home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XXII

Несколько эскадр — английская, немецкая, русская, американская — собрались в Гонконге. И военный рейд, загроможденный судами, походил на космополитический город, на международную Венецию, где все флаги мира развевались над архипелагом стальных дворцов. Крейсера и броненосцы дружески стояли бок о бок, не беспокоясь ни о прежних столкновениях, ни о войнах будущего. Атмосфера была мирной, все братались друг с другом.

Лодки, шлюпки, вельботы скрещивались во всех направлениях, беспрерывно пробегая взад и вперед. Это были визиты, приветствия, донесения. Процессии флаг-офицеров толпились в приемных. Кают-компании (wardrooms) походили на модные салоны, где шампанское лилось без конца. Говорили по-английски, по-французски, по-русски, даже по-японски, как в новом вавилонском столпотворении.

Это продолжалось весь день, и вечер только усиливал оживление во флоте и в городе, охваченном точно лихорадкой. Когда солнце садилось в розовое море, флаги торжественно спускались с флагштоков и мачт, приветствуемые звуком рожков, ружейными залпами и барабанами. И национальные гимны разливались в сумерках: каждый корабль играл сначала свой, а потом из учтивости все остальные. Эта запутанная, нестройная мелодия заканчивала дневную жизнь — официальную.

Но тогда начиналась другая жизнь, ночная. Маяки, сигнальные фонари, каждое окно в городе зажигались огнями. Пригороды замыкали рейд огненным кольцом, и в центре его корабли рассылали во все стороны снопы электрических лучей. Там и здесь по воде бежали столбы света от паровых катеров. И в переполненных шлюпках эскадры отправляли на штурм города шумные орды своих матросов.

Набережные сверкали, белые, как снег, под рефлекторами электрических фонарей. Высаживались на каменные перроны, у которых беспорядочно толпились пристающие лодки. Под нижними ступенями лестниц отражения белых, красных и зеленых фонарей танцевали на волнах фантастический танец. Наверху схватывались между собой, осыпая друг друга азиатской бранью, скороходы с колясками и паланкинами, разноцветные фонари которых прыгали в темноте. Матросы бегом, распевая песни, набивались в экипажи с криками и свистками — и все эти звуки тонули в невообразимом китайском гвалте, хриплом, певучем, таинственном.

В ночной темноте, испещренной, как шкура зебры, полосами света, процессия бегущих галопом скороходов и носильщиков углублялась в город. Взбирались по идущим в гору уличкам, по бесконечным лестницам — до сердца китайского города, который не знает сна.

Европейские банки, клубы, конторы расположены в Гонконге вдоль единственной длинной улицы, параллельной набережной, улице Королевы. И эта улица, если не считать нескольких чересчур местных особенностей, напоминает любой из английских колониальных городов. Но стоит сделать несколько шагов в сторону, и начинается Гонконг китайский, полный чудес. Не только китайский, впрочем: там есть персы, тагалы, макаисы, японцы, метисы. Он кишит несметной толпой: брань, драки, ужасающий концерт ста тысяч голосов, которые надсаживаются изо всех сил.

Полицейские, гиганты в красных тюрбанах, следят только, чтобы в ход не пускались ножи и палки. Остальное дозволено, и каждая ночь здесь похожа на ночь мятежа.

В этом шабаше матросы, жаждущие вина, криков, женщин и оргий, находили, чем насытиться. Под покровом ночной темноты каждый по-своему справлял свой праздник.

Позже, после обеда, офицеры высаживались на берег в свою очередь: второе нашествие, немногим менее шумное, чем первое. Матросы всех эскадр не смешивались между собой, благодаря различию в языках. Только в конце ночи пьянство соединяло их в космополитические банды. Напротив, офицеры, достаточно знающие все языки, усердно братались между собой. Солдаты по ремеслу, созданные единственно для того, чтобы убивать друг друга по первому приказанию, они взаимно проявляли дружеские симпатии, добродушие кондотьери, готовых схватить друг друга за горло, но без ненависти, глубоко равнодушных и презрительных к распрям тех, кому они служили. Они смеялись, пили, бранились вместе. Они делили между собой одни и те же бутылки и одних и тех же женщин.

Это были веселые ночи! Сначала утомляли себя бесцельным шатаньем по городу, исколесив его весь, с начала до конца. Потом собирались толпой в благословенном квартале Cochrane-street и шли на приступ веселых домов. Двери уступали ударам, деревянные лестницы звучали, как барабаны, под бешеным галопом каблуков, и женщины, сбившиеся в кучу в грязных салонах, издавали крики испуга или смеялись раболепным смехом.

Здесь предавались грандиозному распутству, стараясь отличиться силой и неистовством, создавая иллюзию оргии в завоеванном городе. Стаканы разбивались о стены, пиастры разбрасывали пригоршнями. Женщины, привычные к морским галсам, гнули спину и протягивали руки. И все, все — желтые кантонки с тонкими босыми ногами, северные китаянки с жемчугами в волосах, подкрашенные пухленькие японки, макаиски с глазами испанок или молдаванок, напоминающие об Европе, — все отдавались без отвращения мимолетным объятиям западных солдат. В открытые окна можно было видеть все подробности оргий, полуобнаженные пары перекликались из дома в дом. И шум улицы сливался с призывными возгласами, с непристойными выкриками и дикими воплями дерущихся.

Город Гонконг занимает только первые уступы горы. Выше — царство вилл, густых деревьев и тишины. Тенистые дороги образуют террасы, и в ясные ночи луна, проникая сквозь листву, рисует на белом песке мозаику из теней и пятен света.

На этих чудесных террасах, полных прохлады, тишины и молочно-белого сиянья, Фьерс часто проводил в грезах свои ночные часы. Но потом, чтобы возвратиться на борт, ему приходилось пересекать шумный распутный город. И когда он проходил мимо плохо закрытых дверей притонов, когда ему ударял в лицо чад распутства, пробивавшийся оттуда наружу, тяжелые воспоминания проникали в его мозг и кровь — нездоровые воспоминания, похожие на тоску по родине.


предыдущая глава | Последняя богиня. Цвет цивилизации | XXIII