home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

А потом раздался телефонный звонок. Поначалу я Приняла его за самый обычный — один из многих. Несколько дней нашу квартиру шумным своим поведением терроризировал телефон. Звонили разные люди. Они говорили множество длинных слов — и ничего не изменяли в судьбе. Хватаясь спросонок за телефонную трубку, я не знала, что этот человек, множество раз уже звонивший сюда, может повлиять на ход моей жизни. Я вообще не думала ничего. Просто звонок меня разбудил, я лежала в кровати и не собиралась просыпаться еще часика два.

— Таня, срочно к дневному, на студию! — Это был Дима.

— Но мы же договаривались!

— Подробности об убийстве.

— Что?!

— Узнаешь!

— Но хоть слово ты можешь сказать?

— Даже два — мир дрогнет.

— Я приеду.

Дима схватил меня за руку еще на входе и поволок в глубь коридоров.

— Нашли еще два трупа вчера ночью.

— Чьи?!

— Два мальчика из класса Димы Морозова. Это сделал тот же тип. Утром пришло заявление прокурора. Ты будешь читать его в эфире. Они обещают поймать этого козла еще до вечера. Правда, они до сих пор не говорят его имени! Это странно. В общем, будь похладнокровней. И выпей воды — на тебе лица нет! Заканчивай принимать все так близко к сердцу. До эфира зайди к Филиппу — он даст тебе бумагу с прокурорским заявлением.

В половине одиннадцатого прошлой ночи вернулся Андрей. Я слышала, как щелкнул замок на входной двери. Слышала шаги. Я не спала. Лежа в кровати, перелистывала какой-то журнал, уговаривая себя хотя бы взглянуть на него, но печатные строчки прыгали перед глазами. Я собиралась проследить, в котором часу вернется Андрей. Но долго ждать не пришлось. Когда он вошел в спальню, я спросила:

— Где ты был?

Спросила более резко, чем следовало бы. Андрей посмотрел так, словно не понял моего вопроса. Словно вообще не понимал ни слова по-русски.

— Я спрашиваю, где ты был!

Ноль эмоций! Ни звука, ни поворота головы! Подошел к окну, отдернул штору. Уставился в стекло.

— Ты меня слышишь?

Он не показывал вида. Нервы мои были на пределе.

— Я, конечно, понимаю — ты не хочешь отвечать.

Что ж, это твое право. Но до тех пор, пока я буду твоей женой, ты обязан со мной считаться! И если ты наглеешь до такой степени, что являешься в половине одиннадцатого ночи неизвестно откуда, то можешь убираться спать на диван!

Несмотря на грозное предупреждение, он не пошевелился. Я швырнула в него журнал. Журнал ударил его по спине и шлепнулся на пол. Андрей обернулся, поднял журнал и положил на столик. Потом небрежно бросил через плечо:

— Успокойся!

Я озверела.

— Я не собираюсь успокаиваться! Я спрашиваю тебя по-человечески: где ты был! Я твоя жена — пока еще — и должна это знать!

— У меня была деловая встреча.

— Врешь! Никакой встречи у тебя не было! На деловые встречи старые портфели, взявшиеся неизвестно откуда, с тяжелыми железяками не таскают! Что там было? Бомба? Гранатомет? Два топора с бензопилой?

Он резко отошел от окна, нагнулся над кроватью, и от его взгляда у меня по спине прошел мороз… У него еще никогда не было таких глаз… Я инстинктивно сжалась и до предела отодвинулась вглубь.

— Заткнись, идиотка! Заткнись по-хорошему, иначе я тебя по стенке размажу! Поняла, сука?

Мне стало страшно. Никогда — ни разу за все время, что мы прожили вместе, он не разговаривал со мной так. Что я сделала? Влепила ему пощечину. Поступок был совершенно идиотский (учитывая мой страх), но он оказал свое действие. Андрей отпрянул от меня, как от ядовитой змеи, схватился за щеку (с Перепугу я стукнула его довольно-таки сильно) и словно очнулся. Я ждала самых жутких последствий, но ничего не случилось. Он улыбнулся как-то грустно и сказал:

— Извини, не прав. Но у меня действительно должна была быть важная деловая встреча, только она не состоялась. Больше я так поступать не буду, прости.

