home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XXV

Письмо Торраля не дошло до Фьерса, как и объемистое послание m-lle Сильва, отправленное с первым же пакетботом. «Баярд», внезапно сократив на несколько дней свою стоянку в Гонконге, покинул его без вестей из Сайгона.

Такие сюрпризы — обыкновенная вещь на море, и моряки не придают им значения. Тем не менее, Фьерс пожалел об отсутствии писем. Тяжело было уходить так, не зная куда — предписание было секретным, — не увозя с собой в дорогу нескольких милых фраз, нежной мысли, клочка бумаги, которого касалась рука невесты. Это письмо, которое он ждал, как необходимое до последней крайности лекарство, не пришло излечить его. Он уезжал лихорадочно возбужденным и взволнованным, с возмущенным телом и колеблющейся душой. Весь его прежний скептицизм, весь его нигилизм осаждали его снова после английского праздника. Несмотря на обручение, несмотря на глубокую и чистую любовь, которой горело его сердце, было достаточно одной легкомысленной встречи и одной благоприятной минуты для того, чтобы он очутился на волосок от измены, чтобы его надломленная воля от одного толчка покатилась к распутству.

Он теперь горько сомневался в себе. Не прогнил ли он насквозь, безвозвратно, под влиянием своей прежней жизни? Высшая цивилизация, цивилизация Торралей, Мевилей, Роше, рационалистическая цивилизация людей без Бога, без морали, без законов — не была ли она таинственной душевной болезнью, гангреной души, которая не выпускает больше схваченную ею добычу? Всю свою жизнь — двадцать шесть лет — Фьерс преклонялся перед чистым разумом. Теперь он считал это преклонение тщетным и пагубным. Но сможет ли он изгладить его следы из своего мозга? Достаточно ли для исцеления быть любимым чистой и верующей девушкой? Любовь Селизетты Сильва была для него солнечным лучом. Он думал о туберкулезных, которые могут иногда, в сухом и теплом климате, продлить свою обреченную жизнь, но холодный ветер, несколько дождей — и смерть наступает, больному нельзя оставаться ни минуты без солнца…

«Баярд» покинул Гонконг тихо, украдкой, как будто спасаясь бегством. Непредвиденный, таинственный уход, коротко предписанный из Парижа, из кабинета министров, где, быть может, обсуждались роковые вопросы войны и мира. Беспокойство царило на рейде среди кораблей всех флагов, смотревших на отбытие французского адмирала. «Баярд» прошел под кормой «Короля Эдуарда».

Два корабля, братски дружные накануне, объединенные празднествами и оргиями, сдержанно приветствовали друг друга. Пушки бросали свои отрывистые ноты, белые матросы и красные солдаты холодно выстроились лицом к лицу. Заходящее солнце играло на штыках кровавыми отблесками.

«Баярд» уходил в море. Гонконг скрылся за горизонтом. Держали курс на запад. Китайский берег синел с правого борта. В сумерках Леи-Чао показался на западе, обрисовался профиль горы Жакелен, черной наполовину с желтым. Снизу песок, выше — густой кустарник.

На рассвете следующего дня «Баярд» вышел в реку Мат-Ce, поднялся до Куанг-Чо-Вана, между зелеными берегами, окаймленными пеной бурунов. Разбросанные по берегам селения скрывались под деревьями. Французский город развернул свои казармы, доки и школы.

В гавани стоял на якоре крейсер. «Баярд» дал сигнал — другой корабль снялся с якоря и оба, один за другим, опять двинулись вниз по реке.

Фьерс считал дни. Еще три дня пути до Сайгона, — если идти прямо. Но нет: вошли в пролив Гай-Нан. Дивизия д'Орвилье должна была соединиться в Тонкине, в бухте Галонг. Фьерс был в отчаянии. Было разрушено очарование, которое возле Селизетты переродило его, сделав снова молодым, чистым, целомудренным, счастливым. Один, вдали от нее, он опять чувствовал себя старым, развращенным, скептическим — цивилизованным. Тщетно смотрел он с мольбой на дорогой, когда-то украденный портрет, который столько раз служил ему талисманом-покровителем. Портрет Селизетты был только бессильным изображением. Нужно было присутствие ее самой, ее голоса, руки, души — скорее, раньше чем произойдет новое, непоправимое падение.

«Баярд» вошел в область тонкинских туманов. Море, сразу сузившееся, стало гладким и тихим, как пруд. И причудливые утесы, высокие, точно готические башни, вздымались в тумане. Двигались между фантастическими очертаниями облаков и островов. Это был архипелаг кошмаров, легион окаменевших гигантов, которые один за другим возникали кругом из воды и обступали корабль со всех сторон. С серого неба сеял мелкий пронизывающий дождь, которому, казалось, не будет конца.

