home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XXXIII

Семнадцатое мая 19… Десять часов вечера. Луны нет. Небо черное, тяжелое от дождевых туч.

Один за другим сайгонские миноносцы спускаются молча по реке, выступая в поход против врага, семь миноносцев. Всеобщая мобилизация арсенала, все средства пущены в ход. Речь идет о том, чтобы отчаянным ударом прорвать блокаду города раньше, чем подойдут войска из Гонконга. Четыре миноносца вооружены правильно, на остальных случайный экипаж, набранный кое-как из команд крейсеров и канонерок. Адмирал д'Орвилье дал им в капитаны своих флаг-офицеров.

Ни одного путевого огня, ни одного сигнала, ничего, что можно было бы заметить. Черные миноносцы скользят, как тени в ночной темноте.

Мостик величиной с чайный столик, обнесенный железной решеткой. Фьерс стоит на нем, его руки сжимают влажный металл. Ниже рулевой склонился над компасом. Направо и налево убегают фосфоресцирующие складки воды. Кругом теплый дождь сечет реку и покрывает ее рябью, мокрая ткань одежды прилипает к плечам. Четырнадцать узлов. Берега быстро бегут мимо, ровные и однообразные. Нужно все внимание, чтобы править в этом извилистом фарватере. Но это дело начальника колонны. Фьерс командует № 412-м, пятым в линии. Ему надо только вести свой миноносец по уже проложенной блестящей борозде.

Обязанность пока легкая. Фьерс по временам показывает рулевому жестами: направо — налево — так, и грезит, далеко уносясь мыслями.


Боже мой, все кончается лучше, чем он надеялся. Сейчас он умрет, а катастрофа произошла вчера утром. Два дня и одна ночь страданий, — это немного. Все кончается лучше, чем он надеялся, случай посылает ему быструю и честную смерть. Нелегко было бы умереть без шума и скандала, так, чтобы Селизетта осталась в стороне, чтоб ни одна капля крови не брызнула на ее белое платье. Нет, нелегко: случайности, даже хорошо обставленные, всегда сохраняют запах самоубийства, а самоубийство жениха… Все кончается хорошо. Жить было невозможно, невозможно никак, невозможно, что бы ни случилось…

Странное место казни, этот капитанский мостик! Он слишком мал даже для половины трупа…

Семь миноносцев: нечем покончить и с одним крейсером, а семафор Святого Иакова сигнализирует об эскадре из трех дивизий. Глиняный горшок против чугуна! Тем лучше, впрочем. Главное, умереть, а такое сражение — это вернее, чем выстрел из револьвера в сердце. Все кончается очень хорошо. Как скучно это плавание без огней, нельзя даже закурить папироску — последнюю папиросу осужденного, одевающегося, чтобы идти на казнь…

Старик д'Орвилье ничего не подозревает. В смятении вспыхнувшей войны он даже не видел Сильва. А завтра, когда Фьерс будет мертв, ему ничего не скажут, конечно, пощадят его горе и его иллюзии. Он не узнает никогда. Тем лучше, опять-таки: если б он узнал, это была бы капля горечи на дне сосуда с цикутой. Фьерс любил его, этого старика. Вот кто не был цивилизованным!

О, цивилизация! Какое банкротство!.. Мевиль умер, его похоронили вчера, одна только Элен Лизерон шла за гробом. Торраль убежал и, военный суд заочно приговорил его к смерти. Роше впал в детство: говорят, он жених… Роше — жених… В самом деле, чей же! Ба! Фьерс… Что Фьерс? Он кончает лучше всех, кончает очень хорошо.


«Налево, рулевой, налево»… Здесь фарватер подходит очень близко к берегу. Деревья в дождливую ночь разливают теплые волны аромата. Словно дыхание Сайгона, поцелуй любви, который благоухающий и изнеженный город посылает миноносцам, идущим умирать за него.


