого сделали, совсем засекретили. Боюсь, ничего и не найдешь, – вздохнула мама.

А Ника все ворошила и ворошила старые пожелтевшие карточки. На нее улыбчиво смотрели с разных фотографий чужие дети-пупсы, лежащие голышом на одеяле, хотя, может, и не чужие, может, самые что ни на есть свои, родственные. Или вот, например, серьезные и совсем неулыбчивые люди, собранные чинной семьей на одной фотографии, кто они, что, уже никто и не знает, а тогда ведь готовились, наряжались, чтобы прийти и сняться и остаться в памяти, для потомков, думала Ника. Отложив картонки, она подвинула к себе желтый чемодан с наклейками. Попыхтев над замками и сломав ноготь, она поплелась на кухню за ножом. Снова долго ковыряла, чтобы открыть, меняла нож на более тонкий, но старый замок цепко удерживал прошлое. Наконец он картаво щелкнул и выдохнул из себя пыльный воздух многолетней давности. Письма, квитанции, документы, фотографии, приглашения и даже билеты в театр были перевязаны бечевками и шелковыми лентами в отдельные маленькие пачечки – билет к билету, квитанция к квитанции, аккуратно, по-бухгалтерски, словно необходимо было кому-то сдавать отчет о проделанной жизни. Ника рассматривала билеты в театр, многие названия спектаклей и имена ей ни о чем не говорили: Лемешев, Плятт, Утесов (нет, про Утесова она где-то слышала), Любовь Орлова, «Принцесса Турандот», Раневская, Колонный зал. Надо же, даже билетики не выбрасывали, зачем складывали, кому все это оставляли? Ей? Может, и так. А зачем? Ника разбирала перевязанные пачки, которые со временем спрессовались и неохотно, с недовольным шелестом отлеплялись друг от друга. На самом дне чемодана лежала пухлая толстая серая тетрадь, в которую обычно записывали доходы-расходы, в клеточку, с толстой картонной засаленной обложкой, отшлифованной по краям за долгие годы пользования. Ника открыла ее и чуть ли не закрыла сразу – куча цифр, вычислений, странных графиков и схем, – она очень не любила всё это. С математикой было плоховато, а тут прямо без вступления, сплошные ненавистные цифры. Ника пролистала еще несколько страниц и наткнулась на текст, написанный мелкими чуть выцветшими и сильно наклоненными буквами. Речь шла о зеркалах и опытах с ними, видимо, какой-то фантастический роман, переписанный от руки, – в двадцатом веке было очень модно писать о далеком будущем. Она стала читать, плохо на самом деле понимая, о чем, но старательно пытаясь вникнуть, хотя ей это было сложно: изменение пространства при помощи вогнутых зеркал, теория времени, выход во время опытов из физического тела, в общем, чем-то напоминало «Голову профессора Доуэля», ее любимую книжку, не по сюжету, конечно, но такую же запредельную фантастику. И она стала читать эти записки как роман, пропуская, конечно, математические формулы.


