home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

Несколько этих дней навсегда останутся самым страшным воспоминанием в моей жизни. До сих пор не могу понять, откуда взялась во мне сила, позволившая не сойти с ума или не покончить с собой. Никогда меня не унижали более жестоко, и никогда я не была менее уверена в себе. В первую ночь в прихожей бывшей подруги я вдруг почувствовала, что стала забывать лицо Андрея. Это был признак самой страшной трагедии. В ту ночь (вернее, ранним утром Нового года) я вела с собой оживленный диалог:

— Вчера на вокзале тебя пытались арестовать за бродяжничество. Неужели ты считаешь, что сможешь пройти туда, куда хочешь попасть, маньячка?

— Считаю! Я сделаю все, чтобы туда попасть. Любой ценой. Способы и средства меня не интересуют. Времени у меня нет.

— Если разобраться по-настоящему, ты даже никогда не любила Андрея.

— Это неправда.

— Да брось. Разве что в самом начале, еще до вашего брака. Да и он тебя никогда не любил. Вспомни, сколько раз ты собиралась подавать на развод, но почему-то не довела дело до конца. Вспомни, что он с тобой сделал. Зря ты не воспользовалась своей свободой. Ведь теперь ты могла бы попытаться выйти замужвторой раз, и кто знает — вдруг тебе повезло бы больше?

— Может быть. Признаюсь, я часто думаю об этом. Еще месяц назад я, пожалуй, и смогла бы так поступить. В какой-то определенный период. Иногда я даже готова была убить себя за собственную непреклонность. Иногда я презираю себя и ненавижу. Впрочем, так было раньше. Но не теперь. Теперь — не могу. Так надо.

— Надо кому? Где гарантия, что, если твоего мужа освободят, через год ты не подашь заявление о разводе уже окончательно? Ты же не любишь его! Ни капли не любишь!

— Не люблю. Но он мне нужен.

— Тебе следует вернуться к прошлой жизни — это еще возможно сделать, и начать поиски второго мужа. Ты — женщина, созданная для счастья и любви. У тебя есть все права на счастье, и ты обязана подумать о себе.

— Я никому ничего не обязана! Слышишь?

Но шум воды в трубах заглушал подлые слова, и, пытаясь воскресить в памяти лицо Андрея, я проваливалась в черную безатмосферную пустоту. Это было дико и страшно — стертое в памяти лицо с расплывшимися чертами, удаляющееся от меня все дальше и дальше, словно насмехаясь надо мной.

Утром по договоренности мыла пол. После некоторых сомнений бывшая подруга сжалилась и разрешила мне пользоваться ванной и туалетом, даже позволила принять душ. Горячая вода царапала мои руки, когда я занималась уборкой. Наверное, я не мыла полы лет пять.

На улице было холодно, снег хрустел под ногами. Первого января был выходной, поэтому целый день я убила на то, что просто бродила по улицам, пытаясь познакомиться с городом чуть лучше. Теплый пушистый шарф заиндевел по краям, мне даже показалось, что на щеках моих выступил иней. 2 января путь мой лежал в центр к первому попавшемуся справочному бюро. Вскоре я раздобыла один адрес. Дома, еще ничего не зная о банде Филядина, я рассчитала, что обратиться будет лучше всего именно в эту инстанцию.

Помню спертый воздух приемной. Толпа озверевших людей. «Ходют и ходют, главно шоб без очереди», — злобный шепот одной раскормленной тетки.

— Вы куда? — вытянулось лицо секретарши.

— На прием.

— Через месяц. На этот записаться уже нельзя. Люди ждут по несколько месяцев.

Я нахально уселась на один из стульев в приемной и заметила, что всклокоченная прическа секретарши усыпана перхотью.

— Женщина, я вам что сказала? Нечего тут сегодня сидеть! Вас не примут! Уходите!

Сижу и молчу. Глаза девицы вылезают из орбит. Нос морщится от крика.

— Вам что, не ясно? Что вы комедию ломаете? Я сказала — вон отсюда! Ишь, тварь наглая! Я сейчас вызову охрану! Совсем совести у людей нет!

— Женщина, шо ты тут села? Ты думаешь, вперед всех пролезешь? — Дородный мужчина встал и подошел ко мне. — Вот тварь наглая! Я к тебе обращаюсь! А ну вали отсюда, а то щас в окно выкину.

Он выглядел весьма устрашающе со своими огромными кулаками. Я не пошевелилась — ноль эмоций. Посетители приемной начали заметно роптать. Из-за обитой кожей двери высунулась красная щетинистая очкастая физиономия.

— Люся, не мешайте работать! Что за галдеж? Что происходит?

— Петр Егорович! — Девица истерически вскочила из-за стола и бросилась к нему. — Эта женщина тут уселась вот! Я ей сказала, что на этот месяц приема нет, а она села и не собирается уходить. Петр Егорович, может, я вызову охрану? — У девицы были толстые кривые ноги.

Косой мужской взгляд в мою сторону. Закидываю ногу на ногу, покачивая носком кроссовки, грудь вперед. Взгляд теплеет.

— Вот эта женщина? — говорит Петр Егорович. Подходит ко мне. Взгляд совсем уже теплый.