Пожалуйста, прости меня. Успокойся. Давай лучше спать.

Он лег в кровать и потушил свою лампу. Моя продолжала гореть и отбрасывала тени по стене.

— Я волновалась. Я не люблю, когда ты уходишь надолго, не сказав куда.

— Извини. Но теперь все будет хорошо.

— Ты повторяешь это как заведенный который день, но я не понимаю, что должно быть плохо!

— Да ничего! Все будет хорошо.

— Ты невозможен! Просто невыносим!

— Спи.

Я потушила лампу и закрыла глаза. Я вспомнила: когда он вернулся, у него не было портфеля.

Утром — я одевалась, чтобы ехать в студию, — Андрей вел себя так, словно ничего особенного не произошло. После завтрака устроился на диване с детективом, и я спросила, собирается ли он ехать на работу в галерею.

— Нет, не собираюсь. У меня сегодня отгул.

— В честь чего?

— Не в честь чего, а просто так. Я, может, устал. У меня, может, голова болит.

— Шляться надо поменьше.

— Если б я шлялся, я возвращался бы домой не в половине одиннадцатого ночи, а в половине одиннадцатого утра!

— Только попробуй!

— Да ладно тебе! Имею я право на отдых?

— Нет!

— Ну что за характер — ни капли жалости к родному супругу!

— Хватит ныть. Валяйся на диване, раз ты сам себе хозяин, но, если ты потеряешь деньги за этот день, тебя сама убью!

— Ничего не случится за один день.

Потом я повторяла его слова много раз. Позже я повторяла его слова тысячи, миллионы, миллиарды раз и всегда находила в них новый смысл, новые оттенки и значения, кроме одного — того, что должно было произойти на самом деле.

«Ничего не случится за один день»! Больше ничего не может случиться. Я сказала себе именно эти слова, мельком взглянув на фотографии еще двух убитых детей, выслушивая отвратительные подробности Димкиного рассказа, вчитываясь в заявление прокуратуры и сообщение, предоставленное телевидению следственным пресс-центром. Я повторяла все время (даже не отдавая себе отчета почему), твердила как заведенная: «Ничего не случится за один день».

— Вчера ночью были обнаружены трупы двух одноклассников Димы Морозова — Тимура Кураева и Алеши Иванова, в семидесяти километрах от города, на станции Белозерская. Экспертизой установлено, что убийства были совершены одним и тем же лицом. Согласно заявлению прокуратуры и следственной группы для всех средств массовой информации убийца известен и будет арестован еще до вечера. Сейчас, когда выходят в эфир дневной блок новостей четвертого канала, группы захвата выехали к месту задержания преступника. О дальнейшем развитии событий мы сообщим в блоке вечерних новостей.

После окончания эфира Филипп Евгеньевич попросил меня задержаться на полчаса.

— В любой момент может поступить информация из милиции.

Все полчаса я слушала Диму, повествующего те подробности, сообщить которые он не решился перед выходом в эфир.

— Короче, золотая молодежь, сама понимаешь. Веселая компашка, пять пацанов лет по семнадцать-восемнадцать и три бабы лет эдак по двадцать пять. Занятие баб, сама понимаешь, какое. На трех машинах — старый «Форд», новые «Жигули» «семерка», «Ниссан-Премьер» выпуска девяностого года. И устроили в лесу ночную гулянку, костер, выпивка, телки… И вот одна парочка решила отползти в кусты и там трахнуться. Отошли, короче, и наткнулись на отрезанную башку, да еще в полутьме не разглядели, что это такое. А потом, естественно, крик. Остальные собрались, начали кусты окрестные осматривать — ночью, представляешь? Ну и нашли все остальное — руки, ноги, куски туловища… Двое самых трезвых сели в «жигуленок» и поехали в поселковое отделение милиции. А те сразу в город позвонили, группа выехала, следователь — вся милиция на ушах стояла. Хорошо хоть эта молодежь ничего не трогала. Те, из города, сразу поняли, что один тип орудовал. Труп так же расчленен был. А утром, часов около семи, на железнодорожной станции поселка за несколько километров от леса некая баба-алкоголичка, местная уборщица, мыла пол. Встала, видно, утречком с перепоя, похмелье в башку ударило, или уж больно совестливая насчет работы бабка попалась, только пошла она в семь часов утра мыть пол. Ну и решила воду к кусты вылить, а мусор — в контейнер выкинуть. Воду вылила, заглянула в мусорник, а там… все как в лесу — голова, руки, ноги… Бабка в крик, потом в обморок, служащие станции вызвали милицию. Не знаю, как их там опознали, этих детей, но как-то все-таки опознали (может, сообщили родители, что дети исчезли и целую ночь не появлялись дома), и уже в одиннадцать передали заявление для прессы и телевидения: что, мол, убийца будет арестован днем. Вот и все, что удалось пока выяснить. Какая-то жуть полная — я имею в виду, ну кому понадобилась смерть этих детей? Кому они помешали? Конечно, только маньяку. Тогда этих гадов, маньяков, просто сжигать надо, как колорадских жуков!

