home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Андрей поступил в художественное училище летом. Наверное, следовало бы больше рассказать об этом огромном периоде, но, если честно, я не люблю вспоминать поступки или события, не играющие никакой особенной роли.

Мы стали встречаться. Вскоре я не могла представить себе ни одного дня без посещения этого подвала. Я часто оставалась у него ночевать и вскоре свыклась с новой ролью необходимого существа, без которого не желали и не могли обходиться. Я стала уговаривать Андрея решиться — ведь в будущем следовало хоть что-то делать, нельзя же всегда жить так! Но вся беда Андрея заключалась именно в том, что он принимал перемены только в одном случае — если специально для него их совершал кто-то другой. Кто-то должен был стараться ради него. Сам для себя (или для меня) он был не способен ударить пальцем о палец.

Он намеренно не хотел что-нибудь делать. Андрей прекрасно понимал, что на свете существуют не только подвалы, но и роскошные особняки. Но он считал, что шикарную жизнь в одном из особняков кто-то должен ему предоставить. А может, он прекрасно знал, что я всегда была намного энергичней и деятельнее его. И (что греха таить) меня даже притягивала его слабость. Он казался мне беззащитным, как ребенок, и порой я ловила себя на мысли, что в этом жестоком и тяжелом мире он без меня совсем пропадет. Конечно, Андрей был и приспособлен, и честолюбив, но все качества проявлял только за мой счет. Это я была способна отдать все свои с трудом заработанные деньги первому встречному нищему на улице! Андрей скорее умер бы, чем поступил так. Деньги означали для него комфорт и уютное существование, и он безумно злился оттого, что зарабатывать деньги я не могла. Я училась в институте, и у меня не оставалось времени для работы. А он постоянно в этом меня упрекал.

В первый месяц нашего совместного существования я впала в бешеное отчаяние, которое угрожало рассорить нас навсегда. Меня убивал его образ жизни. Когда я встречалась с кем-то из его приятелей, про которого знала, что это самая опустившая сволочь без чести и совести, которой совершенно нельзя верить, то специально, чтобы меня разозлить, Андрей принимался выступать, что это самый честный, хороший и порядочный человек на свете! Таких приятелей у него были сотни. Я с трудом выживала в этом кошмаре.

Но однажды я посмотрела на ситуацию с другой точки зрения. И пришла к выводу, что недостатки могут быть и гораздо большими. И лучше Андрей со всеми его недостатками, чем жизнь без него. Потом я научилась не воспринимать Андрея всерьез. То есть на словах соглашаться с ним, а делать все по-своему. Это оказалось очень удобно.

С самого начала наших отношений Андрей стал показывать мне все свои работы. Даже обычная мазня (если б я тряпкой размазала краски по холсту) выглядела бы более художественно. Не разбираясь в искусстве, я все-таки поняла, что в случае Андрея не только о таланте, даже о каких-то способностях говорить очень сложно! Но ему было все равно, талантлив он или бездарен. Скорей ему нравилось то, что он бездарен — таланту нужно много работать, а работать Андрей не любил.

Картины Андрея с первого взгляда поражали слащавой нелепостью, хотя выглядели очень красиво. Я терпеть не могла слащаво-сентиментальный тип этих каминных украшений. Типичные картинки для спален старых дев, где ни один лепесток цветка, ни один стебелек или облачко не смели омрачить устоявшуюся убогую атмосферу. Стараясь потрафить мещанским вкусам, Андрей специально рисовал свои «картины»… с открыток (потому что открытки лучше покупаются!).

Я старалась избегать неприятной темы критики его творчества. Но притворяться я не умела. Он знал, что я думаю о его работах, и это его бесило. Часто в спорах он орал:

— Да кто ты такая! Тупая провинциалка, приехавшая из деревни! Тоже мне, художественный критик! Какая разница, что это не Ван Гог! Но Ван Гог при жизни продал только одну картину и закончил в сумасшедшем доме! А я продам все и стану очень богат!

Закончив орать, он выскакивал из дома, хлопнув дверью (на шум прибегала Юля и тоже орала: «Да выгони к черту этого психа!»), и шел к тем, кто его понимал (а значит, подальше от меня). Но потом он всегда возвращался. А когда он ко мне возвращался, у него начиналась депрессия. И я ухаживала за ним, словно за маленьким ребенком, терпеливо ожидая, когда он придет в себя.