Бухта Галонг утопала в тумане. Длинный призрак виднелся на воде, смутно видный сквозь пелену дождей: крейсер, который искали. Здесь была остановка на два дня. Из порта пришли шаланды с углем, невидимые, хотя они были близко. Угольные склады были наполнены. Потом дивизия взяла курс в открытое море. Над серыми скалами серое небо плакало, не переставая, в сером тумане.

За Галоном море волновалось, муссон обдавал пеной обмытые корпуса кораблей. Солнце золотило обрывистый берег Аннама. Дивизия направлялась к Сайгону, но медленно: держались вдоль берега, ощупывали каждый мыс, заходили в каждую бухту. Создавалось впечатление, будто всюду старались показать корабли, пушки и трехцветный флаг.

Бросали якорь несколько раз: в Туан-Ане, в Туране и Кинхоне, в Ниа-Транге. Все это были потерянные часы. Наконец, на десятую ночь обогнули Падарангский маяк, потом маяк мыса Святого Иакова. И Сайгон, проснувшись, снова увидел на своей реке корпуса и мачты крейсеров, отражавшиеся в воде. Их отсутствие продолжалось тридцать один день.

Фьерс, изнывая от нетерпения, смотрел на город. Но сначала ему было нужно вскрыть и расшифровать скопившуюся почту. К депешам за весь месяц, которых нельзя было передать вслед крейсеру, прибавлялись приказы военные и дипломатические за вчера и позавчера. Весь штаб провел четыре часа в этой работе. Каждый флаг-офицер, запершись у себя в каюте, обрабатывал в отдельности свою часть переписки. Изготовленные расшифровки поступали одна за другой на адмиральский стол, где все согласовалось и получало смысл. Фьерс расшифровал свою часть, не интересуясь целым. Ему было безразлично, клонилось ли к миру или к войне. Он думал только об улице Моев.

Он помчался туда с первым же офицерским вельботом, солнце трех часов не пугало его. Он пошел пешком, не дожидаясь коляски, и сердце в нем билось радостно при этом возвращении на дорогую террасу, где он был обручен. Трепет счастья пронизывал все его существо: пока он любил, ничто не было потеряно. Эти тридцать дней волнения и лихорадки изгладятся из памяти, как дурной сон, при первой улыбке невесты. Он позвонил у калитки. Бой лениво отворил и, узнав его, начал искать у себя письма. Фьерс, изумленный, испуганный, разорвал конверт — и остался неподвижным с письмом в руке: Селизетты не было в Сайгоне. Ее мать должна была покинуть город и поселиться в санатории на мысе Святого Иакова.

Фьерс, хотя и обманутый в ожиданиях, все же успокоился: он с таким страхом вскрывал это зловещее письмо! Кроме того, мыс недалеко от Сайгона. Пароходы речной службы каждый день пробегают это расстояние в два коротких часа. Фьерс перечел письмо, две милых страницы, набросанных на скорую руку в минуту отъезда. M-me Сильва тяжело переносила слишком влажную жару конца апреля, и Селизетта, матерински заботливая и благоразумная, как всегда потребовала отъезда на несколько недель в горы. Губернатор как раз находился в Тонкине, его вилла на мысе была свободной. Они разместятся там все вместе, и у Фьерса будет своя комната. Они ожидают, когда наконец Гонконг отпустит бедного «Баярда».

— Завтра, — подумал он, — я возьму отпуск и буду обедать на мысе.

Утешив себя этой уверенностью, он вспомнил о том, что солнце еще высоко, а его шлем тонок. Он подозвал малабар — малабары это извозчики для бедняков в Сайгоне — чтобы укрыться там, возвращаясь на борт. На улице Катина он остановился около лавок. После тридцати дней отсутствия нужно было сделать кое-какие покупки.

Сайгон не изменился. Он констатировал это не без удовольствия, и это его немного рассеяло в его неудаче. В прачечных те же фигуры китайцев склонялись над бельем с раздутыми от набранной в рот воды щеками, чтобы спрыснуть белье перед тем, как начать его гладить огромными утюгами, полными горячих углей. У портного большие ножницы по-прежнему кроили белое полотно, сложенное вшестеро, чтобы скорее изготовить сразу полдюжины платьев. Фьерс вошел в магазин А-Конга, своего поставщика, и старый каптонец поспешил его встретить, изобразив широкую улыбку на своем желтом, как лимон, лице.

— Чашку чаю, настоящего Фу-Чеу, капитан? Чего позволите предложить. Изволили прибыть из Гонконга? Как английские дела? Когда война?

— Ты старый плут! — сказал Фьерс, смеясь. — Никакой войны не будет. Ты мне пришлешь рисовой пудры, шампанского Extra-Dry, вина Педро Хименес и виолончельных струн.

