home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Помню пустоту. Болезнь словно сковала мое тело тяжелыми цепями. Все обрывки прежней (словно никогда и не принадлежавшей мне) жизни, как лоскутное одеяло, рвались и исчезали за спиной… Оставалось только одно. Только распятое в пустоте лицо и слова: «Я виновен… я совершил эти убийства…»

Вот он входит в подвал. На губах — полусумасшедшая улыбка. Он идет для того, чтобы убить… раскрывает портфель… детские глаза… он… самый мягкий и нежный, не обидевший даже мухи…

Яркие картины разрывали в клочья мое воображение, и в замолкнувшей квартире я умирала от пустоты, волей рока оказавшись женой убийцы. Ничто во мне больше не протестовало против этих слов, и, как страшный призрак слоняясь в ледяной пустоте четырех стен, я говорила про себя: жена убийцы. И принимала это как данность. Как божью волю. Как непреложный факт, ниспосланный мне судьбой. И мне казалось, что я умру. Через три месяца. Вместе с Андреем.

Кроме Юли и Роберта, никто больше не приходил и никто не звонил. Все старательно избегали моей зачумленной двери. После того как прошение о помиловании, пройдя все верховные инстанции, было отклонено самим президентом, для меня больше не существовало надежды. Роберт исчез сразу же, как только в прокуратуру пришел ответ. Я уже не представляла для него интереса. Он давным-давно получил причитавшиеся ему по бандитскому соглашению деньги. Если б я имела здоровье и силы, я еще могла бы протестовать… Но я медленно умирала в пустоте, и у меня не было ни желания, ни сил отбивать обратно незаконно полученные им мои деньги. Мокрая осень уныло стучала в окна. И в угасающем свете холодного солнца раскачивались на промозглом ветру уже по-зимнему голые ветки…

В тот день я впервые встала с постели и, не зная, чем себя занять, просто пошла по комнатам, не понимая, что делать — тихо биться лбом о стену или закричать, заорать нечеловечески — во весь голос…

Юля позвонила днем, где-то после полудня, и, еще не поднимая трубку, я уже знала, что это моя сестра… Кроме нее, некому было звонить.

— Как ты сегодня?

— Есть новости?

— Наступила осень.

— Послушай… Я не знаю, как тебе сказать… У меня есть для тебя кое-что… Ну, я нашла некоторые вещи… В старой дорожной сумке, в которую сваливаю ненужное старье… Думаю, тебе интересно будет посмотреть.

— Меня не интересует твое барахло.

— Но это связано с Андреем.

С Андреем. Что-то больно оборвалось в моей груди. И непонятно почему, жалостливым голосом я сказала:

— Юля… ты можешь сейчас приехать?

— Нет, — в тоне сестры был металл (по желанию она умела и быть, и прикидываться очень сильной и строгой), — нет. Ты сейчас оденешься, выползешь из своей норы и сама приедешь ко мне. Тебе слишком мало лет, чтоб хоронить себя заживо.

— Врач запретил выходить.

— Плевать! То, что я покажу, лучше любых врачей поможет тебе выздороветь.

— Я не понимаю.

— Я объясню. Когда ты увидишь… кое-что, ты поймешь, что твой муж всегда был подонком и убийцей.

— Нет смысла продолжать этот разговор.

— Есть смысл. Сейчас же приезжай ко мне и сама все увидишь.

— Я больше не вожу машину. Я боюсь садиться за руль.

— Возьмешь такси.

— У меня нет денег.

— Доедешь на трамвае.

— Я не могу.

— Разве тебя не интересуют личные вещи Андрея?

Я вздохнула. В конце концов…

— Насколько я помню, у тебя не может храниться никаких его личных вещей. Все они находятся здесь, в этой квартире.

— Говорить об этом по телефону — все равно что толочь воду в ступе. Немедленно приезжай, сама все увидишь.

Очень медленно я натягивала на себя вещи, безумно боясь подойти к зеркалу. Я страшилась увидеть свое лицо. Мне казалось, меня уже нет. И в пространстве холодного зеркального отражения будут плясать лишь бесформенные темные тени. Я шла вдоль пустоты, принявшей силуэты знакомых до боли улиц, и думала, как странен и глуп был этот разговор. «Твой муж всегда был подонком и убийцей…» В глазах общества — да, но не в моих. В моих он был прежним Андреем. Человеком, которого я любила.

Юля открыла дверь сразу. В гостиной на журнальном столике лежала исписанная стопка бумаги.

— Вот, — она протянула ее мне, — возьми.

— Что это?

— Кстати, я забыла тебе сказать — звонил Роберт.

— Зачем?

— Сказал, что Андрея перевели в другую тюрьму. Я чуть не ляпнула про эти письма. Он мне сказал, что его мучает совесть. Он говорит, что как только вспоминает тебя, так сразу начинает сомневаться в том, что Андрей совершил эти убийства.

— А при чем тут письма?

— Ты сама все увидишь.