«Не каждый опыт заканчивается удачно, далеко не каждый. Я не обладаю возможностью часто проводить эксперименты с родовым зеркалом в силу постоянного присутствия рядом людей, хотя оно очень подходит для опытов, долгое время находясь среди нас и достаточно накопив нашей энергии. Эксперименты с рабочим зеркалом в лаборатории дают худшие и более непредсказуемые результаты или не дают вообще, а научные опыты дома, к сожалению, ставятся крайне редко, но дают несомненную пользу с научной точки зрения. Опыты проводятся приблизительно раз в месяц, иногда чуть чаще, по возможности. Эксперимент производится только в темное время суток, для лучшего результата нужна комната, обитая черным бархатом, но поскольку в доме это невозможно, я перешел на ночной режим экспериментов, закрывая окна плотными шторами, чтобы с улицы не был виден свет и приглушались звуки. Для опыта необходима подготовка – надо приподнять передние ножки зеркала на деревянные кубики так, чтобы я не мог увидеть свое отражение. На расстоянии двух с половиной метров сбоку от зеркала я поставил маленький светильник, другого освещения в комнате не было. Перед зеркалом я поставил кресло, важно ставить мягкое кресло, а не стул, чтобы ожидание было удобным и чтобы как можно меньше шевелиться. Именно такое положение вещей создает наиболее благоприятные условия для проведения эксперимента. Человек, сидящий перед зеркалом, должен быть зрелым, эмоционально уравновешенным, не склонным к панике, не предвзятым, не отрицающим увиденное, а способный хладнокровно и как можно более точно все пересказать. Время, когда я начинаю видеть в зеркале образы, варьируется. Обычно начало так называемого сеанса происходит в течение часа, но не раньше пятнадцати минут с того момента, как я устраиваюсь перед зеркалом, не видя себя. Часто перед началом эксперимента на меня наваливаются необъяснимая дремота и тяжесть, хотя я полностью отдаю себе отчет, что буквально за пять минут до этого ничего подобного даже не наблюдалось. Были случаи, когда я так и не просыпался, а видения приходили ко мне во сне, но, как только они заканчивались, я моментально открывал глаза и четко помнил все до мельчайших деталей. Обычно проводником в «зазеркалье» являлась моя бабушка, с которой у нас налаженная связь через родовое зеркало и все обычно проходит четко и без пугающего выхода, что неоднократно уже наблюдалось. Образ родственников там не отражался, а появляющиеся призраки были уродливы, враждебны и воинственно настроены, поэтому при их попытках выйти наружу мне приходилось каждый раз быстро накрывать зеркало черным покрывалом, которое всегда должно было быть под рукой.

Попытаюсь описать эксперимент, который проходил в лаборатории в первый раз с большим рабочим зеркалом. Выглядело это не просто пугающе – с такими эмоциональными ощущениями я к тому времени еще никогда не сталкивался. Казалось, все человеческое во мне враз пропало, а животные чувства удесятерились. Разум затуманился, остались одни инстинкты, когда я увидел, что происходит. Но все по порядку. Я сел, как положено, напротив зеркала, поставив его так, чтобы не видеть свое отражение, и стал вглядываться. Кроме серого обычного зеркального полотна, я довольно долго ничего толком не наблюдал, но мысленно пытался проникнуть взглядом вглубь, пока не почувствовал какой-то чуть понятный ответ. Мне показалось, что мой взгляд в этом сером тумане на что-то натолкнулся, и сразу ощущения мои изменились. Ничего конкретного я не увидел, а только почувствовал. Прошло пару мгновений жуткой необъяснимой паники внутри меня, и вот из зеркала в полной тишине послышалось шипение, потом тонкий ультразвуковой свист, и вдруг напористой струей пошел пар, будто из носика кипящего чайника. Тотчас, не дав мне опомниться, что-то хлопнуло и метнулось из зеркала, окатив меня мелкими ледяными иголками, как во время жестокой пурги. Меня сразу обуял абсолютный страх, тем более что я слышал, как тонкий свист нарастает, заполняя все вокруг. Я всем своим существом ощутил серьезную опасность. Стали взрываться стеклянные колбы и реторты, и мне показалось, что от этого странного звука, который я скорее даже не слышал, а ощущал, у меня лопнут барабанные перепонки…»


– Мам, я тут такое нашла! Так интересно! Неопубликованный фантастический роман! Немного сухо написано, но здорово! Надо будет в школу отнести показать! Ты читала? – Ника выглядела очень заинтересованной, и ей явно хотелось продолжения.


