home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



День третий

Зеркало, стоявшее на своем месте лет, наверное, сто, приподняли и передвинули.

О так называемом уплотнении Незлобиных предупредили заранее, поставив в известность, что пролетарское государство нуждается в излишках их жилой площади. Дом их считался богатым, поскольку комнат в нем было на одну больше проживающих в нем душ, да и санитарные нормы жилой площади – по 18 квадратных аршин, то есть по 9 квадратных метров на человека – сильно превышали правила. Комнаты, сказали, у вас просторные, так что семьи могут въехать большие, ничего страшного, перебьетесь, господа-товарищи. Всё лучше, чем останутся излишки, и придется эти лишние метры перераспределять, объяснили в комиссии по уплотнению. Поэтому добровольно, господа хорошие, и самостоятельно ищем соседей к себе на лишние метры, а ежели в двухнедельный срок не управитесь, заявили, то проведем принудительное уплотнение, уж не обессудьте.

Вот и стал Андрей Николаевич активно искать «сожителей», стараясь, чтобы люди были из его среды, но получилось это только частично. Посоветовали одного профессора консерватории и ученого-медика, еще одного соседа должна была прислать комиссия.


– Аккуратнее с зеркалом, господа! – попросила Софья Сергеевна.

– Мы вам, гражданочка, не господа, а товарищи! – ехидно произнес мелкий щербатый мужичок в кожанке. – Двигаем, как можем, а вы под ногами-то не мешайтесь! Ишь, указывать она тут будет! Прошло ваше время, мадама, прошло, мать твою!

– Что вы себе позволяете! – повысив тон, спросила Софья Сергеевна. – Я у себя дома и не позволю, чтобы со мной так разговаривали!

– Для нас, интеллигентов, запретных слов нет! Она, вишь ты, не позволит! Она, вишь ты, у себя дома! Нет у тебя больше дома! Нет! Всё теперь общественное! – Челюсти у мужика заработали быстро и яростно, слюна стала брызгать далеко и мощно, словно он не разговаривал, а вгрызался, как пес, в большую мослатую кость с остатками чуть подтухшего мяса.

– А разве мы с вами перешли на «ты»? – спросила удивленно Софья Сергеевна.

– А что с вами, буржуями, тут особо расшаркиваться? – не унимался мужичок.

Он был главный по уплотнению незлобинского дома. На нем было еще с десяток квартир, но незлобинский дом-то просторный, да еще и с флигелем, и представлял большой интерес для уполномоченного по уплотнению. Уполномоченный по уплотнению – мужик очень гордился такой завидной должностью.

– И надолго это уплотнение, смею вас спросить? – поинтересовалась Софья Сергеевна.

– Ну пока наши инженера' не построят достаточно жилья для бедноты, а вы что думали? Вот у вас-то и будет тут пока жить трудящаяся беднота, чернорабочие или кто-то из прислуги бывшей, в общем, переселим к вам народ из подвала! Вот для них это будет праздник! А что вы думали? У вас не дом, а сплошные излишки, гражданочка! – продолжал он упиваться властью. – Живете вчетвером в таких-то хоромах, а пролетариат бедствует да по углам ютится! Всё, настал ваш час, пришло счастливое времечко, когда сгоним наконец паразитов с нашей рабочей шеи! – и он злобно и мерзко посмотрел на Софью Сергеевну.

– Да какие же мы паразиты, позвольте, – раскраснелась Софья Сергеевна. – Муж всю жизнь преподавал в университете, занимался наукой, как вы смеете такое говорить?

– Наукой? Ага! – мужик мерзко хохотнул. – Бабочек сачком гонял да булавками дырявил? Ученый, прости господи! Нам таких ученых брать с собой в пролетарскую науку без надобности! Знаем мы про вас все, как же! Да чего вы вякаете, мадама, указ об уплотнении есть? Есть! Наше дело вас, буржуев паразитских, прижать поплотнее да прищучить посильнее, вот и весь сказ. Так что не мешайтесь-ка под ногами! Скажите спасибо, что вам на четверых вон, самую большую комнатищу с камином выделили, а то могли бы и во флигелек всунуть. – Уполномоченный вскинул облезлую белесую бровь и стал похож на таракана. Он с напускным вызовом посмотрел на Софью. – Так будете благодарить али как? – спросил он, ухмыляясь.