Эту фразу она повторила в бессчетный раз, и мне захотелось от нее взвыть! Я сократила визит до минимума только для того, чтобы поскорее оказаться в своей квартире. Дома. Господи, неужели мог существовать для меня дом?! Юля успела остановить меня возле самой двери.

— Ты уже собрала его вещи? Нужно собрать все его вещи в коробки и как можно скорее избавиться от них. Знаешь, есть такие благотворительные фонды, где принимают одежду для бедных. Или просто выбросишь на свалку, и быстро соберется куча бомжей… Разберут моментально. Вот увидишь.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. Я не могла понять потому, что никогда не представляла свою жизнь без Андрея.

— Избавиться от его вещей? Но зачем?

— Неужели ты не понимаешь, что он уже никогда не вернется?

Это было почти как в зале суда. Там, где кричала отраженная на деревянной перегородке, обезумевшая от горя, страшная женщина. Я схватила Юлю за плечи, начала трясти и орать:

— Он не умер! Слышишь ты меня?! Он не умер!!!

Отрывая мои руки, она тоже повысила голос:

— Но он умрет! Его нет! Его больше не существует!

Я кричала какие-то ничего не значащие слова, и горькие, раскаленные слезы текли по лицу, вызывая такую боль, будто сдирали заживо кожу…

Потом я провалилась в темную пустоту и очнулась только на знакомом диване. Этот диван когда-то очень давно стоял в нашей комнате. И мы с Андреем занимались на нем любовью. Рядом стояла Юля и злобно тыкала мне в лицо стакан воды:

— Пей! Пей и скорее читай то, что писал этот подонок!

Он что-то писал? Я окинула взглядом комнату. На журнальном столике лежала та же самая бумажная стопка.

— Я решила сделать генеральную уборку в квартире и полезла в кладовку. И там, в сумке, нашла эти письма. Я не знаю, кто их туда положил. Я лично их туда не клала. Это были письма, написанные рукой Андрея, но без имени и без адресов. Я узнала его почерк. Когда я прочитала то, что он вздумал в них написать, я чуть не упала в обморок. В них Андрей признавался в каком-то убийстве. Я решила, что нужно рассказать об этом тебе. Может, тогда ты поймешь, что связала свою жизнь с убийцей.

— Собачья чушь!

— Хорошо, тогда слушай!

Нагнувшись к столику, Юлька достала какой-то листок.

«Моя милая, нежная девочка! Сегодня, блуждая по городу, я вдруг вспомнил, что не видел тебя уже сорок восемь часов. И острая волна боли подступила к моему горлу. Мое бесценное сокровище… Ты даже представить не можешь, что постоянно находишься рядом со мной. Не существует места и времени, чтобы я тебя не вспомнил. Я постоянно вспоминаю твои глаза, твою улыбку, твою нежную грудь, крепко обнимающие меня руки, твои похожие на солнце волосы… Стоит закрыть глаза, и я слышу шум прибоя, слышу, как волны бьются о гальку пляжа, а я ласкаю твое податливое, горячее тело… И через несколько секунд наша страсть будет напоминать море…»

— Ну, как?

Я сидела на диване, широко раскрытыми глазами ловя отражение Юли на полированном журнальном столике. Я еще не понимала, что произошло, но это было похоже, как будто разом из меня выкачали весь воздух, и, задыхаясь, я сжимаюсь все больше и больше, пытаясь понять, почему вдруг перестал поступать в мои легкие кислород.

— Очевидно, это письмо Андрея к любовнице. У него была любовница, и, как видишь, он ей писал.

Я выхватила из ее рук листок бумаги. «Моя милая, нежная девочка…» Не было сомнений — каждая из этих букв была написана его рукой. Боль вспыхнула резко, словно ядерный взрыв, и я ослепла от одного только ощущения пришедшей вместе с болью тоски… Юля стояла, держа пачку оставшихся писем, всем своим видом выражая неприкрытое торжество. Злобно улыбалась тонкими, сухо сжатыми в этой страшной улыбке губами.

— Возьми, почитай. История простая, как мир. Очевидно, у твоего муженька была любовница, какая-то девчонка. Он с ней за твоей спиной бурно трахался и даже возил к морю. А потом ты устроилась на телеканал, начала зарабатывать неплохие бабки, и он понял, что ему будет очень невыгодно бросить тебя на этом прибыльном этапе. И тогда он ее пришил, чтобы ты ничего не узнала и чтобы он полностью успокоился, псих несчастный!

Несмотря на то что я ничего не соображала от боли, до меня все-таки дошел смысл ее слов. Я переспросила:

— Что он сделал?

— Я сказала: убил ее. Твой муж ее убил. И до сих пор никто об этом не знает.

— Что ты такое дикое несешь?! Кто кого убил?!

— Глухая дура! Разумеется, твой муж убил свою любовницу!

— Это ты дура! Андрей находится в тюрьме, и его скоро расстреляют, но он никого не убивал! Он не убивал Диму! Не убивал других детей! Он невиновен!

— А при чем тут дети? Разве речь о них? Он убил свою любовницу, когда никаких детей еще не было в проекте. А тот, кто убил один раз, уже ни перед чем не остановится.

