home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Приближался конец. Я знала, кто убийца, и знала, почему он это сделал. Знала, что Андрей не был виновен. В темноте и неясности оставался самый главный вопрос: что же мне делать дальше? И куда идти? Воскреснуть из мертвых и поднять шум в прессе? Я утешала себя мыслью, что впереди осталось не так много тупиков, которые мне следует пройти. А пока я возвращалась в подвал.

Ночь была совершенно безлунной. Войдя во двор, я вдруг почувствовала что-то удивительно тревожное в окружающей обстановке. Ярко светились окна домов. Я видела крышу над входом в подвальчик. Все было как прежде — только щемящее чувство опасности возрастало и вскоре заставило меня окончательно Замереть, будто прирасти к земле. Я принялась осматриваться по сторонам. Говорят, в минуту смертельной опасности в душе человека просыпается шестое чувство — инстинкт самосохранения. Где-то здесь, в этом дворе, ждала меня смерть. Подворотни были освещены лампочками — спрятаться в них было невозможно, и вдруг меня осенило — свет! Из маленького окошка подвала вровень с землей бил сноп ослепительного, яркого света! И это в то время, когда Сикоров всеми правдами и неправдами запрещал мне зажигать по вечерам свет, не заложив картонкой окно так, чтоб наружу не пробивалась ни одна полоска. В то время, когда в подвале никого не должно быть, потому что Нонка ушла днем, Сикоров приходит только утром, а ключ лежит в левом кармане моей куртки! Сикоров никогда не приходил в такое время.

Я быстро метнулась к освещенному пролету близлежащего парадного. Все же я заметила внутри подвала мужскую тень, буквально через несколько секунд тень исчезла. Я решила посмотреть, кто находится внутри. Стараясь двигаться бесшумно, я выползла из подворотни и, прижимаясь к стене дома (к счастью, с этой стороны стенки не было окон), медленно поползла к лестнице, ведущей к двери подвала. Спустилась на ступеньки. Донеслись мужские голоса — их я узнала. Это были Сикоров и Филядин. Необходимо было проникнуть внутрь, чтобы услышать, о чем они говорят. Замок на двери был заперт. Следовало срочно что-то придумать. Они не собирались спешить, потому что ждали меня.

С треском распахнулось стекло — чья-то рука открыла форточку. В полосу света, отбрасываемого подвальным окном, вошла пятнистая кошка. Я позвала «кис-кис», и она подошла ко мне. Дальше все произошло мгновенно — я ушла с лестницы, взяла на руки кошку, потом схватила несчастное животное за лапу и, размахнувшись, швырнула ее в форточку и в ту же секунду бросилась обратно в подворотню. Эффект был потрясающий! Животное издало дикий вопль, но два моих противника перепугались гораздо больше кошки: я услышала, как опрокинулись стулья, потом распахнулась дверь настежь, первым выскочил Сикоров, выбросивший из подвала кошку (животное затрусило обиженной трусцой), за ним — Филядин с пистолетом в руке, и оба бросились в подъезд. Нескольких секунд мне хватило, чтобы заскочить внутрь и спрятаться в туалете, закрывшись изнутри на задвижку.

Вернувшись обратно, Филядин громко выругался.

— Кошка просто упала с карниза, — сказал Сикоров.

Они уселись на диван и закурили (я почувствовала сигаретный дым). Из моего убежища все прекрасно было видно и слышно.

— Если ты, сука… — Я услышала голос Филядина.

— Заткнись! Ты мог ее повесить, подстрелить, утопить, сжечь живьем, если б не был таким кретином! Так что нечего из меня делать крайнего!

— Откуда я мог знать, что она у тебя?

— Надо было догадаться!

— Кто мог знать, что она приползет к тебе, идиотка?

— Она позвонила.

— Где твоя корова?

— Нонка? Ты что, не помнишь? Ты ж ей сам сказал…

— Да, я вспомнил. Если Каюнова не явится, я тебя сам зарежу.