– Муж придет и разберется, – ответила Софья. – А раз вам поручение дано, так и делайте свою работу. Перенесите сюда еще обе кровати, шкаф из комнаты Аркадия, сына, книги его и лампу из дочкиной комнаты.

– Ишь, раскомандовалась тут, – заворчал мелкий белесый начальник, но все-таки повел за собой работяг исполнять поручение.

Софья Сергеевна грустно посмотрела на свое отражение: рыжие волосы, как всегда, красиво и естественно уложены, их было легко причесывать, они ложились волнами сами и не требовали особой завивки. Цвет ничуть не изменился – благородной, давно не драенной меди, тот редкий цвет, которого никакой краской не повторить. Лицо было все так же свежо, хотя намеки на морщины уже можно было увидеть у губ и под зелеными русалочьими глазами. Но только намеки.

Софья смотрела в зеркало, зеркало смотрело на Софью. Существовала не только одна реальность, которую можно было увидеть. Другую увидеть было нельзя, о ней можно было только догадываться. Но об этом никто не думал всерьез, вернее, старались не думать. Софья всегда чувствовала что-то необычное, когда подходила к этому зеркалу. У нее покалывало в висках, и она, еще не осознавая этого, машинально трогала голову. И вглядывалась в отражение, словно пыталась увидеть не себя, а кого-то другого. Взгляд ее всегда был насторожен и опаслив, как если бы она смотрела не на свое отражение, а вглубь враждебной сущности. Но никогда в зеркале ничего особого не замечала. Там всегда отражалась только она сама.

Гостиная, привычная гостиная с бабочками на стенах была заставлена мебелью почти со всего дома. Пока мебель беспорядочно стояла посреди комнаты и ждала. Только зеркало передвинули на новое место по распоряжению хозяйки. Оно смотрело теперь своим бесстрастным глазом прямо на дверь, и, когда она была открыта, зеркало видело, кто входит в прихожую со двора. Ему было поначалу непривычно, сто лет оно отражало диван и окна, выходящие на улицу, а теперь вот эта дверь, высокая, двустворчатая, с мощными бронзовыми ручками. Ох, как грустна была эта новая картина без окон! Всего лишь час назад зеркало смотрело на зиму, а сейчас можно было распознать время года только лишь по одежке тех, кто входил. Хотя, с другой стороны, в жизни зеркала произошло хоть какое-то движение. Что ж, раз в сто лет совсем неплохо. Снова открылась дверь, и рабочие стали протискивать в проем большой книжный шкаф и вносить стопки книг.

– Кто это у вас умный такой? Столько книжек толстенных, – поинтересовался белесый.

– Сын, на врача учится, – ответила Софья Сергеевна.

– Вот, это нужная профессия, это понятное дело, не то что бабочек расчленять, – продолжал бубнить уполномоченный. – Куда складывать-то?

Открылась входная дверь, и в клубах пара с мороза вошел Аркадий. Ему был уже 21 год, высокий, осанистый, привлекающий взгляд, перемешавший и соединивший в себе черты двух красивых людей. Он снял в прихожей тяжелое пальто с меховым воротом и вошел в комнату.

– Уже начали? – спросил он у матери.

– Да, милый, все в разгаре. Хорошо, что успел. И не снимай теперь пальто в прихожей, вешай его здесь, пожалуйста, – Софья Сергеевна показала на маленькую вешалку за дверью, которую недавно приладил мастер.

Аркаша забрал из прихожей пальто и повесил там, где показала мать. Снова в комнату внесли мебель, на этот раз кровать из комнаты Лизаветы. Аркадий отошел, давая носильщикам дорогу, и споткнулся о стопку своих книг по медицине. Он учился усердно и будущую профессию свою очень уважал, относясь к ней, как к чему-то святому. Мечтал сначала быть только хирургом, но как стал ходить на лекции Генриха Бубновского, известного паразитолога и поэта-мистика, то понял, что станет его учеником. Бубновский завораживал своим видом и манерами. До революции он вел исследования в парижской лаборатории Пастера, потом, говорили, произошел какой-то несчастный случай, о котором никому ничего известно не было, и он приехал читать лекции в Московский медицинский институт. Одноглазый красавец с черной шелковой лентой через все лицо, очень рано поседевший, он отличался удивительной таинственностью и благородством, молниеносно привлекая внимание студентов. Лекцию начинал обычно со стихов, но понятны они были далеко не всем – иносказательные, обволакивающие, обостряющие чувства, словно подготавливающие к чему-то важному и не имеющие никакого отношения к науке. Они звучали как молитва или заговор, волшебно звучали, а звук его вкрадчивого голоса вводил в транс, словно сейчас должно было начаться какое-то необычное магическое действо. Действо и начиналось. Он говорил о паразитах с любовью и нежностью, будто они были его лучшими друзьями, рассказывая о мухе цеце или осенней жигалке с одобрением и восхищением. Любимая присказка его была: «Паразит – царь зверей!», которая всегда предворяла правдивые истории из его многочисленных поездок по тропическим странам.

