home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Я родилась в маленьком городке, где были только дома и дороги. Круглый год в воздухе кружилась серая пыль, и все, с чем ассоциируется у меня часть детских и юношеских воспоминаний, — только серые одноэтажные дома и обрубленные перекрестки улиц вдоль не вымощенных асфальтом мостовых… Я очень плохо помню родной город, не ощущаю к нему ни нежности, ни теплоты. Разве что пустоту (что еще можно испытывать к кучке одинаковых, уродливых строений), да и это постепенно стирается в памяти — никому не нужная часть прошлого, в которую я никогда не собиралась вернуться. Очень редко (чаще в снах) я видела отрезок сельской дороги, по которой куда-то бреду, и, просыпаясь, с трудом вспоминала, что так приходил (вернее, уходил от меня) этот самый родной город, где круглый год в любую погоду в воздухе кружилась серая пыль… В школе я изучала, что место, где я появилась на свет, не село и не город, а поселок городского типа с населением около 150 тысяч, филиалом педагогического института и четырьмя металлургическими заводами, ради которых, собственно, и возник городок. Достопримечательности дополняли так же несколько заплеванных кинотеатров и один Дворец культуры (сельский клуб). Мать родила меня в восемнадцать лет в законном браке. В то время она была студенткой экономического факультета университета и жила в городе, в общежитии, а мой отец — увы, это совсем не романтично — был таксистом сорока трех лет, да вдобавок еще женатым (не на моей матери). Следует естественный вопрос: откуда тут мог взяться законный брак? Но все было очень просто. Когда дражайший папашка понял, что мать не вешает ему лапшу на уши, а действительно ждет ребенка, он развелся со своей женой и женился на матери. Она бросила университет и, беременная, вернулась обратно в пэгэтэ с новоиспеченным мужем, чего до конца, собственно, ни ему, ни мне так и не сумела простить. Разумеется, я была виновата в том, что она вместо учебы развлекалась и по глупости залетела от сорокалетнего женатого козла! Впрочем, моя мать не вдавалась в тонкости, и я навсегда осталась у нее виноватой. Но сорокалетний соблазнитель женился и даже согласился на переезд! Вот какой благородный попался папашка! По словам матери, он тоже особо не радовался моему появлению на свет божий. А вот родители матери очень радовались по поводу того, что я родилась в законном браке. Их это устраивало больше, чем учеба незадачливой дочери в университете — за которую нужно было платить.

Я была отвратительным созданием, вечно орала противным голосом (может, потому, что, по словам бабушки, мать сразу же отказалась меня кормить?), я невзлюбила «благородного папашку» и, когда он пытался взять меня на руки, брыкалась и ревела, а позже, когда у меня прорезались зубы, я больно цапнула его за мясистый нос. Позже выяснилось, что злоба моя была полностью оправданной. Когда мне исполнилось полтора года, он бросил мать, уехал в город, вернулся к прежней жене, расписался с ней вторично, и вместе они укатили в Канаду, где оказались какие-то родственники супруги. Больше я никогда об отце не слышала. Я даже не видела его фотографии. И мы никогда не встречались с ним в моей сознательной жизни. Мать всегда говорила о нем плохо, но скорей всего только из мести. Моя мать обладала довольно злопамятным, коварным характером с невероятной долей актерского мастерства. Оставшись со мной на руках, она закончила курсы бухгалтеров и вышла замуж за своего однокурсника.

И вот тут произошло самое интересное событие нашей семейной истории, потому как выяснилось, что на самом деле я не первая ее дочь, а вторая! Первую дочь она родила в пятнадцать лет неизвестно от кого и втайне отправила в детдом. Мой биологический отец (я не случайно употребила это выражение, оно слишком точно определяет суть вещей) ничего не знал о первом ребенке. Мне неизвестно, пробудилась ли в ней совесть или уж больно хороший попался однокурсник, но мать обошла все инстанции, заплатив кому сколько надо, заявилась в детдом, устроила скандал (чуть не набила морду начальнику) и отобрала ребенка обратно. Так в моей жизни появилась Юля — моя старшая сестра. Второй муж матери усыновил нас и записал на свою фамилию. Мать прожила с ним всего пять лет, а потом изменила ему с его же другом. Сразу же после развода появился дядя Толя, поселившийся в нашей квартире. Если отца я не видела ни разу, отчима помню смутно (он нас не навещал), то дядю Толю запомнила хорошо, наверное, лучше всех, потому что мы с Юлей его обожали и мечтали втайне, чтобы он женился на матери и стал нашим папой. Дядя Толя кормил нас конфетами, покупал игрушки, водил в кино, но не женился на маме. Их гражданская семья продержалась около двух лет. Потом дядя Толя женился на смазливой двадцатилетней девчонке и оставил маму — женщину за тридцать с двумя детьми. И мама осталась одна.