— Что ты говорил про родителей? — спросила я.

— Вроде бы приличные, не то что у Димы Морозова. Без конфликтов, без отклонений. У Тимура Кураева — очень состоятельные. Папаша — мясник на рынке. Да, вот еще что мне удалось выудить у следователя: дети вроде бы знали, с кем Дима должен был встретиться утром, очевидно, они его ждали, а когда он не вернулся — отправились искать. Особенно когда они узнали, что Диму убили… Я лично думаю, что дети точно знали убийцу — иначе зачем их вывезли за город и убили?

— Вывезли? Ты хочешь сказать — убийц было несколько?

— Нет, это я так, к слову. Милиция говорит, что один. Точно один — во всех трех случаях. Нет, ну ты представляешь себе этих родителей приличных? Которые не знали, не ведали, во что их деточки собираются вляпаться? Господи, когда я об этом думаю, у меня мурашки по коже бегают — как тараканы в столовой телестудии.

Болтовню Димки прервал мой шеф, Филипп Евгеньевич, сообщивший, что информация пока не поступила, но, если она поступит, меня обязательно вызовут, и отпустил домой.

Это было несколько лет назад, в год, когда меня вышибли из института. Я ходила на грани, и одна из знакомых силком потащила меня к модному психоаналитику (или психиатру). Он решил погрузить меня в гипнотический сон, но я совершенно не поддавалась гипнозу. Тогда он сказал, что я интересный случай в его практике и он решился попробовать другой способ. И объяснил:

— У вас ярко выраженное аутичное мышление. Это очень необычно, когда подобное явление и проявляется, и в то же время не проявляется так явно. Поэтому особенно важно то, что вы запомните.

Потом он стал произносить обычные слова (вы спокойны, вы спите и т. д.), я почувствовала, — как становится тяжелым мое тело. И вот что я запомнила лучше всего.

У меня были мокрые волосы — мокрые до такой степени, что вода стекала на лицо, плечи, грудь. Я сидела на песке, подогнув колени и обхватив их руками. Потом голова моя стала клониться все ниже и ниже, пока я не упала, а когда упала, песок начал забиваться в мои волосы, До корней, голова стала невыносимо тяжелой, теперь уже не вода, а песок струился мне в глаза, на лицо. Я пыталась стряхнуть его руками, но песчинки словно прилипали к коже намертво. Чтобы избавиться от наваждения (я боялась, что песок станет меня душить), я покатилась по песку и стала падать куда-то вниз, а потом открыла глаза и поняла, что падаю со скалы. Я летела вниз и чувствовала, как разрезаю собственным телом воздух. Кажется, я стала кричать, и тогда врач снял с меня сон. Он спросил, что запомнилось мне больше всего, больше, чем остальное, и я ответила — как песок забивался в мои волосы и еще страх, когда я падала со скалы. Тогда врач сказал, что никакому лечению меня подвергать не надо, что я сама себя излечу, смогу решить все свои проблемы, потому что достаточно сильный человек. Может, это странно и глупо, но, возвращаясь домой (медленно, нехотя останавливая машину у каждого светофора), я чувствовала, как невидимый песок снова намертво и тяжело забивается в мои волосы.