Ему было под сорок, но он уже получил французский орден Почетного легиона, звание приват-доцента Московского университета и даже награды за особые исследования, о коих в институте много не распространялись, просто ничего толком не знали. Было только известно, что изучал он помимо всего ещё и неорганических паразитов, ставил с ассистентом опыты на адаптацию к жизни в другом организме и сильно пострадал во время одного из них. Сам потерял глаз, а ассистент – жизнь. Говорили, глаз у него остался, но видеть перестал и выглядел так странно и неестественно, что Генрих предпочитал закрывать его повязкой. А что случилось и при каких обстоятельствах – нет, Аркаша узнать не мог, как ни пытался.


– Как непривычно стоит зеркало, – сказал Аркадий, глядя на свое отражение.

– Ничего, Аркаша, привыкнем, иначе углы никак не отгородить, – сказала Софья Сергеевна. – Здесь я думаю нашу кровать поставить, рядом платьевой шкаф, чтобы закуток сделать, а ты вот тут будешь, хорошо? – Софья Сергеевна показала на угол между окнами. – Рамы утеплим хорошенько, и тебе дуть не будет. И полка с книгами встанет рядом. Хотя стенку надо будет освободить, бабочек снять, что ж делать-то… Папа расстроится, но разместиться же как-то надо. А Лизонька здесь, у двери будет, я ее кровать ширмой отделю. Как думаешь?

– Конечно, мама, проживем, не чужие же. А кого подселяют, не сказали?

– Поди знай, – ответила Софья Сергеевна. – В Самсоне этом, в уполномоченном, столько яда и ненависти, что на весь его отряд хватит. А ведь был-то приятным, вполне тихим человеком, ты же помнишь, почтальоном работал, два письма тогда твоих с фронта принес, они у меня до сих пор припрятаны. Не с фронта, конечно, с дороги на фронт. Счастье, что вернули вас, оболтусов, тогда, бог спас.

– Не прощу себе, мама, не прощу… – Аркадий снова задумался и помрачнел. Он вспомнил, как городовой привел его домой буквально через две недели после побега на фронт, грязного, голодного, испуганного и измученного. Аркаша вошел тогда, заплакал, бросился к матери на шею и долго так простоял. Вбежала Лизонька и прыгнула Аркаше на руки. Отца в тот момент не было, он не пришел еще с работы.

– Как бабуся? – спросил Аркаша первым делом, когда разомкнулись объятия.

Мама молчала, закусив губу. Аркаша этого и не увидел, он побежал на кухню, но бабуси там не нашел и тотчас вернулся, торопясь в гостиную, к бабушкиному дивану напротив зеркала. Ее не было и там. Аркаша оглянулся на маму, но взгляд его зацепился за новую фотографию, которую он раньше не видел. Она висела на месте бабочки-Павлина. Это была фотография Натальи Матвеевны, красивой, осанистой, еще не съеденной и не скрученной артритом, сделанной тогда в модном фотосалоне на Тверской. Такое родное лицо, такой любимый взгляд… Но вдруг заметил, что уголок фотографии был закрыт черной траурной ленточкой. Аркаша рухнул на колени.

– Когда? – прошептал он.

– В тот же день, – сказала мама и залилась слезами. Она пыталась поднять сына, но он стоял на коленях и выл, как щенок, оставшийся совершенно один посреди целого мира, размазывая слезы и сопли по щекам, не веря, что его бабуси больше нет. Это он виноват, он взял и убил ее, сам…

– Как мне теперь жить? – тихо спросил он.

– Она очень тебя любила. Хотела, чтобы ты вырос хорошим человеком, стал врачом. Сделай, как она мечтала, – плача, прошептала сыну на ухо Софья Сергеевна.

Они так и стояли друг перед другом на коленях, обнявшись и всхлипывая, шепча друг другу какие-то важные неслышные слова. Мама гладила Аркашину голову, он потихоньку затихал, но рана внутри горела, не переставая.