«Дальнейшие мои действия были продиктованы инстинктом самосохранения и, как я говорил, абсолютным животным страхом, охватившим всего меня, – я подсознательно понимал, что надо срочно спасаться, бежать или же защищаться, если убежать не успею. Но от кого защищаться? Явная угроза чувствовалась, но ее не было видно. Бежать было некуда, поэтому я схватил железный стул и метнул его в зеркало, которое, как мне показалось, уже стало выпуклым, каким-то полужидким и напоминающим огромный ртутный шар, переливающийся в свете тусклой лампы, уже сильно выпирающим и норовящим излиться наружу. Зеркальная поверхность изменилась в момент хлопка и становилась все более и более тягучей и темной. Я пишу это сейчас вполне хладнокровно, но в тот момент я не знал, останусь жив или нет. Стул попал в ртутный шар и исчез, хотя я явственно слышал звук разбившегося стекла. Я зажмурил глаза, так как был уверен, что произойдет что-то непоправимое и я тотчас погибну, но, наоборот, весь этот ужас мгновенно закончился: исчез нарастающий свист, разреженность воздуха, ушел сильный запах озона, а когда я открыл глаза, то увидел, что на полу лежат осколки зеркала, разбитых реторт, разбросанные бумаги. Я простоял еще какое-то время совершенно ошарашенный, в ступоре, пытаясь прийти в себя. Надо было хоть как-то объяснить произошедшее и особенно исчезновение железного стула, который я нигде не смог найти. Мне стало понятно, что такие опыты в лаборатории слишком опасны. Главное, этому явлению невозможно было дать научное обоснование, что ставило меня в тупик и сильно пугало. Ничего подобного во время экспериментов, которые мы проводили с Генрихом Александровичем у нас дома, не наблюдалось.

Тем не менее, когда в лабораторию привезли чье-то старое зеркало (а я специально попросил, чтобы его купили в антикварном, не в обычном магазине), я решил провести еще один опыт, записав его на пленку и попросив Демьяна мне проассистировать. Демьян, как мне показалось, по характеру более всех подходил к такому участию: прошел войну, работал, как и я, хирургом, не был склонен к мистике, серьезный, четкий и хладнокровный человек, знающий врач. Я вкратце рассказал ему об эксперименте, который проводил один, о том, почему разбил зеркало, и он молча меня выслушал, не задавая лишних вопросов. Объяснил ему его миссию: просто снимать на кинокамеру то, что будет происходить, не предпринимая никаких действий. Демьян согласился.

Следующий опыт мы начали через месяц после первого, и я все сделал точно так же: выключил свет, поставил маленькую тусклую лампочку подальше от зеркала и устроился напротив, уставившись в зеркальное полотно. Демьян стоял в дальнем углу лаборатории и снимал происходящее. Снова ожидание, на этот раз немного дольше, чем месяц назад, но теперь было полное ощущение, что я сам вступил в зазеркалье. Глаза мои постепенно привыкли к серому туману, как они привыкают обычно к темноте. Где-то через час с небольшим (а над зеркалом я специально повесил часы и все время отчетливо видел их) моего мысленного хождения по серому холодному туману (хотя все это время я спокойно сидел в кресле и даже не двигался, это видно на пленке) я почувствовал движение ветра прямо перед собой и странный звук, словно кто-то хлопал огромными крыльями. Но я ничего не увидел. Я пытался дотронуться до пола, по которому шел, но рука моя проваливалась в пустоту. Казалось, островки возникали именно там, куда я собирался поставить ногу. На пленке, которую я потом с интересом изучал, никакого движения нет – я сижу в кресле и внимательно смотрю на зеркало. Там, внутри зеркала, пахло чем-то знакомым, вернее, это была смесь запахов, и я довольно долго потом старался эти запахи проанализировать. У меня не получалось, пока я не стал проводить эксперименты дома. Но запахи эти засели в подсознании, и я все время мучился, вспоминая, почему они мне так знакомы.