Он был мне благодарен, и, кажется, в такие моменты ему было все равно, верю я в него или не верю. Он не понимал того, что я верю в него хотя бы потому, что безумно люблю. И мне хотелось, чтобы, начав работать, он подал хоть какие-то надежды!

Но Андрей не любил работать и предпочитал малевать плохие картины, не вкладывая в них никакого труда.

Долго наблюдая нелепость нашей семейной жизни (которая была похожа черт-те на что, только не на семейную жизнь), Юля подсказала мне выход. И за реализацию этого выхода я принялась со всей своей энергией, грызла Андрея до тех пор, пока он не сдался. А когда он сдался, то клятвенно пообещал сделать все, что я хочу. Юля уговорила своего шефа перевести крупную сумму денег в художественное училище и зачислить туда Андрея.

Каким образом он должен был попасть в училище, даже не сдавая экзамены, ему было абсолютно все равно. Пытаясь найти в своей душе некое подобие внешнего благородства (тяжело во всем быть обязанным женщине, тяжело даже для таких, как Андрей), он предпочитал ничего «не знать».

Все должно было быть хорошо. Но я почему-то жутко нервничала. Не знаю, сколько прошло времени, когда из дверей показалась фигура Андрея. Мы с Толиком вылетели из подворотни и бросились к нему.

— Ну что?

Лицо Андрея, как всегда, ничего не выражало.

— Кажется, поступил, — бросил он совершенно небрежным тоном.

— Кажется или точно?

— Какое имеет значение?

— Ты списки смотрел?!

В гневе я сама бегу внутрь, поднимаюсь на второй этаж, где на дверях возле деканата должны висеть списки, просматриваю и наконец нахожу: «А. Каюнов». Андрей понял уже тогда, что это поступление (такое нужное мне и такое не нужное ему) ничего не изменит в его жизни. Наоборот, станет еще одной из множества жизненных преград на его пути. На художников не учат. Не каждый, умеющий рисовать, может считаться художником…

— Ветер воет так, словно бог проклинает землю.

В подвале тепло, мои слова растворяются в жарком воздухе под потолком. Я лежу на кровати, накрытая двумя одеялами, с наслаждением вытянув ноги. На мне, кроме этих двух одеял, ничего нет. Но не холодно ни капельки, напротив, я чувствую что-то напоминающее жар (изнутри), мне так спокойно лежать, ни одну из этих секунд я не поменяю ни на что. Идет февраль — очередной месяц нашей любви. Древние часы с треснувшим циферблатом и гантелью вместо гири, бьют четыре часа ночи.

Андрей в старых джинсах сидит на полу возле печки и смотрит на огонь. Изредка он открывает дверцу, и яркая вспышка, с бешеной какой-то радостью вырвавшаяся на волю, освещает янтарным блеском его черные волосы и голую спину. Медленно и флегматично он произносит:

— Зачем ему проклинать? Все и так, без него уже проклято.

— Неправда!

— Тебе не холодно?

Я отрицательно качаю головой. Мне нужно говорить с ним, чтобы чувствовать его присутствие рядом, вырывая из железных тисков других измерений, необходимо говорить обо всем — об этой ночи, о печке, зиме, стульях, кровати, столе, наконец, о его настроении, о моей любви.

Но Андрей словно зависает в липком эфемерном пространстве, может быть, сегодня его уже не вырвать оттуда, может быть, его лучше не трогать, чтобы не нарушать священного бездействия души, но с каждым месяцем я люблю его даже сильней, чем прежде.

— Здесь так натоплено, будто нет никакой зимы.

В ответ — молчание, прерываемое лишь треском неизвестно откуда взявшихся дров.

— Ты либо молчишь, либо философствуешь, это невыносимо! Да скажи же хоть что-то наконец!

— Что тебе сказать?

— Откуда я знаю? Хотя бы что видишь там, в огне!

— Саламандру!

— Больной!

— Неправда. Я здоров и логичен, как танка Лао-Цзы.

— Немедленно прекрати, слышишь?

— Ладно, не буду. Лао-Цзы, кстати, не писал танка. И вообще каждый человек — паршивый мерзавец. По-своему, конечно.

— И я?

— И ты. Чем ты лучше всех? Мы все единое целое!

— Но я не хочу быть единым целым!

— Ты уже есть.

Теплая волна настоящего счастья (никак не связанная со смыслом его слов) обволакивает его туманом.