Снова без стука вошел уполномоченный. Имя Самсон явно не подходило его внешности. Маленький, юркий, полуюродивый, белесый снаружи и изнутри, раскрывший в одночасье в себе ненависть ко всему человечеству, за исключением начальства, он больше был похож на кого угодно, но не на Самсона. Хотя внутренне, да, родился, как и библейский Самсон, чтобы отомстить тем, кто умнее и успешнее.

– В общем, так, господа хорошие! Прямо сегодня заезжают новые жильцы, три семьи.

– Три семьи сразу? К чему ж такая спешка? – переспросила Софья. – Куда ж их? Хватит ли места? А кухня у нас одна и туалетная комната с ванной. Как же это?

– А вот вы теперь, гражданочка, поймете, как пролетариату трудно жить, шкуру их на себя и примерите! Кухня у нее одна! Сортир один! Ничего, в очереди постоишь или под куст сходишь, коли припрет! – хохотнул Самсон.

– Да как вам не совестно? – заступился за мать Аркадий. – Почему вы так разговариваете с женщиной?

– Ах ты щенок! Заступник, тоже мне, буржуи, эксплуататоры, недобитки белогвардейские! Смотри у меня поперек говорить, я вас мигом пришпилю, эвон, как бабочек ваших! – И он ткнул крючковатым пальцем в стену, ядовито взглянул на мать с сыном и победно, по-хозяйски вышел из комнаты.


Вскоре вернулась Лизонька с отцом. Она ходила в недавно организованную школу-коммуну на Остоженке, где дети учились и работали одновременно. Андрею Николаевичу стоило больших трудов устроить Лизу туда. Дети там учились непростые, в основном отпрыски нового элитного класса советских чиновников, дети интеллигенции и, для разбавки, дети работниц соседней ткацкой фабрики. Школа носила имя Лепешинского, соратника Ленина, и именовалась Московской опытно-показательной школой, МОПШ, поэтому учеников в городе именовали мопсами. Школьный день у мопсов начинался в 9 с практических занятий, опытов, потом шли обсуждения с учителями, обед и работа на фабрике. Жили дети в школе, лишь на выходные родители могли забирать их домой. Лизонька у родителей бывала редко, скучала, но училась исправно, и в школе ее хвалили.

– Ну что тут у вас? – Андрей Николаевич, казалось, ничуть не удивился, увидев заставленную мебелью комнату и зеркало, которое непривычно отражало входную дверь. – Когда заселяют?

– Сегодня уже, Андрюшенька, – сказала Софья.

В дверь как раз позвонили, настойчиво и требовательно.

Андрей Николаевич открыл, хотя Аркаша пытался сделать это быстрее, оттесняя отца. На пороге стоял приличного вида мужчина в летах с миловидной женой и молоденькой дочкой, не достигшей, по видимости, еще и двадцати лет. За ними высились корзины и чемоданы, перевязанные ремнями.

– Господин Незлобин? – спросил мужчина.

– Именно он, – ответил Андрей Николаевич.

– Очень приятно. Профессор консерватории Бельский, Василий Борисович, по классу скрипки. Моя супруга, Анна Дмитриевна, и дочь, Аделаида, Идочка. Направлены к вам на подселение, вот документы. – Профессор протянул какие-то бумаги, но на пороге в клубах пара появилось что-то большое и розовое, закрывшее весь дверной проем. Это была крупная дамочка в самом соку, и сок этот так и сочился из ее простецкого взгляда:

– Ну что, господа хорошие? Кто тут крайний, в квартирку-то? Я не опоздала?

– А вы кто будете, позволю спросить? – произнес Андрей Николаевич, закрыв наконец дверь на улицу, чтобы не студить прихожую, впустив еще двоих помощников с поклажей.

Дама скинула тяжелое пальто на ватине, размотала шаль и предстала во всей своей исполинской красе. Необъятная, полновесная, могучая, но не лишенная природной женской привлекательности, со своим хозяйским взглядом на вещи и события, она сунула пальто Андрею Николаевичу и скомандовала:

– Ну, показывайте давайте, где меня размещать будете? Бумаги-то держите, там все написано! И чтоб все чин по чину, а то еще подсунете чужую жилплощадь. Да шучу я, шучу. – Она поймала недоуменный взгляд Андрея Николаевича. – Представиться забыла. Клавдия я. Буфетчицей работаю в одном закрытом заведении.