Вернемся в лабораторию в тот день. Я двигался в сером тумане еще какое-то время, и вдруг меня охватил ужас, что я могу заблудиться и не найти выход! Этот мой внутренний ужас сразу отразился движением тумана вокруг, хотя до этого мгновения было на удивление тихо. Мне вдруг показалось, что я нахожусь внутри себя и весь этот зазеркальный мир – это я сам. Туман стал клубиться, двигаться и сгущаться, я снова испугался. Я шел, как в пожарном страшном клокочущем дыму, выставив вперед руки и пытаясь натолкнуться на спасительную раму от зеркала. Но что-то цепко удерживало меня внутри – не физически, а шорохами, шепотом, неясным эхом. Я не знал, что делать, чтобы остановить эксперимент, мне снова становилось жутко. Когда я смотрел запись, я видел, как в этот момент все тело мое напряглось и одеревенело, ноги и руки била крупная дрожь, как в эпилептическом припадке. Я закатывал глаза и мычал что-то нечленораздельное. Но часть меня все равно оставалась в сером тумане, где я блуждал в поисках выхода. Вдруг я явственно увидел какие-то неизвестные мне не то буквы, не то символы. Они появлялись, как светлячки, висящие в тумане, словно кто-то рисовал их светящейся палочкой и они какое-то время летали сами по себе, пока не собирались в странном порядке или не угасали. Символы были непонятны, но с их появлением пропал страх, и я мог спокойно их рассматривать. Они были разноцветными, какие-то очень яркие, какие-то более тусклые, словно отдаленные, и висели в воздухе, слегка перемещаясь и складываясь в невиданные слова-рисунки. Видимо, были это какие-то древние письмена, а может, не древние, а будущие, я не мог ответить на этот вопрос. Впервые охватило меня чувство спокойствия, несмотря на постоянные странные звуки и запахи. Но в этом густом тумане невозможно было ничего увидеть. Вдруг я явственно услышал, как стрекочет кинокамера Демьяна, здесь, прямо под ухом. Повернулся, встал и пошел прямо к нему. Демьян дотронулся до меня, и туман мгновенно рассеялся. Получилось как в детской игре – отомри!

Я не сразу пришел в себя, руки и ноги покалывало, голова кружилась, зрение немного двоилось, и чувствовалась сильная опустошенность. Артериальное давление было мне совершенно несвойственным – 85/45. Мне пришлось ненадолго прилечь, чтобы окончательно прийти в себя.

Потом мы с Демьяном с нетерпением ждали, когда проявится пленка. Вернее, ждал в основном я. Демьян ничего сверхъестественного в том эксперименте не увидел – он стоял в углу и снимал меня, сидящего перед зеркалом. Он видел, конечно, что я на что-то реагирую, но не понимал, на что – в зеркале ничего не отражалось. Но я явственно помнил, что происходило со мной по минутам, что я ощущал, что чувствовал, что делал. Произошло некое раздвоение личности – один я сидел, не шевелясь, перед зеркалом, другой вошел в зеркало и перемещался там в плотном сером тумане, сталкиваясь с необъяснимыми даже ученому звуковыми и визуальными явлениями.

Проведя еще несколько экспериментов в лаборатории со старым зеркалом, я решил попробовать опыт с зеркалом дома, в нашей гостиной, где оно стоит уже более ста лет. Давние эксперименты с Генрихом очень много тогда мне дали, и самое главное – я смог научиться видеть отражение будущего и правильно его интерпретировать. Сейчас я понимаю, что Генрих, бесследно исчезнув в те далекие годы, видимо, остался по ту сторону зеркала во время одного из опытов. Случилось это по его воле или нет, но это единственное для меня объяснение его мгновенного тогда исчезновения…»