Тотчас же А-Конг конфиденциальным тоном предложил новый сорт рисовой бумаги — «очень превосходной» — и мячи для тенниса, красные и белые, которые хорошо видны на земле.

— Кстати, что нового у капитана Мале, на Большом озере?

— Что? Рисовый налог?

— Ничего, ничего!

Старик уклончиво заговорил о другом, жонглируя фразами с ловкостью дипломата. Китайцы, молчаливые завоеватели Индокитая, раскинули по всем городам и деревням сеть своих предприятий. Великолепно осведомленные обо всем, благодаря их тайному франкмасонству, они чуют издалека всякую перемену ветра. Среди ленивых и беспечных аннамитов и удивленных европейцев они безошибочно извлекают барыши решительно изо всего, никогда не переставая обогащаться.

Пробило пять часов. Фьерсу было жарко. «Баярд», раскаленный еще высоко стоявшим солнцем, должен был представлять из себя горн. Вместо того, чтобы вернуться туда прямой дорогой, лучше было пофланировать два часа в коляске, до сумерек. Фьерс отпустил свой малабар и нанял хорошую викторию. Кучер, не спросив его, отправился обычной дорогой: это был час прогулки по Inspection. Фьерс покорился своей участи.

Сайгон парадировал в аллее. Решительно все были там, и Фьерс узнавал мужчин и женщин, которые встречались ему или шли с ним бок о бок в его прежней жизни, — на балах, на ужинах, в игорных домах или в постели. Странно: эта жизнь, чувственная и скептическая, отошла от него настолько, что он перестал видеть ее, перестал даже думать о том, что она существует. Но, тем не менее, она существовала: она продолжала идти своим путем, распущенная и влекущая. Она была здесь, перед ним, в этих колясках, где сидели люди с телами, которые продаются, и с совестью, которую можно купить, — всегда готовая, если б он только захотел, открыться для него снова. Фьерс, уступая импульсивному порыву, приказал кучеру ехать быстрее. Но это оказалось невозможно вследствие тесноты.

Маленький двухколесный кабриолет, запряженный одним пони, попался ему навстречу. В нем сидел Торраль со своими боями. Он любил иногда цинично выставлять напоказ свой порок в самом центре города, ради презрительного негодяйства тех, кого это скандализировало. Он увидел Фьерса и окликнул его, здороваясь. Потом, увлекаемый потоком экипажей, обернулся, чтобы спросить, получил ли Фьерс его письмо. Фьерс, уже удалившийся, не слышал. Он смотрел вперед.

Аллея заканчивается маленьким мостиком из кирпича. Мода требует, чтобы экипажи не следовали далее. Здесь принято поворачивать назад. Фьерс хотел поскорее достигнуть этого предела, чтобы выбраться из толкотни. По ту сторону он будет на свободе, вдали от этих порочных и пресыщенных людей, от этих нарумяненных женщин…

Внезапно чья-то рука прикоснулась к его руке. Доктор Мевиль, на велосипеде, проскользнул к нему, неосторожно задевая колеса экипажей. Фьерс не читал письма Торраля, и больной вид доктора изумил его. Мевиль был воскового цвета, его голубые расширенные глаза, казалось, видели перед собой пустоту. Его губы, когда-то алые, словно окровавленные зубами женщин, сделались бледно-розовыми. Его светлые усы выродившегося галла казались жесткими, несмотря на косметику. Фьерс спросил о его здоровье, он пожал плечами, не отвечая. Но рука его нашла руку друга, чтобы поблагодарить пожатием.

— Что с тобой? — спрашивал Фьерс.

— Ничего.

Несколько мгновений они двигались рядом, молча. Внезапно навстречу попалась Элен Лизерон, в своей виктории. Вероятно, она помирилась с Мевилем, потому что губы ее сложились, как для поцелуя. Она не могла долго сердиться ни на кого, и, узнав Фьерса, она со смехом показала ему язык.

— Ты опять взял ее? — спросил Фьерс.

— Нет, — отвечал Мевиль движением головы. Он говорил односложно, как человек, который очень устал.

Вдруг он посмотрел в лицо Фьерса.

— Скажи, это правда, что ты женишься на m-lle Сильва?

В его голосе был оттенок какого-то странного уважения и глубокой грусти. Тронутый Фьерс пожал его руку.

— Да, — сказал он, — и я очень счастлив.

Они были у маленького кирпичного мостика. Виктории поворачивали здесь и начинали обратный путь все время шагом. В них сидели женщины, улыбающиеся, выставлявшие напоказ свои туалеты. Мевиль смотрел на них — потом медленно пожал плечами. Пробормотав «до свидания», он нагнулся, сделал крутой поворот и быстро помчался в обратную сторону, в погоню за женщинами, за какой-нибудь из них, или, быть может, за другой, отсутствующей. Фьерс задумчиво смотрел на затопленные рисовые поля и на заходящее солнце, которое украшало их рубинами.