Жак-Рауль-Гастон-де Сивадьер, последний граф де Фьерс убит неприятелем. Это вполне прилично. Mademoiselle Сильва может без стыда вспоминать о своем женихе. Mademoiselle Сильва… О, как было бы сладко унести с собой в смерть ощущение ее поцелуя…

Сейчас, покидая свою каюту на «Баярде», Фьерс осторожно разорвал портрет — клочки его здесь, на груди, а пустая рама кажется широко раскрытыми дверями гробницы — запер каюту и бросил ключ за борт. На что он ему теперь? Потом в ночной темноте он пробрался на улицу Моев, чтобы насмотреться на свет в окнах веранды. Веранда эбенового дерева, с занавеской из дикого винограда, и поцелуй в день обручения…


В двух румбах слева огни, мерцающие в темноте, — мыс Святого Иакова. Но река извивается, точно змея, — и цель не так близка, как это кажется…


Умереть, уснуть. Уснуть — и не видеть снов. От Шекспира ушли далеко… Тем хуже, обманчивая надежда на эти сны была единственным, что делало еще жизнь невыносимой. Ах, Истина, голая Истина! Красивое зрелище, нечего сказать. Да прикройся же ты, блудница!


Жить — еще час, два, быть может, но не три. Наверное, не три…


На мысе Святого Иакова много огней. Англичане подвергли обстрелу только батареи. Виллы остались нетронутыми. Впрочем, огонь прекратился на закате солнца.


Завтра она будет плакать, быть может. Сейчас ничего лучшего нельзя и пожелать. Позже она поймет. Она простит, очень она добрая. Боже мой, в конце концов он не так уж виноват. Чья вина, если он был цивилизованным? Вчерашняя измена — ведь это всего один ложный шаг на неровном и скользком пути, который он не сам избрал для себя. Нет, он — ни виновен, ни достоин презрения. С детства ему дали решать роковое уравнение наших дней, из которого определяется икс жизни — уравнение Истины. И он его решил, правильно и мужественно — только и всего. Другие, менее честные и более трусливые, остались в благодетельной лжи. Он из нее ушел, он, который был благородным. Он снизошел до того, чтобы отделять теорию от практики. Он осуществил в жизни формулу психологической лаборатории. Преступленье ли это? Нет, наивность. Но лицемерная жизнь не любит наивных. И вот почему Фьерс умирает.

В сущности, в этом несправедливость большая, чем та, которую нигилисты исправляли своими бомбами…


Мыс совсем близко: огромный, более черный, чем ночное небо, по контрасту с огнями, похожими на серебряные гвозди на черном траурном поле катафалка. Направо, направо! Нужно обогнуть мыс. Да, в его жизни, срезанной под корень, большая несправедливость, чем в судьбе минеров подземных шахт, таких же рабов, как илоты древней Спарты.


Нет, он не может нести ответственности. Он невиновен. И все же — осужден на смерть. Цивилизацией, которая у него украла его долю счастья, долю любви. Да, это так: осмеян, обокраден, потом убит. Хорошо было бы отомстить хоть немного перед концом…


Вот и мыс. Начинается море. Волны шумят вокруг форштевня, брызжет пена. Нет больше леса, нет возбуждающих запахов: морской ветер, свежий и чистый, ударяет в лицо Фьерса, высушивает его влажные виски, проветривает и успокаивает его мысль. Вдали — одна только ночь. На горизонте линия моря сливается с небом. Между тем, становится светлее: дождь перестал, тучи местами прорвались. Видны клочки звездного неба, которые луна озаряет порою беглым лучом.

Это благоприятное время. На освещенной луною воде скорее можно увидеть врага. Увидеть врага, это всегда самое трудное: миноносцы так низко сидят над водой, что их поле зрения ограничено. Девять раз из десяти ночные маневры сводятся к поискам впустую. По счастью, сегодня помогает луна. Теперь все пойдет хорошо.

Быстрый взгляд на мины. На 412-м — две трубки самого большого калибра, 450 миллиметров. Более чем вероятно, что толку от этого будет мало: английские пушки покончат с 412-м раньше, чем он успеет выпустить мину.

Девять линейных броненосцев, сто пятьдесят трехдюймовых орудий, не говоря о пушках Максима. «Король Эдуард», разумеется, тоже там. Фьерс припоминает очень ясно батарею Норденфельда, бал и ужин… Смешно! Нет, от мин толку будет мало. А интересно было бы все-таки взорвать «Короля Эдуарда», прежде чем самим пойти ко дну…

Мины готовы, заряжены, вложены в трубки, готовы к бою. Стоит только дернуть спускной шнур — и огромная стальная акула, пущенная в море, устремится на свою жертву.