— Ублюдок! Ты мог ее убить!

— Мне не нужно было ее убивать! Ты, дерьмо, сколько я могу объяснять? Я хотел знать, на кого она выведет!

— И что, узнал, кто прибил тех недоносков?

— Допустим!

— А раньше не знал!

— Заткнись, мразь!

На несколько минут в комнате наступило молчание. Нарушил его Сикоров невыносимым умоляющим тоном:

— Но мы же договорились, да? Я же первый тебе позвонил! Когда она стала выходить на улицу — Нонка мне рассказала, — я начал психовать и позвонил тебе.

— Следовало бы раньше!

— Но я же отвез ее сюда специально, чтоб ты меня прикрыл! Насчет «Парадиза» и наркотиков…

— Твоя дешевка-наркоманка первая пасть развяжет.

— Нет! Она будет молчать! Это твердо, с гарантиями!

— Ты ее что, прибил?

— Нет, ну что ты, конечно, нет, как я мог…

— Что ты сопли распустил! Я тебе все обещал — значит, так и будет. Если Каюнова уже успела поднять базар…

— Нет, не успела!

— Я тебя от всего отмазываю! Понял? В обмен на Каюнову! Но ее пока здесь нет.

— Она придет. Только вот она пасть раскроет…

— Замолчит — можешь быть уверен. Если и твоя подстилка молчать будет, все закончится хорошо. Мыс тобой уже сто лет знакомы. Какие тут могут быть счеты… А ты дурак: Каюнова — красивая телка!

— Она ж сдвинутая на своем психе. Терпеть таких не могу! Снаружи — все как у бабы, внутри — мужик в юбке. Да еще какой мужик! Тебе, кстати, такие нравятся.

— У меня есть ее сестрица, она дура, а с дурами легко. Запомни это на будущее, сынок. Чтобы управиться с такой дрянью, надо быть либо роботом, либо оставить на ее роже парочку хороших шрамов. Да и то вряд ли. Кстати, который час?

— Не психуй, скоро придет. Куда ей еще ползти, увидит свет в окне, подумает, что Нонка вернулась. Больше никуда она не пойдет. Дома — менты, к сестре — тебя боится. Друзей у нее нет.

— Такие суки ни хрена не боятся!

— Все равно она рисковать не станет. Она мне доверяет.

— Посмотрим.

— Да придет, точно.

В тесном вонючем туалете я покрывалась липким потом. В висках стучало. Мне хотелось кричать. В кухне раздались шаги, кто-то открыл холодильник, потом закрыл, потом вернулся в комнату. Я услышала звук наливаемой в стаканы жидкости, и в воздухе разлился острый запах алкоголя.

— Твои ее убить хотели там, в переулке? — спросил Сикоров.

— Психанули просто. Потом рассказывали, что в нее словно бес вселился, у них выхода не было, она гоняла по всему городу кругами, чуть ментов на хвост не привязала. Они и начали пальбу. С перепугу. Кстати, тот — ну, ты знаешь, о ком я говорю, — был за рулем, так он до сих пор уверен, что она ушла от них не без помощи нечистой силы. Представляешь, я сейчас очень жалею, что они ее не пристрелили или не попали в бензобак.

— Да уж, был бы кайф.

— Ничего, справимся с этой проблемой, нужно только время, чтобы все улеглось. Труп не найдут, супруга расстреляют, пару месяцев — и никаких проблем.

— А вдруг ее найдут?

— Ты что, придурок? Ты бочки во дворе видел?