— Да что ты нашел там, в этом огне!

Андрей встает, подходит ко мне и садится на край кровати. Я обнимаю его за шею. В полумраке, нарушаемом только отблесками буржуйки, я целую резкие черты его лица.

— Я очень-очень тебя люблю, — говорит Андрей впервые со дня нашего знакомства.

Переселиться в общежитие «художки» из подвала Андрей решительно отказался. Одним осенним вечером после очередного скандала я вернулась домой, опечаленная до крайности, уставшая и с какой-то особенной пустотой в душе. Юлька внимательно в меня вглядывалась, потом решительно усадила на стул и сказали не терпящим возражений тоном:

— Рассказывай!

— О чем? — удивилась я.

— Обо всем. Об этих походах в подвал.

— Откуда знаешь?

— Тебя там видели. Кто — говорить не хочу. Так что давай выкладывай все про своего высокохудожественного друга, который благодаря деньгам моей фирмы поступил в художественное училище.

Я устала, я запуталась в собственной жизни, заревела и рассказала все. Юля слушала меня очень внимательно. Когда я закончила, она сказала:

— Что ж… Приведи своего гения, мы на него посмотрим. В конце концов, если он мне понравится, пусть переселяется сюда, в твою комнату.

— Юля, но…

— Что но?

— Мы не женаты.

— Девочка, Ты совсем дура. Не женаты — и слава богу! Я разве об этом веду речь? Ты его любишь, он тебя тоже, вот и живите с ним на здоровье, квартира ведь имеется. Не валяй дурака, а то его потеряешь.

— Ну, допустим, не потеряю, но что скажут родители?

— Это их дело?

— Боже мой, Юля, если б не ты… Я не знаю, что бы я делала. Ты мое божье благословение!

— Не дели шкуру неубитого медведя! Я же сказала: если он мне понравится.

Окрыленная, в тот же вечер я потащила Андрея к себе. Юльке он понравился, впрочем, исключительно внешне. Скорей всего вначале она не понимала его так же, как я. Впрочем, не поняла и потом, только никогда не показывала вида.

Андрей переселился в мою комнату, оставив мастерскую в подвале, где постоянно продолжал работать. Он отказался от этой мастерской через много лет, после того, как стал владельцем галереи на Красногвардейской. Я перешла на третий курс, Андрей завершал последний год учебы в училище.

Поженились мы осенью, 3 сентября, в воскресенье. Был чудесный теплый день, по-летнему ясный. Мы оба знали, что когда-нибудь все равно поженимся. Поэтому просто решили, ничего не оговаривая заранее. Свадьбы не было. Белое платье (короткое, вечернее, совершенно не свадебное)) я купила в комиссионке. Свидетельницей была Юля, свидетель — Толик. В Юлькиной квартире накрыли стол, пришли друзья Андрея и Юлькины приятели. У меня друзей не было.

Мы подали заявление летом, в июле, а в августе (как раз на каникулы, совпадающие у Андрея и у меня) поехали ко мне домой. Я заранее написала письмо, где сообщила, что собираюсь замуж и приеду с моим избранником (это глупое слово «избранник» подсказала Юлька, чтобы получилось более официально и смешно). Мать с Сергеем Леонидовичем — встретила нас довольно прохладно. Андрея они не одобрили, как не одобрили ни меня, ни Юлю, как не одобряли вообще все, что противоречило их образу жизни. Прищурившись и глубокомысленно склонив голову набок, Сергей Леонидович все интересовался, на что мы собираемся жить, и проповедовал заумный трактат о том, что все художники — пьяницы, бездельники и нищие. Мать вторила ему и через каждые десять минут сообщала, что помогать средствами они нам не намерены. И выражала горячее разочарование во мне — в своих родительских мечтах она видела, как я выхожу замуж за более степенного взрослого человека, приживаю троих толстых детей и сама становлюсь толстой и противной. Бездомный художник без прописки — такой вариант не мог привидеться ей даже в самом кошмарном сне. Мы пробыли там три дня. Все это не вызвало в моей душе ничего, кроме пустоты и отрешенности. Все показалось чужим, прежние друзья и одноклассники — пошлыми и примитивными, родительские знакомые — пустыми и отставшими от жизни. Через три дня мы распрощались очень холодно, словно с чужими, посторонними людьми, и вернулись обратно. Я сказала, что заявление в загс мы уже подали, но ни мать, ни Сергей Леонидович не высказали желания присутствовать на свадьбе, они даже не произнесли поздравительных слов. Так мы и расстались, не зная, встретимся ли еще когда-нибудь. Юля не удивилась ни капли, услышав подробности о поездке — со дня своего отъезда она ни разу не была у родителей.