Ника сидела и читала, завороженная тем, что увидела в серой потертой и исписанной мелким почерком тетрадке. Она посмотрела на старое большое зеркало в деревянной отполированной раме черного лакированного дерева – оно совсем не казалось ей каким-то необычным, она смотрелась в него с самого детства – сначала в нижнюю его часть, под зеркальным столиком, а сейчас уже целиком, во весь рост. Настолько привычным оно было, настолько любимым, как и люстра с ангелами, вечно висевшая под потолком, как и многие другие старинные предметы, которые никогда еще не покидали этой комнаты. Она походила по гостиной, стараясь по-новому посмотреть на предметы вокруг, но ничего сверхъестественного ей не почудилось. Надо же, когда-то мистические опыты проводились прямо в этой комнате, а она ничего не знала. Да и мама, скорей всего, тоже не знала. Ника подошла к зеркалу и поправила чуть сбившийся набок шар рыжих волос, и положила тетрадку. Потом отправилась на кухню, повозилась там какое-то время и принесла к себе в чемоданный закуток чашку чая, чтобы с комфортом продолжить чтение. Потом вернулась к зеркалу. Тетрадки не было.

– Мама, зачем ты забрала тетрадку? – крикнула Ника. Она еще раз посмотрела на зеркале и даже на полу, но ее не увидела. Фотографии, квитанции, коробки – да, но серой тетради, которую она только что читала, не было.

– Ну этого же не может быть! – ударила Ника себя по коленке. – Мам, отдай, пожалуйста, я не дочитала! Там самое интересное начинается!

Мама вошла в комнату.

– Что ты раскричалась, Никусь?

– Ты взяла серую тетрадку, пока я на кухне была? – спросила она маму.

– Нет, я и не заходила сюда, у меня там свои дела, – удивилась мама. – Поищи как следует, она никуда не могла деться. Я иду сегодня в театр, мне собраться надо. И главное, убери, пожалуйста, все за собой. Ты нашла фотографии?

– Я и фото не нашла, и тетрадку потеряла. На самом интересном месте! Ты сама ее хоть читала? – спросила расстроенная Ника.

– Нет, все как-то времени не было, – ответила мать.

Ника еще раз все внимательно пересмотрела, фотографию за фотографией, письмо за письмом, складывая все обратно по коробкам, но пухлой тетради среди документов так и не встретила, хотя точно помнила, что положила ее, раскрытую почти на середине, около чемодана, когда пошла на кухню за чаем.

– Это же какая-то мистика! Я ж не сумасшедшая! Я на минуту отошла, она же не могла вот так вот взять и раствориться, – все причитала и причитала Ника.

– Ладно, найдется, просто запряталась куда-то, – попыталась успокоить ее мама.

Ника, убрав все коробки и чемоданы в чулан, подошла к зеркалу и стала, глядя на свое отражение, рассказывать сама себе: «Вечером, когда все уйдут, я сама постараюсь сделать так, как написано в тетрадке. Занавешу окна, выключу свет, оставлю включенным старый ночничок и сяду напротив нашего зеркала, – решила она. Мне же надо понять, что это были за опыты. Ведь если зеркало не было разбито, значит, ничего страшного не происходило, правильно?» – спрашивала она сама себя, скорее даже не спрашивала, а пыталась приободрить и успокоить.

Так она и сделала. Когда вечером мама с тетей Машей ушли на спектакль – что-то новое давали в «Современнике», Ника решила заняться зеркалом. Вернее, посмотреть, увидит ли она что-то в отражении, явится ли кто-то, или это был действительно фантастический роман. Самое сложное было сесть напротив зеркала так, чтобы не видеть себя. Одной приподнять высоченное и тяжелое зеркало и подставить под его передние ножки что-то устойчивое оказалось почти невозможно, но Ника справилась, хотя был момент, когда оно могло вот-вот рухнуть. Закачавшись, перекосившись и соскочив одной лапой с опоры, зеркало чудом удержалось и только громко заскрипело и ухнуло с утробным звоном, став, наконец, на все четыре ноги.

Ника погасила в гостиной свет, тщательно закрыла все окна занавесками и включила ночник. Подтащив к зеркалу большое кресло, она вжалась в него и стала смотреть перед собой, как на экран, в надежде, что скоро начнется фильм, к которому она совсем не была готова…


День десятый | Зеркало |