Речь, очевидно, шла о серной кислоте. Вскоре голоса стали заплетаться. Я осторожно приоткрыла дверь своего убежища. К счастью, в кроссовках я могла двигаться совершенно бесшумно. На кухонном столе лежала кожаная куртка Филядина, из кармана торчал плотно набитый бумажник. Я подкралась к столу, затаив дыхание, и, вытащив бумажник из куртки, положила его в свой карман. Можно ли украсть деньги у вора? Мне было не до моральных норм. Так же бесшумно прокралась к входной двери. К моему огромному счастью, она не была заперта. Я открывала ее не меньше минуты, движения мои были как на заторможенной пленке. Наконец я вышла наружу. И тут разыгравшееся воображение подсказало мне небольшую шутку. Сквозь окно не смог бы пролезть человек. Я достала из кармана ключ и стала громко запирать дверь, до упора поворачивая замок. Голоса смолкли. Они ждали, когда я войду внутрь. Да, забыла: шутка заключалась в том, что я утащила не только бумажник Филядина, но и единственный ключ Сикорова, висевший за дверью. Теперь, чтобы выйти из подвала, им пришлось бы ломать дверь.

Продолжения дожидаться не стала. Я побежала оттуда прочь, и шаги мои гулко раздавались под сводами подъезда в городе, давно опустевшем в холодной зимней ночи. Было 30 декабря. Я вскочила в троллейбус на ходу, взмыленная, взмокшая, я ехала на вокзал. Людей было мало, но сиденья были заняты. Я стояла возле окна, временно прощаясь с любимым городом и с Андреем, в этой ночи живущим в одном из каменных лабиринтов. Привокзальная площадь была залита огнями. Я остановилась под фонарем и вытащила бумажник Филядина. Он был забит визитными карточками, бумажками с телефонами без фамилий, карточками девиц по вызову (я мысленно пожалела Юлю). Денег — пятьсот долларов, купюрами по сто, пятьдесят и двадцать баксов. Этого мне должно было хватить.

Нельзя сказать, что решение уехать было внезапным. Скорее наоборот, я долго думала, что так и следует поступить. Я собиралась ехать в Москву, к Генеральному прокурору, в Верховный суд, во все самые высшие юридические инстанции. Ехать без денег и без связей. Пробивать железобетонные стены лбом.

Поезд в Москву отправлялся через два с половиной часа. Билетов в кассе, конечно же, не было. Проводники (за полчаса я обошла весь состав) брали меня только за сто баксов. Это было слишком дорого, ведь неизвестно, сколько времени мне понадобилось бы жить в столице. Отчаяние заползало в душу. В конце концов я выложила бы деньги, но меня поймал какой-то привокзальный пьяница и предложил за двадцать долларов верхнее боковое место в плацкарте. Стоит ли говорить, что я немедленно купила билет и гордо прошествовала в вагон. Вещей у меня не было, я уезжала в том, в чем ушла из дома. Плюс пушистый шерстяной шарф Нонки. В купе ехала семья — муж, жена и двое детей. На первой боковой полке, внизу, — ожиревшая старуха. Я ей очень не понравилась (и действительно, я слишком напоминала бомжа). Поезд шел ровно одни сутки, и в Москву мы прибыли бы на следующий вечер, часов в семь. В предновогоднюю ночь 31 декабря.

Я предполагала остановиться у своей однокурсницы — еще на втором курсе она вышла замуж за врача и уехала с ним. Год назад она приезжала вместе с мужем — он открыл частную больницу и стал очень богатым человеком. Они приехали развивать коммерческие связи. В их честь был дан самый крупный банкет в дорогом и шикарном ресторане. Мы присутствовали на нем с Андреем. Потом я брала интервью у ее мужа. Лида (так звали мою однокурсницу) взяла с меня клятвенное обещание обязательно приехать в Москву и остановиться только у нее, заставив выучить наизусть телефон. Так я и запомнила ее телефон почти год назад. Наверняка Лида знала все подробности дела моего мужа (она всегда обожала сенсации). Кроме нее, в Москве я никого не знала, и остановиться мне было негде. Я надеялась, что по старой дружбе она не посмеет мне отказать. И еще я втайне надеялась, что у ее мужа могут быть какие-то связи в инстанциях и он поможет мне хоть немного.