– Кто ж его закрыл? – удивленно спросила Софья Сергеевна.

– Ну, это называется так, чтоб чужие свой нос не совали. На Лубянке я, в ведомстве, в буфете на первом этаже заправляю. Хочешь не хочешь, все равно сказать пришлось бы, коли мы теперь соседи. Так что обращайтесь, если что надо, подсоблю. С соседями в мире нужно жить, меня так мама учила, царство ей небесное, – вдруг неожиданно сказала она.

– Пойдемте, – сказала Софья Клавдии и повела ее в Лизонькину комнату, теперь уже бывшую. Клавдия дала знак двум солдатикам, нагруженным ее тюками, следовать за ней. А оба профессора, один по классу скрипки, другой по классу бабочек, все еще мялись в прихожей, не ожидая такого напора от простецкой новой соседки.

– Простите, господин Бельский, – произнес Андрей Николаевич, – это новая для нас ситуация, нужно время, чтобы привыкнуть.

– Ну что вы, очень вас хорошо понимаю, – ответил профессор Бельский. – Вам еще повезло…

– Как так?

– Нас вообще выселили из собственного дома и отдали его народной милиции, очень им здание подошло. Ничего вывезти не позволили, хотели вообще из Москвы выселить. Но потом, слава богу, дали разрешение на подселение. Так что будем теперь жить с вами в одном доме, если не возражаете. Ну даже если и возражаете, что я очень хорошо понимаю, деваться все равно некуда, не нас, так кого-то всё равно вам подселят. А идти нам теперь некуда.

Его супруга, скромная и тихая, не произнесшая еще ни одного слова, стала беззвучно плакать.

– Ничего, Аннушка, все живы и здоровы, приживемся! – попытался он ее приободрить. Но она уткнулась ему в морозное плечо и мелко-мелко затряслась, всхлипывая. – Ну будет тебе, будет, работа пока есть, жильё господин Незлобин сейчас представит, прокормимся!

– Конечно, пойдемте в комнату. Там сын жил, удобная большая комната, вы там хорошо разместитесь, – сказал Андрей Николаевич и пошел вперед, подхватив тяжелый профессорский портфель с нотами. Аркаша схватил чемоданы и, пропуская всхлипывающих женщин вперед, пошел следом.

– Вам спокойно будет у меня в комнате, я даже рад, что именно вы в ней станете жить, – говорил Аркаша, обращаясь к Идочке, девушке очень приятной наружности, скромной, в меру изысканной, все время опускающей длинные ресницы. Она вдруг взмахнула на Аркашу этими ресницами-бабочками, и он неловко споткнулся, хотя решил, что это случилось не из-за Идочки и ее чудных глаз, а потому что чемоданы были слишком тяжелыми.

Как только все разошлись по комнатам, во входную дверь снова забарабанили. Андрей Николаевич нехотя пошел открывать. На пороге стоял мужчина с рюкзаком и большим походным чемоданом, обклеенным разноцветными наклейками. Он был в длинном черном пальто и черном суконном башлыке, почти закрывающем лицо. Когда мужчина откинул башлык, Андрей Николаевич увидел, что на лице у него повязка, закрывающая глаз.

– Здравствуйте! Господин Незлобин? – спросил незнакомец. – Вот бумаги, меня к вам подселяют, вас предупредили? Я Бубновский Генрих Александрович, приват-доцент Московского университета, преподаю еще и в медицинском. Я могу войти?

– Конечно, прошу, – сказал Андрей Николаевич и пропустил мужчину в дом, разглядывая бумаги.

– Генрих Александрович! – закричал Аркадий. Он только что оставил рыдающих женщин в своей комнате, теперь, правда, уже их, и подошел посмотреть на нового жильца. – Вы помните меня? Я слушаю ваши лекции про паразитов в медицинском. Второй год уже! – обратился он к только что вошедшему.

– А как же, молодой человек, знаю вас. Это родитель ваш? Очень приятно, – Он пожал руку несколько удивленному Андрею Николаевичу. – Ваш сын заслуживает всяческих похвал, – сказал он. – Не пропустил ни одной моей лекции, интересуется предметом, задает вопросы. Так теперь мы соседи? Рад, весьма рад!

Аркаша стоял с чуть приоткрытым от удивления ртом, не в силах поверить, что его учитель, самый интересный из всех, будет теперь жить с ним в одном доме, в соседней комнате, и что они будут видеться намного чаще, чем просто в институте.