А через неделю мы поехали к родителям Андрея. Наверное, следует рассказать о них хотя бы несколько слов. Родители Андрея жили в поселке городского типа, где мать заведовала магазином, а отец был инженером на местном заводе — вроде со всех сторон приличная семья. Поселок Андрея был славен тем, что поставлял рабочую силу на один из расположенных поблизости крупных заводов. В семье — трое детей. Два сына — Андрей и его старший брат Виталий — и младшая дочь Оксана. Виталий был женат на местной жительнице и имел трехлетнюю дочь. Он работал на заводе, там же, где и отец. Оксана училась в школе. Виталий всегда был гордостью и надеждой семьи, Андрей считался уродом (см. пословицу: в семье не без урода). После того как он забрал документы из института и занялся черт-те чем, семья прервала с ним все отношения. Андрей ни за что не хотел ехать к ним, но я уговорила его только на один день. Мы решили приехать утром, а вечером уехать обратно.


Нас ожидал еще более холодный и уже откровенно враждебный прием. Я им не понравилась так, как может не понравиться невеста нелюбимого сына. Меня сразу же охарактеризовали «беспутной шлюхой», с которой связался Андрей, «впрочем, они друг друга стоят». Андрей этого вынести не мог. Устроил скандал. Семейка набросилась на него, обвиняя во всех смертных грехах. Местная клушка, жена Виталия, смотрела на меня с откровенным ужасом (ей не понравились длина моей юбки, ярко-красные губы и обесцвеченные волосы). Андрею ставили в пример старшего брата — человека, который пошел в жизни правильным путем, добился всего и преуспел, не занимаясь ерундой, не бродяжничая и не связываясь со всякими дрянями. Двумя живыми существами, не проявившими ко мне враждебности, стали трехлетняя племянница Андрея, доверчиво усевшаяся у меня на коленях, и беременная полосатая кошка, которая долго терлась о мои ноги, а потом залезла под шкаф с довольным мурлыканьем. Вскоре склока переросла в открытый скандал, и нас выгнали вон из дома в самом прямом смысле. Собрание постановило, что Андрей может жениться на ком угодно, хоть на этом «черте крашеном», им плевать, потому как он им больше не сын. За «черта крашеного» я очень обиделась. Но вида не показала, потому что Андрей и так натерпелся достаточно. До вечерней электрички мы гуляли по поселку, ели помидоры, стянутые с бесхозного поля, а потом вернулись в город.

Однажды скучным субботним вечером (когда нечего было делать и некуда было идти) раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Это был Толик.

— Таня, на Пушкинской в арт-галерее висит картина Андрея.

— Ты что? Серьезно?

— Ну да. Вчера вечером мимо проходил и увидел. Андрей дома?

— Его нет, но я скажу ему обязательно…

— В общем, идите смотреть.

Через полчаса вернулся Андрей, и я рассказала ему о звонке Толика. Он просиял.

— Да, они действительно взяли у меня несколько работ, хотя не думал, что выставят. Я поэтому тебе и не говорил, боялся сглазить. Но если выставили, значит, надеются продать?

Мы побежали на Пушкинскую. Картина висела на видном, хорошо освещенном месте. Краски были тусклые, сюжет, смысл — чушь собачья, но цена стояла баснословная. Эта крошечная удача стала первой ступенью восхождения Андрея наверх.

Андрей оказался не подготовлен к собственному успеху. Я видела, как все сильней и сильней он меняется у меня на глазах. Постепенно (словно чьей-то рукой) стали стираться энергия и живость, искры живого огня, горевшие раньше в глазах. Я не могла объяснить этой перемены. Словно из него вынули какой-то стержень, к которому была прикреплена вся его жизнь. Почему? Видя, как гаснет его интерес к жизни, я билась над неразрешимыми вопросами, мучилась еще больше, страдала и совершенно ничего не могла сделать. Я готова была на что угодно, лишь бы вернуть ему силы, но я не знала, как это сделать. Тем не менее его картины продавались одна за другой, лишенные хотя бы проблеска таланта и искусства. Чудовищные, безвкусные, аляповатые, бездарные, нелепые — их раскупали картинные галереи, частные лица, вывозили за границу, а один крупный журнал посвятил целый разворот исследованию о работах Андрея. И чем больший успех сопутствовал ему, в тем большую пропасть тоски и отчаяния скатывался мой муж.