У подъезда стояли милицейские машины. Возле одной из них стоял коренастый омоновец небольшого роста. Он окинул меня дерзким, презрительным взглядом и плюнул на асфальт. Я резко затормозила, вышла из машины, с остервенением захлопнув дверцу, бросилась в подъезд. В вестибюле находились двое омоновцев. Я стала бегом подниматься по лестнице. Пустота отражалась от стен. Кто-то внутри оглушительно кричал о том, что я могла бы двигаться быстрее. А потом с Лестничной площадки я увидела распахнутую дверь своей квартиры. Я еще не знала, что произошло, только каким-то внутренним чувством понимала, что это — беда, непоправимая, страшная. Потому что не может быть ничего страшней, чем возвращаться домой и видеть настежь распахнутой дверь своей квартиры.

В прихожей я проталкивалась среди массы тел, облаченных в милицейскую форму, я рвалась сквозь них, мне казалось, что я топчусь на одном месте. Мне казалось, их было слишком много, заполнивших даже малейший просвет. Я рвалась сквозь живую стену, расталкивая кого-то руками, ничего не различая вокруг. И, ворвавшись в комнату, я закричала очень громко в окружившую меня пустоту, закричала, не слыша звука собственного голоса, но, наверное, достаточно громко, чтобы находящиеся в комнате повернулись ко мне.

— Что здесь происходит?

И тогда я увидела Андрея. Он сидел в кресле и держал перед собой руки, неестественно их согнув (мне сразу не пришло в голову, что черные браслеты на его запястьях — наручники). Пронырливый тип с фотокамерой снимал то комнату, то Андрея. Двое омоновцев стояли за креслом. Еще двое рылись в шкафу, переворачивая ящики вверх дном, в центре стоял следователь из прокуратуры. Сосед-бизнесмен и какая-то женщина рядом с ним жались на диване. Несколько секунд я разглядывала картину полного разгрома в комнате, затем повторила более спокойно:

— Что здесь происходит?

Следователь из прокуратуры подошел ближе, поморщился и сказал;

— Не кричите!

— Что здесь происходит?! Это мой дом, и я вас сюда не звала!

— Гражданка Каюнова, согласно статье Уголовного кодекса Российской Федерации в вашей квартире производится обыск. Вот ордер на обыск, подписанный прокурором.

Дрожащими руками я развернула бумагу, которую он мне протянул, — это действительно был ордер на обыск с подписью прокурора.

— Но я не понимаю, при чем тут обыск?

— Согласно статье 102-й Уголовного кодекса Российской Федерации ваш муж Андрей Каюнов арестован по обвинению в предумышленных убийствах Димы Морозова, Тимура Кураева и Алеши Иванова. В течение трех суток со времени ареста ему будет предъявлено обвинение.

Постепенно до меня стал доходить смысл его слов.

— Но это невозможно! Это какая-то чудовищная ошибка! Мой муж никого не убивал! Это ложь!

Я бросилась к Андрею — и остановилась как вкопанная, разглядев наручники. Мой муж посмотрел мне в глаза и сказал очень тихо:

— Таня…

Я резко повернулась к следователю:

— Вы не имеете права его арестовывать и обвинять! Это незаконно! Я буду жаловаться куда только можно! Это грязный поклеп и ложь! Вы не имеете права его арестовывать!!!

Следователь снова помахал перед моим лицом какой-то бумажкой.

— Ордер на арест, подписанный прокурором города.