– Я тоже очень рад, Генрих Александрович! Совсем не ожидал вас увидеть. – Аркаша весь засветился от счастья, не понимая еще, кто из новых жильцов его заинтересовал больше – мгновенно и так мило заливающаяся краской Идочка или замечательный ученый, так смешно уважающий мерзких паразитов. Хотя Аркаше это было не очень важно – они оба теперь будут его соседями, это же так хорошо. Он совсем не жалел своей комнаты, наоборот, где-то в глубине души ему было даже приятно, что такая хорошенькая девушка будет спать на том же месте, где вчера еще стояла его кровать.

Аркаша снова пошел помогать, подхватил разукрашенный чемодан Генриха Александровича и потащил его в бывшую комнатку прислуги, довольно маленькую, но очень милую, выходящую в заснеженный тихий двор, начинающий голубеть в вечернем солнце. Учитель вошел в комнату, огляделся и заулыбался:

– Как мне повезло! Это похоже на жилье, которое я снимал в Париже, только там была мансарда, под самой крышей, а здесь у земли совсем, мне нравится! Сугроб почти до окна достает! Ну-с, молодой человек, спасибо и обращайтесь ко мне, если возникнут какие-то вопросы по учебному процессу. Да и вообще, если возникнут вопросы. – Потом огляделся и спросил у Аркаши: – А у вас зеркало есть?

– Одно зеркало у нас в комнате стоит, другое – в прихожей, больше нет нигде. А что? – ответил Аркадий.

– Я разные опыты провожу, мне для них зеркало необходимо. Мое мне не дали вывезти. Сказали мебель не трогать, только носильные вещи, все строго. Сколько ни упрашивал, не разрешили. А я все просил и просил, уж очень оно мне необходимо. Но потом матросик один гаденький взял и бросил в зеркало поленом, глядя на меня, смотри, мол, зеркало твое семейное, вот так и с вами будем, по-нашему, по-рабоче-крестьянски. Оно вдребезги. Зря это он, зря, аукнется ему. Перемешали всех, как кашу в котле, зачем, спрашивается? Столько всего разрушили, растоптали, а что дальше? Так что работу свою исследовательскую продолжить без зеркала не смогу… Жалею.

– А что именно вы изучаете, Генрих Александрович?

– Покажу, если хотите, занимаюсь исследованиями, так сказать, опытами с зеркалами. Это такое дело, не все приемлют. Не испугаетесь ли?

– Почему же? Что за опыты? – поинтересовался Аркадий.

– Разные, молодой человек, разные. Опасными уже не занимаюсь, а так, по мелочи. С духами могу поговорить, будущее узнать, как бабка-гадалка, как это ни смешно звучит. Вот устроюсь и вечером покажу, если сами не побоитесь и близким вашим не помешаю.

– Родители с сестрой уходят в школу, собрание там как раз, дома никого не будет, – пообещал Аркаша.

– Вот и отлично. Как разберусь с вещами, постучусь к вам, – сказал учитель и, кивнув, пошел к себе.


Через час, а может, и больше, в «час меж волка и собаки», когда темнота еще не все съела на улице и когда скорее угадывалось, чем виделось, в дверь Незлобиных раздался тактичный стук. Родители с Лизонькой уже ушли, и Аркаша очень ждал этого визита. Он не совсем верил в происходящее и никак не мог соединить все эти личности воедино – учителя, читающего блестящие лекции, экстравагантного поэта-мистика, ученого, наделяющего паразитов чуть ли не волшебными могучими качествами, и одновременно странного соседа, совершенно будто бы не связанного с естественными науками и так заинтересованно рассказывающего о сверхъестественных свойствах зеркал. Аркаша открыл дверь, и Генрих Александрович вошел, оглядываясь. Он увидел большое зеркало и сразу направился к нему, спросив по дороге: «Можно?» Подойдя, положил ладонь на гладкую холодную серебряную поверхность и улыбнулся чему-то своему.

– Ваше давнишнее, семейное, да? – взглянул он на Аркадия своим единственным черным глазом.

– Да, стоит тут, сколько я себя помню. Сегодня только место ему поменяли, оно напротив окон было, а сейчас вот сюда перенесли, непривычно пока, дверь отражает.