Все в порядке. Теперь, пронизывая глазами ночной горизонт, Фьерс ищет, — ищет врага.


Враг! Даже в самом изнеженном мозгу, утонченном наследственностью последовательно сменявших одна другую цивилизаций, это слово, все еще дикое, таинственно вызывает эхо времен варварства и насилия.

Враг! Грубый и резкий звук, в котором заключены живые тени всех человеческих битв — от схватки двух самцов пещерного периода, на которую горделиво и испуганно взирает с вершины дерева самка, — до чудовищных войн Конфедераций и империй, взаимно оспаривающих друг перед другом свои предрассудки и свои вожделения.

Враг! Невидимое странное существо, не такое, как мы, внушающее страх и ненависть. Враг, которого убивают…


Фьерс ищет врага, чтобы убить его и начинает испытывать к нему ненависть. Как будто миазмы первобытной дикости рассеяны кругом, во влажном дыхании этой ночи боя.

Как нанесенный порывом ветра чад, патриотизм ударяет ему в голову. Когда-то сеньоры Фьерсы так же гонялись за англичанами. А британские броненосцы посмели обстреливать земли Франции? Берегитесь, можете обжечься!

Бог мой, как раздражает это бесконечное предисловие… Что же, всю ночь придется играть в прятки?

Каким черным делается море, когда облака закрывают луну!

Когда-то, очень давно — еще в детстве — Жак де Фьерс боялся темноты каким-то тоскливым страхом. В старом отеле было ужасно страшно идти вечером в темную библиотеку, разыскивать огромную книгу с картинками, изображавшими алфавит…

Как же звали его бонну-немку? Имя начиналось на А… Как же?

Что такое, огонь? Где? Пустяки, ничего нет! Все рулевые одинаковы, когда они устанут таращить глаза в темноту, они непременно начинают «видеть» что-нибудь. Как тот классический юнга, который приветствовал первый луч луны на горизонте: «красный огонь справа». Над ним смеялись несколько веков. И сейчас Фьерс ловит себя на том, что смеется даже в эту тоскливую ночь.

Решительно ничего нет. Вот уже три раза миноносцы описывают перед мысом Святого Иакова полукруг, радиус которого все увеличивается. Это уже не прятки, а жмурки. Луна положительно выводит из себя. Каждые пять минут маленькая дорожка лучей торопливо пробегает по морю и сейчас же становится вдвое темнее. Нет англичан. Что за черт! Они, должно быть, удалились от берега после заката солнца. Придется выслеживать их в открытом море, а там, в бесконечном пространстве, поиски легко могут быть напрасными. О, нет! Они не смеют исчезнуть. Неужели Смерть, Смерть-освободительница вздумает кокетничать и ускользнет от него? Придется начинать завтра снова жизнь, снова испытывать всю ее горечь и вдобавок еще позор этого смешного, неудавшегося сражения? О нет, нет, нет!

Миноносцы, выстроившись теперь фронтом на большем расстоянии друг от друга, шарят по морю, как гигантские грабли, которыми еще можно захватить врага, если он не убежал чересчур далеко в темноте. Фьерс, томимый желанием, напрягает глаза, вне себя от гнева. Трусы, боятся боя!

Он нагнулся вперед, вытянул шею, стискивает руками перила и кусает губы. Соленый ветер бьет ему в лицо, навевая странные, горделивые галлюцинации. Это самое — Цивилизацию — преследует он, в полете своего дрожащего миноносца, да ее, эту убийственную Цивилизацию, которая вот уже двадцать шесть лет раздавливает его фибр за фибром, нерв за нервом, своею неумолимой системой зубчатых колес — и сейчас покончит с ним ударом гранаты. Пусть так! Но берегись последних конвульсий побежденного. Эти броненосцы там, перед его миной — вот, вот кому нужно отомстить. За их стенами — квинтэссенция Цивилизации, достойная динамита. Берегись! Берегись последнего удара копытом, которым бедное человеческое животное, издыхая, разрушит сейчас твой механизм…

И, как бледная богиня, покровительница жаждущих мести, — Луна, разорвав скрывавшие ее облака, внезапно заливает серебряным блеском все море. И Фьерс испускает крик дикой радости: вот! Вот! Среди блистающих волн вырастают черные, как ночь, броненосцы.


XXXII | Последняя богиня. Цвет цивилизации | XXXIV