А потом сразу стало темно — на несколько непостижимых секунд. Их хватило, чтобы я прислонилась к шероховатой поверхности стоящего рядом шкафа. В комнате слышался лишь протяжный скрип выдвигаемых ящиков, которые переворачивали, предварительно перерыв, прямо на стол. Горло сжал какой-то спазм, и я не могла произнести ни звука. Темнота стала медленно отступать. Было необходимо двигаться, что-то говорить, куда-то идти, чтобы показать себе самой — я еще жива, это не смерть, просто так продолжается мое существование на земле… Я хотела сойти с этого места. Андрея стащили с кресла и поволокли в спальню, за ним проследовали двое понятых и следователь, какой-то из омоновцев толкнул меня по направлению к двери. В спальне продолжился обыск. Я стояла в дверном проеме. Мои платья валялись на полу, постельное белье сдернули с кровати и швырнули в угол, личные бумаги (письма друзей, открытки, записки), мои старые институтские конспекты были разбросаны по всей комнате и белели поверх одежды, эскизы Андрея, его краски — все это скомканное, изорванное бросили в одну кучу под стол. Один рылся в моем туалетном столике — он методично вынимал ящик за ящиком, открывал все коробки, простукивал дно, стенки, потом на пол летела моя бижутерия и косметика, раскрытые духи выливались на ковер, создавая дикую удушливую атмосферу. Второй орудовал в шкафу — просматривал, прощупывал наши вещи. А я стояла на пороге и смотрела на них. Понятые жались на нашей кровати. Андрей с омоновцами и следователем находились в противоположном от меня углу. На спинке кресла повис мой лифчик. Это был очень красивый, дорогой и совсем новый лифчик — я надевала его всего два раза. С горечью мне подумалось, что больше я не смогу надеть эту вещь никогда.

И внезапно уже вторично дикий спазм сжал мне горло. Лифчик на спинке кресла — это было недопустимо, словно чья-то грубая рука вторглась в мою интимную жизнь, словно на поругание всех этих глазных пар было выставлено что-то беззащитное, очень личное, глубинное, мое. Это было ужасно, чудовищно. И дело не в том, что на интимную принадлежность моего туалета пялились злорадствующие чужие лица, а в том, что я не могла им помешать, ничего не могла сделать, скрыть, словно во мне самой уже не было ничего. Это было как по сердцу ножом. И вдруг я поняла, что сейчас закричу, что буду кричать, как озверевшее, потерявшее человеческий облик животное, до тех пор, пока не сойду с ума, пока не растворюсь в темноте от собственного крика.

Процессия вернулась из спальни в гостиную. Двое понятых стали подписывать какую-то бумагу, потом я увидела, что ее подписывает Андрей. Потом следователь подошел ко мне:

— Подпишите!

— Что это?

— Протокол обыска в вашей квартире.

— И что вы нашли?

— То, что искали.

— Еще один труп? Или холодильник с человечьими окорочками?

— Подпишите протокол обыска!

— Не подпишу!

— Не понял?

— Я ничего подписывать не буду! Его лицо посерело.

— А ну немедленно подписывайте, иначе я привлеку вас за соучастие! Вы обязаны подписать!

— Нет, не обязана! И вы не имеете права меня заставлять!

— Подпишите по-хорошему! А иначе будет хуже вашему мужу!

Я взяла бумагу и на всем свободном пространстве, которое оставалось после предыдущих записей, размашистым почерком написала: «Мой муж невиновен! Я не согласна с нарушениями юридических прав моего мужа! На меня было оказано давление со стороны следователя! Мой муж невиновен, и обвинять его никто не имеет права!»

Прочитав, он усмехнулся:

— Вы совершили глупый поступок. Вам не следовало идти на конфликт. Вам нужно было просто подписать протокол.

— Я же сказала вам, что ничего подписывать не буду!

И вышла из гостиной. Я шла очень медленно и столкнулась в прихожей с бизнесменом-соседом и женщиной, которая была с ним. Кто она такая, я не решалась спросить. Они остановились, хотели мне что-то сказать, но я обошла их, лишь безразлично махнув рукой. Я вернулась в гостиную. Не помню, сколько стояла там, вновь прислонившись спиной к шкафу. Двое омоновцев подхватили под руки Андрея, стащили с кресла и поволокли к выходу. Я слышала, как открыли входную дверь. Я бросилась за ними, бежала по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки, чуть не сломала каблук на правой туфле, долго не могла справиться с тяжелой дверью парадного. Я нагнала их в тот момент, когда Андрея затолкали внутрь машины с решетками. На мгновение он обернулся, чтобы крикнуть несколько слов, но не смог — его уже втолкнули внутрь и с грохотом захлопнули двери. Заработал мотор. Я закричала. Машина тронулась с места, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Я бежала за ней по улице. Не помню, что я кричала. Может, повторяла имя или просто выла на одной ноте, как раненый зверь. Наверное, я размахивала руками, и прохожие принимали меня за сумасшедшую. Людей на улице было много. Потом снова стало темно. Темнота опускалась медленно и постепенно, сплошным черным туманом, и в этом тумане все дальше и дальше удалялась машина, увозящая Андрея в тюрьму.