— Я не понимаю…

— Я тоже — раньше, но теперь поняла. Твой муж больной. У него существует потребность убивать. Он убил эту женщину, но так, что никто даже не догадался, что это было убийство!

— У тебя бред.

— Тогда слушай дальше.

Порывшись в куче бумажек, она снова извлекла на поверхность какой-то листок. И начала читать — твердым и уверенным голосом:

«Я предупреждаю в последний раз: если ты не прекратишь, я тебя уничтожу. И мне плевать, что доказательством моей вины будет служить это письмо. Я не боюсь тюрьмы — у меня достаточно денег, чтобы выбраться оттуда. Я хочу избавить от потрясающей гадины не только себя, но и весь остальной мир. Я тебя убью и сделаю это так, что никто не сумеет доказать, что я виновен. Если ты не понимаешь человеческих слов, я тебя убью, и тогда ты точно оставишь меня в покое. Я тебя просил. Я тебя умолял. Я давал тебе деньги. Я почти молил не доводить до крайности эту ситуацию. И что ты сделала? Ты не попыталась даже просто понять. Если ты думаешь, что я испугаюсь, то я спешу сообщить: я не остановлюсь перед убийством. Я тебя убью. Это все, что ты от меня услышишь».

По мере того как Юля читала письмо, я все внимательней и внимательней вслушивалась в содержание.

После этого у меня возникла одна мысль. Я поспешила высказать ее вслух:

— Не существует человека, который хотя бы один-единственный раз в жизни не угрожал кого-то убить. В пылу гнева, в ссоре, подчиняясь своей вспыльчивости, мы часто орем: «Я тебя к чертовой матери убью!» В мире нет человека, который в пылу агрессии не проорал бы «Я убью тебя» соседям, друзьям, коллегам, супругам или даже родителям. Но это не значит, что он сейчас же пойдет и всех их убьет. Как правило, человек, говорящий такое, не способен по-настоящему совершить убийство.

Юлька прищурилась:

— А что ты знаешь о правилах? Ты о таких вещах даже понятия не имеешь! Разве ты догадывалась, что вышла замуж за сумасшедшего? И разве ты знала, что столько лет бок о бок с тобой живет полный псих?

— Если он угрожал ее убить в письме, значит, он ее разлюбил и бросил. И предпочел остаться со мной. Что уже характеризует его хорошим образом.

— Ты его оправдываешь? — обалдела моя сестра.

— А почему бы и нет? Не существует мужчины, который хотя бы раз в жизни не сходил на сторону. Но большинство после этого возвращаются к своим женам. Так в чем же его винить?

— Но он ее не бросил! Он ее убил!

— Это доказать невозможно!

— И снова неправда. Чтобы доказать, он позаботился сам.

— Да неужели? Ему мало трех убийств? За которые его осудили? Ему нужно больше?

— Слушай дальше.

«Сегодня я убил человека. Если когда-то этот листок попадет в чужие руки, мне уже не будет смысла скрывать, что я убийца. Я пишу для того, чтобы оправдаться перед собственной совестью. Письмо мертвецу, которое не будет отправлено никогда. Сегодня я чувствую страшный ком в горле. Если кто-то когда-то спросит… Чтобы исправить ошибку, обычно совершают еще большую. Я сделал все это только потому, что… За свою жизнь я любил одну-единственную женщину. Кроме нее, для меня во всем мире никого больше не существовало. И как страшно для нее будет узнать, что человек, проживший рядом с ней несколько лет, подлец и убийца. Я не жалею ни о чем. Я знаю: если вдруг все станет известно, Татьяна, единственная и любимая моя женщина, все простит и поймет. Я предпочел бы умереть, только б не выглядеть в ее глазах тем, кто я есть, — убийцей и подонком. Но, впрочем, я ни о чем не жалею. Ни о том, что совершил ошибку, ни о том, что убил. Будь что будет. Я написал все это только потому, что для мужчины невероятно тяжело оставаться наедине с собственной совестью. И каждый раз в дыхании любимой женщины слушать свой приговор, занимаясь с ней любовью…» Закончив читать, Юля спросила:

— Что ты на все это скажешь?

— В наш век компьютеров и мобильных телефонов люди очень редко пишут любовные письма. Практически никогда. Но он писал их. Почему?

— Наверное, потому, что он был сдвинутый, как все художники.

— И это последнее признание — оно же более чем странное! Кто же так признается?

— Что ты имеешь виду?

— Ни деталей, ни подробностей, ни форм, ни способов! Обычно, если убийца решается облегчить свою совесть, он подробно рассказывает — как, где и когда. И кого. А тут нет ничего подобного.

— Ты хочешь сказать, что не он написал эти письма? Но это его почерк!

— Нет, не это. Он написал так потому, что не был уверен!

— Ты заболела?

— Он взял на себя вину за то, что не совершал. Комплекс вины. У него всю жизнь был комплекс вины. А письма были написаны потому, что она жила в другом городе. Иначе все это теряет смысл… 


Глава 6 | Без суда и следствия | Глава 8