За мостом он остановил экипаж на пустынной дороге. Несколько деревьев давали жидкую тень. Он любил этот уголок с тех пор, как месяц тому назад он здесь был с Селизеттой, и светящиеся мухи роями толпились вокруг них. Полный этих воспоминаний, он сошел на землю, но здесь его подстерегла неприятность — экипаж четы Ариэтт остановился возле в этот самый момент, и он не мог уклониться от встречи. Фьерс должен был подойти к дверцам экипажа. M-me Ариэтт, как бы по рассеянности, сняла перчатку с руки, чтобы он ее поцеловал.

— Вы возвратились из Гонконга? Какое это было длинное путешествие!

Ариэтт, казалось, был в восторге от встречи со своим «дорогим другом». Он пригласил его на обед в тот же вечер, без всяких церемоний.

— Никак не могу, — отвечал Фьерс решительно. — Я немного нездоров, и завтра еду в санаторий…

— Тем более, вам нужно пообедать сегодня в семейном доме, и провести спокойный, не слишком длинный вечер. Приходите же!

— Вы нам доставите такое удовольствие, — прибавила нежным голосом m-me Ариэтт, не поднимая глаз.

Пришлось принять приглашение.

Это был опасный и беспокойный обед. Тонкие, гибкие пальцы m-me Ариэтт тихонько играли на скатерти, сжимаясь и разжимаясь, как бы для тайных ласк. И Фьерс против воли вспоминал об этих ласках, которыми они обменивались когда-то. Нога под столом коснулась его ноги. Невольно он ответил на пожатие. В его нервы снова прокрался трепет похоти. Его долгое воздержание обращалось против него.

Он испугался и решил ускользнуть. Адвокат сослался на речь, которую ему нужно было перечитать, чтобы оставить жену tete-a-tete с гостем. Фьерс вынул часы и, воскликнув испуганно, что уже позднее время, попросил позволения откланяться, не заметив разочарованного взгляда, которым обменялись супруги.

— Я провожу вас до набережной, — сказал вдруг Ариэтт. — Моя речь подождет.

Улицы белели в лунном свете, ночь была теплой. Они шли, не торопясь. Перед клубом Ариэтт начал приглашать его так настойчиво, что Фьерс согласился зайти.

Игра в покер шла своим чередом. Фьерс должен был сесть четвертым.

Игра была крупной, и Ариэтт постарался еще поднять ее. Фьерс проиграл, игра начала его захватывать. Счастье отвернулось от него. Он продолжал проигрывать, не мог оторваться до зари и вышел усталый, с горечью в сердце. В течение четырех часов с картами в руках он забывал Селизетту. Он возвращался в свою каюту на «Баярде», полный угрызений и беспокойства, им овладевали дурные предчувствия.

Но все-таки он не ожидал того удара, который его постиг.

На столе лежала бумага, большой официальный лист с печатью. Он прочел, пораженный:

«Предписывается:

Мичману Жаку де Фьерсу 20 апреля 19… года в срочном порядке перейти с «Баярда» на «Лавину» сегодня же.

Г-н де Фьерс примет командование над «Лавиной», вооружение которой заканчивается сего числа.

На борту «Баярда» 20 апреля 19… года.

Контр-адмирал д'Орвилье».

Все было в порядке. Не понимая ничего, он побежал к адмиралу.

— Вот вы и командир, — сказал д'Орвилье. — В ваши годы это недурно…

Он замолчал, увидя встревоженное лицо Фьерса.

— Вы видели, надеюсь, m-lle Сильва?

— Нет, она на мысе…

— Вот это хорошо! Мой бедный мальчик, какой сюрприз для вас… На мысе? У вас не будет времени туда съездить. Арсенал привел в порядок вашу «Лавину», и вы отправляетесь туда сегодня вечером.

— Я отправляюсь?..

— На Большое озеро. Вся Камбоджа в огне, замешались также и сиамцы. Депеши получены сегодня ночью. Восстание серьезное и слишком внезапное: тут английские деньги. Я предупреждал, это начало конца…

Он оседлал своего излюбленного конька и предсказывал катастрофы. Жених Селизетты, неподвижный и безмолвный, не слыхал его.

— Адмирал, — сказал он вдруг, — «Баярд» остается в Сайгоне? Вы увидите m-lle Сильва…

Старик прервал его, с нежностью положив обе руки на плечи Фьерса.

— Я ее увижу. Отправляйтесь спокойно, она узнает, она будет ждать…

Увы! Он сомневался не в ее терпений и не в ее верности.


предыдущая глава | Последняя богиня. Цвет цивилизации | cледующая глава