Я очнулась на диване в собственной квартире. Надо мной склонились два лица — соседа по лестничной клетке и женщины.

— Что со мной? — Мой голос доносился как бы со стороны.

— Вы потеряли на улице сознание, и мы с женой перенесли вас в квартиру. Дверь была открыта.

— На улице? Ах да… Вы…

— Нас позвали понятыми еще до того, как вы пришли… А там, на улице, мы шли за вами, зная, что вам понадобится помощь.

— Спасибо.

— Было ясно, что вы на взводе.

Силы возвращались. И я поднялась с дивана. Женщина вышла и вскоре вернулась со стаканом воды.

— Вот, выпейте, — сказала она, — вам станет легче.

Я выпила, но легче не стало. Я поднялась на ноги:

— Спасибо за помощь, но не хочу больше отнимать у вас время.

— Да, конечно, понятно, что вы хотите остаться одна. Но если что-то вдруг понадобится, позовите.

Они ушли, и я закрыла за ними дверь. Прошлась по пустым комнатам. Зашла в ванную. Умылась холодной водой, причесалась, подкрасила губы, отыскала в прихожей сумочку, переодела туфли и вышла из квартиры, заперев за собой дверь. Я не решилась взять машину — в моем состоянии было небезопасно садиться за руль.

Я открыла массивную дверь прокуратуры, решительно направилась к лестнице, но меня окликнул дежурный: — Девушка, вы куда?

Из-за стекла на меня смотрел некрасивый парень в форме.

— К прокурору.

— Сегодня не его приемный день.

— Очень жаль. Но я иду к прокурору.

— Девушка, я не могу вас пропустить. Прокурор сегодня посетителей не принимает.

— Мне необходимо его увидеть.

— Всем необходимо. Но, во-первых, рабочий день уже закончен (часы над лестницей показывали половину шестого), а во-вторых, прокурора нет и его кабинет закрыт.

— Я в этом сомневаюсь.

— Ваши проблемы. Но я, не могу вас пропустить. Понимаю, что у вас важное дело, но сделайте вот как: завтра утром позвоните в приемную и запишитесь в приемный день на определенное время. Если хотите, я дам вам телефон. Поверьте мне, так получится быстрее и удобнее.

— Что ж, спасибо за совет. — Я отошла от стекла и быстро направилась к лестнице. Я даже не заметила, как дежурный вскочил со своего места и бросился за мной. Он схватил меня за руку и резко развернул к себе.

— Так не пойдет! — Он оказался выше меня почти на две головы. — Еще немножко, и я задержу вас на пятнадцать суток! А ну немедленно покиньте здание!

Я попыталась вырваться и продолжить подъем наверх, но у него была железная хватка, руки как железобетон, и пальцы больно впивались в кожу.

— Дайте пройти, — прошипела я, — я же знаю,(что он там. И не только прокурор. Дайте мне пройти…

Он молча поволок меня к выходу, открыл дверь и вышвырнул на улицу. Это не составило ему труда — всю операцию по выталкиванию меня за дверь он проделал так, словно только и занимался этим. Я чуть не упала на асфальт, за что-то зацепившись, но вовремя сумела удержать равновесие. Я обернулась. Из-за стеклянной двери на меня смотрело ничего не выражающее лицо. Я усмехнулась и пошла прочь. Ветер на улице растрепал мои волосы. Я шла очень медленно. Начинало темнеть. Сумерки окутали город сапфирной мглой. Кое-где яркими бриллиантами загорались на небе звезды. Небо казалось темным и бархатным.

В окнах домов зажигались огни. Моя квартира была пустой и темной. Я села на стул посреди дикого раз-грома. В кухне тикали часы. У меня не было сил плакать. Я находилась абсолютно одна в абсолютно чужом мире.

Пустота отражалась от стен. 


Глава 2 | Без суда и следствия | Глава 4