Мимо окон поезда проплывал город, в котором оставался Андрей. Сутки в поезде тянулись мучительно, бесконечно — как кошмарный сон. Все это время я пролежала на полке, прижимаясь к грязной подушке и наблюдая в окно унылый предзимний пейзаж. Я ничего не ела (все рубли, которые у меня были, потратила на постель, а менять доллары в Н. я не хотела — вдруг на них были номерные знаки какого-то банка, и Филядин обратился в милицию — он был вполне способен на это). День был серый, местами лил дождь, и было до удивления тоскливо и скучно наблюдать за мутными потеками дождевых капель на немытом стекле.

В окрестностях Москвы лежал снег. На узком перроне с мешками, корзинами, чемоданами, сумками сновали толпы людей. Увидев двоих милиционеров, я поспешила раствориться в толпе. В обменном пункте возле общественного туалета я разменяла на рубли двадцать долларов. Купила несколько жетонов для телефона-автомата. После третьего гудка трубку сняли.

— Лида? Это говорит Таня Каюнова.

Повисло молчание.

— Алло, Лида! Ты меня не слышишь?

— Что ты делаешь в Москве?

— Я приехала только что. Могу я у тебя остановиться?

— Зачем ты приехала?

— По делам. Так что?

— Знаешь, я сейчас очень занята. Ты звонишь очень не вовремя. Позвони через два часа. Может, к тому времени я освобожусь.

— Лида, ты меня не поняла! Я приехала в Москву только сейчас, и мне негде остановиться!

Резкий металл в ее голосе чуть не поранил мою барабанную перепонку.

— Я уже сказала, что очень занята и ты звонишь не вовремя! Позвони, если хочешь, позже.

В трубке раздались короткие гудки. Я опешила, не ожидая такого приема.

Мне трудно и больно вспоминать каждый день, проведенный в Москве, но самую страшную боль причиняют мне воспоминания о тех двух часах. На метро я доехала до центра, а потом долго бродила по людным улицам и площадям, отражаясь в стеклянных витринах фирменных магазинов.

Ночь была праздничной, загадочной и очень счастливой для всех, кроме меня. Счастливые люди бежали домой встретить праздник. Я любила Новый год и встречала его с Андреем. Всегда. Счастливые люди в толпе не поднимали на меня глаз. Пошел снег. Крошечные частички воды танцевали в пламени уличных фонарей. На каждом углу ослепительно ярким неоном загорались вывески модных ресторанов и казино. К ним подъезжали роскошные лимузины, открывались дверцы, и на асфальт вступали укутанные мехами женщины и мужчины во фраках и вечерних костюмах. Огоньки бриллиантов сверкали сквозь белый мех. Охрана близко не подпускала прохожих.

Была праздничная ночь. Я бродила по улицам и ела пирожок с мясом, купленный в привокзальном буфете. Замерзшая и абсолютно никому не нужная в Москве. В подземных переходах метро грелись нищие, смотря гнилостными, воспаленными глазами на снег, ежась от холода в своих лохмотьях. Босые нищие дети, стоя на снегу, протягивали к прохожим руки.

Еще на вокзале я попыталась узнать, сколько стоит снять хотя бы койку. В самом отдаленном районе — не меньше десяти долларов в сутки. Моих денег хватило бы на несколько дней.

Ночь была праздничной и счастливой. В окнах квартир домашним теплом блестели лампочки в люстрах, и счастливые семьи рассаживались за столом. Ни один человек из этих семей не понимал, что значит просто сидеть рядом с тем, кого любишь. Они принимали как должное улыбки любимых и радостный блеск в глазах детей. Медленно падал снег и таял на моих губах. Через два часа я стояла в телефонной будке.

— Я не сомневалась, что ты позвонишь. Люди твоей породы исключительно нахальны и не думают ни о ком, кроме себя. Они не понимают, что своим появлением могут скомпрометировать других людей, — голос бывшей подруги вливался в меня раскаленным свинцом. Они не понимают, что могут бросить пятно на чью-то репутацию.