Подозреваю, что она безумно ненавидела второго мужа, в полном смысле слова оставившего ее с двумя детьми (ведь Юля появилась именно при нем). Если б не его добрая воля, у матери был бы только один ребенок. В период так называемого простоя мать работала сначала бухгалтером в какой-то конторе, потом — в следующей организации, а потом устроилась главным экономистом на завод (подозреваю, что занять без высшего образования такую должность ей помог какой-то высокопоставленный любовник), где и работает до сих пор. И вот когда мне исполнилось тринадцать лет, а Юле — шестнадцать, мать официально вышла замуж за Сергея Леонидовича. Сергей Леонидович был старше матери на пятнадцать лет и работал главным инженером на том же заводе. Он стал последним мужем матери. Они живут до сих пор.

Сергей Леонидович был с нами холодно вежлив и делал дорогие подарки. Помню, как на Юлино восемнадцатилетние он подарил ей серебряный гарнитур (ожерелье, серьги, браслет и кольцо), набор тайваньской косметики и духи «Фиджи». Меня он задаривал также роскошно, но я оставалась совершенно равнодушной к его подаркам и не визжала так, как Юлька, на всю улицу. Ничего особенного из них мне не запомнилось. Может, потому, что запоминаются только те подарки, которые дарят тебе в знак любви, хорошего отношения, а не для того, чтобы от тебя откупиться. Я не видела в его глазах ни внимания, ни интереса, ни какой-то (пусть самой маленькой) приязни. Я действовала ему на нервы и оставалась чужой. Мы существовали в одной квартире, как соседи по коммуналке. Он просто меня не замечал. Мать, счастливая, что наконец-то получила законного мужа, нас с Юлей тоже не замечала, и таким образом тихо, мирно мы делили жилплощадь, как абсолютно чужие люди. И тогда самым близким и любимым человеком стала для меня Юля. Юля, которая была полной противоположностью матери.

Поэтому огромной неожиданностью для нашей так называемой семьи стало то, что Юля вышла замуж. Сразу, как только закончила школу. В восемнадцать лет. На дискотеке она познакомилась с курсантом военного училища из города, будущим офицером, который после окончания собирался остаться в училище на преподавательской работе. Он заканчивал вуз, ему было двадцать пять лет. В нашем пэгэтэ он гостил у бабушки. Его звали Павел, и он не нравился мне до такой степени, что, когда приходил к нам, меня мучило страшное желание заехать ему чем-то тяжелым по морде и выставить вон. Кроме того, я безумно ревновала Юлю. Но Юля очень хотела уехать в город — любой ценой. Она вышла замуж и уехала. У него была двухкомнатная отдельная квартира в новом доме, которая и являлась для Юли главной целью… Однажды моя сестра (еще до замужества) высказала мне потрясающее определение любви. Любовь — это фасон перед окружающими и сексуальное наслаждение, а также возможность переложить собственные заботы-проблемы на чужие плечи (на плечи того, кто станет их нести), то есть сконцентрированный эгоизм. Я пользовалась этим принципом на протяжении всей жизни и отступила только два раза. В день, когда арестовали Андрея, и в день, когда его приговорили к смертной казни… А свою жизнь Юля еще в восемнадцать лет полностью подчинила этому правилу. Она вышла замуж и уехала, нас осталось трое. И я стала совсем лишней. Чужой.

Но однажды вечером раздался междугородний телефонный звонок. Мать взяла трубку.

— Юля? Ты? Как дела? Что случилось? Что?!

Последнее слово заглушило телевизор, и словно по команде мы с ее мужем обернулись к телефону. Закончив разговор, мать сказала:

— Юля разводится с мужем. Суд через неделю. Она сошла с ума. Мне надо завтра же ехать. Ничего не объяснила, только буркнула, что он ушел красиво — оставил ей квартиру. Кажется, она изменила ему с его другом. Какой кошмар!

Дальше начались хлопоты, сборы, тысячи предположений, советов… Но Юля не страдала тяжелой наследственностью. Юле просто надоел муж, и таким способом она решила его выгнать. Она переспала с его другом, и муж ушел. А Юля получила и квартиру, и свободу.