– Дверь отражает, – задумчиво повторил Генрих Александрович. – Менять место зеркалам нехорошо, неправильно это. – Он был немного возбужден, руки его гладили зеркало, будто пытались найти зацепку или потайной ключ, который должен был что-то открыть. Ощупывая зеркало и раму, учитель пристально смотрел на себя в отражение.

– Отойдите пока чуть левее, Аркадий, вам не надо сейчас появляться в отражении, – сказал он, и Аркадий отошел к окну, глядя с интересом на странное поведение учителя, который все еще продолжал оглаживать огромное полотно.

– А что вы собираетесь делать? – спросил Аркаша из своего угла.

Генрих Александрович встряхнулся и сказал:

– Проверяю, молодой человек, проверяю. Есть у меня такая способность, проверять. Зеркало, это как подробная книга, надо только уметь ее прочитать. Вот и читаю такие книги всю жизнь. Прилюдно об этом не говорю, не всем это понятно будет, особенно в наши-то с вами времена. Но много они мне рассказывают, много. Иногда такое, о чем знать и не хочется, страшно. Ведь только часть зеркала здесь, с нами, вот, я трогаю его, а у второй половины края нет, уходит оно в другой мир. Зеркало – тонкий проводник из одного мира в другой.

– Я думал, вы реалист, Генрих Александрович, – Аркаша был удивлен началом этой беседы. – Вы же занимаетесь вполне конкретными особями, паразитами, червями всякими, а тут магия, предрассудки. Не вяжется это как-то, – Аркаша запнулся.

– Магия, говорите? – Учитель так и стоял напротив зеркала, по-хозяйски оперевшись о столик и внимательно вглядываясь в серебряное полотно. – Я же паразитолог, Аркадий, вы это знаете. Но вы никогда не думали, что бывают и предметы-паразиты, те же зеркала, скажем. Вам это в голову не приходило? – Генрих Александрович сделал паузу, вглядываясь в лицо Аркаши. – Своеобразное зеркало-паразит или, иначе говоря, зеркало-дверь, которое по какой-то причине остаётся чуть приоткрытым в тот тонкий мир и забирает энергию живых. Существовали и зеркала-убийцы, слышали, надеюсь, про такие? Я был обычным студентом, как и вы, и в то время заинтересовался Парацельсом, стал изучать его, много о нем и самого его читал. Он всегда носил с собой маленькое карманное зеркальце и считал его неотъемлемым атрибутом врача и еще свято верил, что зеркала служат тоннелем между двумя мирами: тонким и физическим. И что через этот тоннель потусторонняя информация проникает сюда, к нам. Очевидно, именно эта энергия мощнейшим образом влияет на психику человека, отсюда галлюцинации и видения. А еще он ставил диагноз больным, исходя из того, как запотевало зеркало, на которое дышит человек, внимательно вглядывался в появившиеся символы и образы, так сказать, подключался к ним и находил единственно правильное решение для лечения больного. Парацельс вообще считал зеркало неким своеобразным магнитом, который очень долгое время сохраняет человеческие мысли и чувства. Я много читал, в том числе и мистики, конечно, ставил опыты и отсеивал то, что мне казалось неверным.

Он вынул из кармана две синие свечки и положил на край предзеркального столика.

– Найдете мне два подсвечника? Желательно одного уровня, – попросил Генрих Александрович.

Аркаша подал, были такие. Учитель вставил синие свечи в подсвечники и разместил их по обе стороны от зеркала. Потом плотно закрыл дверь в комнату и проверил все форточки. Ниоткуда не дуло. Он вернулся к зеркалу и позвал Аркадия.

– Сейчас уже можно подойти, только стойте, не шевелитесь, – попросил он.

Мужчины встали перед темным блестящим полотном, глядя на свое отражение. Повязка на лице учителя прилегала к глазнице очень плотно, впиваясь в кожу черными шелковыми краями, словно пытаясь удержать этот бесполезный глаз на месте и не давая ему выпасть из орбиты. Две свечи, чуть подрагивая, довольно зловеще и торжественно освещали их лица снизу. Черты лица и у одного, и у другого постоянно менялись от движения пламени, то искажались до неузнаваемости, то смягчались снова. Учитель был сосредоточен и серьезен, словно ему предстояло принять очень важное решение.

– Кого вы хотите увидеть? – вдруг спросил он Аркадия.

– Увидеть? Из тех, кого уже нет? Бабушку. Я виноват перед ней. Очень.


День второй | Зеркало | День четвертый