— Послушай, — я охрипла, — я звоню тебе потому, что мне не к кому пойти. У меня нет денег, чтобы снять койку. Оставь свои высказывания. Я просто спрашиваю, могу ли остановиться у тебя или нет. Ответь, пожалуйста, прямо.

— У тебя нет денег, значит, ты не заплатишь мне ни копейки! Тебе что, действительно, некуда пойти?

— Действительно.

— Но, надеюсь, ты теперь сама понимаешь, что отношение к тебе не может быть прежним.

Я молчала.

— Так и быть. Надеюсь, никто не узнает о том, что я впущу тебя на несколько ночей в прихожую. Я впущу тебя только ради нашей старой дружбы. Если б ее не было, я просто выгнала бы тебя на улицу.

Сквозь зубы процедила адрес. Не было ни обиды, ни боли — только мертвая пустота и туман, клубящийся надо мной.

А снег, медленно кружась в свете уличных фонарей, плавно падал на землю. Была новогодняя ночь.

На Лиде был халат из темно-бордового бархата, отороченный чернобуркой. Она не впустила меня в квартиру и говорила на лестничной клетке.

— Из-за тебя я страшно разругалась с мужем. Он недоволен тем, что я собираюсь впустить тебя даже в прихожую. Он считает, что общение с такими, как ты, может скомпрометировать нашу семью. Когда ты последний раз смотрела на себя в зеркало? Наверное, не меньше месяца назад! Ты просто отталкивающая уродина! У тебя вид бомжихи — из тех, что сидят в подземных переходах. Впрочем, этого стоило ожидать! Почему бы тебе не пойти в переход к ним? Впрочем, ладно… В общем, я впускаю тебя в прихожую. У меня всегда было слишком доброе сердце — это мой огромный недостаток. Значит, так. Спать будешь на матрасе с десяти-двенадцати вечера до восьми утра. Утром будешь мыть мне в квартире полы — ведь денег у тебя нет, заплатить за квартиру мне ты не сможешь. У нас был дог, в прошлом году он сдох, думаю, по росту матрас тебе подойдет. Ну, естественно, я запрещаю тебе пользоваться кухней (что-то на ней есть или брать нашу посуду) и категорически запрещаю пользоваться ванной и туалетом. Ты небось раньше на вокзале ночевала, так что нечего мне тут заразу разносить. Так, сейчас убирайся — к нам придут встречать Новый год гости, и они уйдут не раньше половины пятого утра. Значит, явишься в пять. Торчи до утра где хочешь. И не смей сидеть на лестнице! Наши гости занимают очень высокое положение, и я не хочу, чтоб они подумали, что в нашем подъезде завелись бомжи. Если увижу, что ты сидишь на лестнице, позвоню в милицию! Понятно? Теперь пошла отсюда вон!

Дверь захлопнулась перед моим носом. Потом я сидела на вокзале, на полу, и здоровый лоб в форме омоновца орал: «Ты… документы!» Кажется, я бежала от него по темным незнакомым улицам, и в лицо бил колючий снег. По дороге попался маленький кинотеатр, открытый всю ночь. Я купила билет и вошла в полупустой зал. В фойе был телевизор. Людей было немного — несколько одиноких стариков и пьяница, валявшийся на полу. Часы пробили двенадцать раз. Наступил Новый год. «Деточка, поздравляю», — повернулась ко мне старушка в рваном детском пальто. В разбитом зале кино пахло мочой и мышами. Помню, как, свернувшись в неудобном деревянном кресле, я смотрела в темный пол (не обращая внимания на экран), и в сплошной темноте боль вытекала из меня, смешиваясь со слезами, и казалось, что, кроме одиночества и невыносимой боли, ничего больше не существует на этой земле. 


Глава 9 | Без суда и следствия | Глава 11