На следующий день после возвращения матери из города мне был устроен допрос в семейной обстановке. Проводил его Сергей Леонидович, восседавший на кухне за столом.

— Что ты собираешься делать после школы?

Я ничего не собиралась делать, поэтому промолчала.

— Почему бы тебе не уехать к Юле? И не поступить в какой-нибудь институт? Там большой выбор институтов и есть где жить. Что скажешь?

Что я могла сказать?

Быстро прошла весна. Наступило лето. Я стояла на перроне в окружении матери, Сергея Леонидовича, нескольких школьных друзей и чувствовала себя удивительно одинокой. Настроению не способствовала также пригородная станция — вернее, ее унылый пейзаж. Собственная фигура казалась мне вырезанной из какого-то снимка, и почему-то настойчиво думалось о том, что на самом деле я никому не нужна. Через несколько минут я уеду, и все, стоящие на перроне, вряд ли вспомнят когда-то мое лицо. Да, конечно, сейчас на их лицах застыло трогательное выражение фальшивой печали, вызванное якобы отъездом близкого человека. Со стороны все выглядело так, как и положено. Только не было в этом даже мельчайшей частички искренности. Я уеду от людей, которым никогда не была нужна. Хоть моя мать и пытается выдавить слезу краешком глаза, но я же прекрасно вижу, с каким напряженным трудом это удается ей сделать! Ладно, пусть хотя бы пытается, зато на лице ее мужа — только замаскированное облегчение от того, что скоро из его жизни навсегда исчезнет одна из самых неприятных проблем — я и ничто больше не нарушит привычный, удобный уклад жизни. На лицах друзей вообще ничего нет, и мне непонятно, зачем они пришли. Чтобы отмучиться один раз — и до конца?

И когда, поцеловав всех с плохо скрытым равнодушным облегчением и получив в ответ точно такие же поцелуи, я вошла в вагон и увидела их лица по ту сторону поездного окна, в душе моей не было никаких чувств, так же как ничего не отражалось на их лицах. А через минуту тронулся поезд, и у меня больше не было времени думать о том, что так легко и просто оставляю я за своими плечами навсегда.

Прежде я никогда не была в городе (я вообще не была нигде, кроме пэгэтэ). Огромный город напомнил мне застывшего в неловкой позе гиганта и испугал своей неуклюжей массивностью. Меня совершенно подавляли двадцатичетырехэтажные громады-дома. Дома, только дома — по обеим сторонам железной дороги, и ни одного деревца. Неужели теперь всю свою жизнь мне придется провести среди этих безликих коробок? Словно здесь нет ничего, кроме них.

Я приехала в восемь вечера. Юля радостно прыгала на перроне, и у меня потеплело на душе. Она действительно искренне радовалась моему приезду. Сестра очень похорошела и выглядела просто отлично. Я же путешествовала целые сутки и безумно устала. Мы несли мои чемоданы (их было всего два) и весело болтали.

— Сейчас на троллейбус, — сказала Юля, — я живу в самом центре. Впрочем, ты сама все увидишь.

Вечерний город был залит ослепительными огнями. Я почти не ориентировалась в шумной людской толпе.

— Сегодня я всех разогнала, чтобы мы могли побыть вдвоем.

— Кого всех?

— Моих друзей. С ними тебе еще предстоит познакомиться.

У меня слипались глаза, я была слишком измотана (я никогда прежде не ездила на поезде так долго), что, ничего не замечая, вошла в квартиру, прилегла в первой комнате на диван и так, в одежде, заснула.

Следующим утром я никак не могла вспомнить, где нахожусь и почему сплю на чужом диване в одежде, а когда вспомнила, то обозвала себя идиоткой и пошла искать Юлю. Она готовила на кухне завтрак.

Юдина квартира состояла из двух комнат с разными входами, кухни и крохотной ванной. Комната, которую отвела мне Юля, оказалась небольшой, но очень светлой, и я почувствовала себя так, словно всегда жила в ней. Несколько позже мы гуляли, Юля показывала мне город, и я пыталась приспособиться к его бешеному ритму.

Вечером я познакомилась с друзьями Юли. Их было четверо — женщина и трое мужчин. Женщина оказалась поэтессой и очень много курила. Ее муж работал шофером в строительном управлении, и оба представляли довольно экзотическую пару. Юля сомневалась, что они проживут вместе долго. Остальные двое мужчин были персональными поклонниками Юли. Один работал переводчиком в Интуристе, а второй — преподавателем в каком-то институте. Юля предпочитала преподавателя.