Постепенно он привык считаться одним из самых известных, престижных молодых художников. Он не пил, не притрагивался к наркотикам и даже не изменял мне, но его депрессия была одной из самых жестоких. Денежный поток хлынул в мои руки. Андрей никогда не считал, сколько зарабатывает в точности, ему было все равно, он не обращал на это внимания и постоянно забывал потребовать денег там, где ему обещали заплатить, но не выполнили обещания. Я занималась его финансовыми делами, и я выбивала деньги, а тем временем депрессия медленно сжигала его душу (а может, душа бывает только у талантливых художников?). Однажды посреди ночи я проснулась и увидела Андрея сидящим в темноте за столом, обхватив голову руками. Я зажгла лампу. Черты его лица осветились, и я увидела, что он плачет. Я никогда не видела его слез. Я чувствовала, что ничего не следует говорить. Он заговорил сам, и голос его звучал странно:

— Все это не то, понимаешь? Происходит не со мной, я не то должен был сказать. Я хотел другого, но не смог. Я знал, что должен делать, но не смог! И это почему-то никто не может понять… Я продаюсь, я лгу… Я не хочу… тоже… всегда… вот так… Я бездарность… понимаешь? Бездарное, тупое ничтожество… ничего не могу…

Следовало ли мне что-то сказать? Каждое из его слов было правдой. Он действительно оказался бездарен. Если он понимал, значит, не был потерянным до конца. Кроме меня, ни один человек на свете не замечал происходящих в нем перемен. Прежних друзей оставалось все меньше и меньше. В самом начале успеха Андрея его покидали решительно все — преднамеренно, жестоко, специально стараясь причинить боль. Андрей прекратил работать и неделями не заходил в мастерскую. Я не пыталась на него влиять. И вот в самый тяжелый период для Андрея и со мной разразилась довольно приличная по своим масштабам катастрофа.

Я перешла на пятый курс института и стала писать диплом. И когда мой дипломный проект был уже на середине, оказалось, что у меня есть один несданный экзамен за третий курс. Один-единственный экзамен, по которому я имела устойчивую двойку. Меня вызвал к себе руководитель и сказал, что по правилам высшей школы я не имею права приступать к диплому, если есть несданный экзамен. Документы затерялись, и раньше о моем «хвосте» не было известно. На ликвидацию задолженности мне даются две недели. Если же в течение двух недель задолженность не будет ликвидирована, к диплому меня не допустят и отчислят из института. Я пришла в ужас — ведь я проучилась в институте без малого пять лет! И теперь, когда осталось всего несколько месяцев… Ситуация была нелепой. Договориться с преподавателем я не смогла. Это была женщина лет сорока пяти с ужасным характером. Конфликт произошел из-за пропуска, который ошибочно она отметила в своем журнале и ни за что не хотела исправить.

Но на занятии я была! Она назначила мне отработку в воскресенье. На отработку я не пошла, потому что в этот день была презентация частной галереи, в которой собирались открыть выставку Андрея (галерею открыл его приятель). Не пойти я не могла. Я подошла к ней, объяснила ситуацию и попросила назначить отработку на другой день. Она уперлась. Так и пошло — она не допустила меня к экзамену, поставила в ведомости двойку, и в результате на пятом курсе у меня обнаружился один несданный экзамен. Я хотела пересдать зав кафедрой, но она пригрозила, что устроит скандал, и завкаферой не захотел портить с ней отношений. Договориться я не смогла. Не помогло ничего — ни деньги, ни путевки в круиз по Средиземноморью, ни тряпки! Все было бесполезно. Она не хотела принимать у меня экзамен из принципа.

Прошло две недели. Экзамен я не сдала. А еще через неделю мне выдали справку о незаконченном высшем образовании и отчислили из института. Теперь уже я впала в отчаяние. Это был слишком тяжелый удар. Я осталась без работы, без перспектив, без надежного источника существования (не было никаких гарантий, что завтра поступление денег за мазню Андрея не прекратится). Я совершенно не знала, что буду делать. 


Глава 3 | Без суда и следствия | Глава 5