Этот разговор моя сестра завела специально (как я поняла позже, именно ради этого разговора она собрала их всех).

— Что у вас там насчет приема? — спросила она.

— Как всегда — берут всех, кто подходит к нашему институту ближе, чем на сто метров.

— Моя сестра вообще-то приехала поступать. Ей все равно куда. Можно ее к вам протолкнуть?

— Да ради бога! Только пусть учтет: в наш институт поступают только разочарованные в жизни пофигисты.

— Это ей как раз подойдет.

— Тогда пусть завтра приходит.

— Как насчет экзаменов?

— Юлечка, для тебя все, что угодно! У тебя тройки в аттестате есть? — обратился ко мне преподаватель.

— Нет. Пять четверок, остальные пятерки.

— Это хорошо. Тогда оформим тебя без экзаменов. Сделаем вид, что ты прошла собеседование. Тебе повезло: в этом году я в приемной комиссии, так что ясам его и проведу.

— А о чем вы будете меня спрашивать?

— О погоде.

— Володенька, ты золото, милый, — сказала Юля, — можешь остаться сегодня на ночь.

«Интурист» обиделся, а Володенька расцвел. Засыпая (после этого вечер очень быстро закончился, потому что Юлька выставила всех вон), я вспомнила, что даже не спросила, как называется тот институт, в который я уже фактически была зачислена.

— Ну что? Надеюсь, твоя душенька довольна? — сказала за завтраком Юля. — И не смей говорить мне нет!

— Да, я довольна. Спасибо. Только скажи мне, пожалуйста, как называется этот институт.

Юля поморщилась:

— Ну… э… понятия не имею! Спросишь у Володи сама.

— Да неудобно как-то!

— Тогда на вывеске название прочитаешь!

Я не успела прочитать. Володя стоял возле входа и, увидев меня, приветливо помахал рукой.

Мы вошли в здание и поднялись на третий этаж. Зашли в приемную комиссию. Дальше все произошло очень быстро. Кто-то спросил:

— Зачем такая красивая девушка хочет в наш институт?

— Замуж выйти. У нас мальчиков много, — ответил за меня Володя.

Я страшно рассердилась, но вынуждена была сдержаться. Наконец все было оформлено, мои документы приняли, и какая-то пожилая женщина в очках сказала, нервно пожимая мне руку:

— Поздравляю с поступлением в наш институт.

Володя проводил меня к выходу.

— А можно я кое-что спрошу? — сказала я.

— Да, конечно, спрашивай.

— Только… вы не рассердитесь?

— Нет, говори.

— А как этот институт называется?

Володя заржал так, что на всех окнах затряслись стекла, а проходящие мимо нас люди нервно припустили рысцой. Немного успокоившись, он вытер выступившие от смеха слезы и сказал:

— Ну насмешила! До конца своих дней запомню!

Государственный технологический электромеханический институт. ГТЭИ сокращенно. Поняла?

И повторил по слогам:

— Го-су-дар-ствен-ный тех-но-ло-ги-че-ский эле-ктро-ме-ха-ни-че-ский институт…

Я открыла тяжелую входную дверь и вышла на улицу. Мне в лицо ударил пряный запах лета.

Прошло два месяца. Я врала по телефону матери и ее мужу о том, как сдаю вступительные экзамены (какие именно — предварительно узнав у Володи). Я не воспринимала всерьез то, что происходило со мной. Жизнь словно проходила мимо, как река, а я, сидя на берегу, наблюдала за ее течением. Долгими часами я бродила по чужим улицам незнакомого города и старалась подавить в себе пустоту. Словно бы я что-то предчувствовала… Что-то очень тяжелое, ожидающее меня впереди… Но я была обыкновенным человеком и не умела предвидеть. Мне было одиноко и страшно. Так, будто я потерялась и все никак не могу найтись.

Списки о зачислении в институт были вывешены 1 августа. Я отправилась их смотреть. Долго искала свою фамилию среди незнакомых 449 фамилий. Все мои мечты разбились о маленькую реальность в виде серой машинописной строчки… Осталась только пустота — и больше ничего.

Мои глаза застряли жалобными пятнами на собственной фамилии. Затем я перечитала заголовок: «Согласно приказу от такого-то числа зачислены в Государственной технологический электромеханический институт…» 


Глава 2 | Без суда и следствия | Глава 4