— Вообще-то сегодня я вас принять не смогу… Но так и быть — дождитесь конца приема, а там что-нибудь придумаем.

Бросаю свою самую ослепительную улыбку. С этой минуты становлюсь личным врагом секретарши. Народ в приемной молчит. Отсчитываются часы.

Первый час ожидания. Серое, снежное небо над городом. Я сижу словно по привычке, уже неживой автомат. Нет ни одного чувства, ни одной мысли. Нет даже боли — только свинцовая окаменелость, только секретаршин компьютер отсвечивает зеленым на паркетный пол, только мигает лампа дневного света. На моей крокодиловой сумочке давно сияет во всю величину жирное, потное пятно от пальцев. Я слишком долго носила эту сумку в руках. Наверное, так давно я родилась на свет.

Два часа. В кабинет за кожаной дверью входят и выходят какие-то люди. Одни сидят там долго, другие — лишь несколько минут. Одни выходят с мрачными лицами, другие прикрывают сияющие физиономии кипой шуршащих бумаг. Сквозь решетчатое окно вижу, как начинает идти снег. Я ничего не ела с утра, но мне некогда думать о еде.

Три часа. Кажется, старуха с полосатой сумкой, только что скрывшаяся за дверью, последний посетитель.

Я бросаю взгляд на часы. До полного окончания приема остается пятнадцать минут. Меня не успеют принять. Секретарша старается не смотреть в мою сторону. Примерно с полчаса назад явилась какая-то подруга, и, жестами указывая на меня, секретарша жалуется очень нервно на главную виновницу неприятной истории. Уставившись прямо мне в лицо, подруга начинает хохотать, всем своим видом демонстрируя, что на такую, как я, обратить внимание способны только слепые и психи.

Шел снег. Минут через двадцать старуха с полосатой сумкой вышла в сопровождении Петра Егоровича. О моем существовании он успел забыть.

— Ах, это вы… Сегодня я вас принять не смогу… Приходите завтра, с утра. Люся, запиши женщину назавтра.

— Фамилия? — Дикая злоба в глазах Люси.

— Каюнова.

Убедившись, что моя фамилия внесена в какую-то бумагу, Петр Егорович берет меня под локоток и выводит из приемной. В коридоре стараюсь освободиться.

— Так вы что, вечером заняты? — удивленно понимает он.

— К сожалению, да.

— А мы могли бы неплохо провести время.

— Лучше в другой раз.

— Вы рассказали бы о своем деле.

— Оно слишком официальное и может испортить приятную атмосферу вечера. Поэтому вам будет удобнее выслушать меня в другой обстановке.

Было два часа дня, когда я вышла из здания и медленно пошла по улице. По дороге забежала в недорогое кафе. Снег прекратил идти. Температура была плюсовая, вскоре улицы и проспекты покрылись чавкающей, мокрой грязью. Капли мутной воды блестели на грунтовом покрытии шоссе. В вагоне метро сквозило. Я ехала в редакцию одной из центральных газет. Это тоже входило в мой план. Около года назад в Н. я познакомилась на одной из многочисленных презентаций с неким Китиным, журналистом этой газеты. Дело было зимой. На следующий день после презентации Китин явился в редакцию четвертого канала с букетом очень красивых белых роз. Когда же ему сообщили, что я замужем и мой муж Андрей Каюнов, Китин очень расстроился. Розы я, конечно, забрала, но дальше обычного делового партнерства наши отношения не зашли. После мы несколько раз говорили по телефону, а в апреле (за три месяца до трагедии) он напечатал в своей газете пространное интервью со мной и лучшую из моих фотографий. Интервью заняло целый газетный разворот. Теперь я ехала к нему в редакцию, надеясь на то, что он сможет мне помочь. Хотя бы напечатать статью, в которой я расскажу правду. Редакция газеты была расположена в новом девятиэтажном здании на седьмом этаже. Поднимаясь в лифте, я украдкой бросила на себя взгляд в зеркало. Из зеркала на меня смотрело худое, изможденное лицо с обтянутыми пергаментной кожей скулами и белыми волосами, плохо выкрашенными и жалко свисающими по обеим сторонам лица. Ничего общего не было между роскошной блондинкой с изумительной прической и макияжем с газетных фотографий и непричесанной, не накрашенной, худой, уставшей женщиной, глядевшей в зеркало лифта.

Кроме меня, на седьмом этаже вышли еще двое мужчин. Длинный редакционный коридор напоминал общежитский — с двумя рядами унылых белых дверей, уходящий вглубь, к большому окну во всю стену. Изредка двери приоткрывались, и по коридору пробегали молодящиеся старухи с зажженными сигаретами и кипой каких-то бумаг в руках. Я шла по коридору, читая таблички на дверях. Дверь с надписью «Сергей Китин, собственной корреспондент» была заперта. Открыла соседнюю дверь и спросила у пожилого мужчины, сидящего за письменным столом, есть ли Китин. Он ответил, что Китин есть, только вышел пять минут назад. Я стала ждать в коридоре. Намазанные курящие старухи бегали мимо меня. У меня создалось впечатление, что в этой редакции штат состоит исключительно из курящих старух. Каждая из них, пробегая мимо, бросала на меня заинтересованный недоброжелательный взгляд. Наконец какая-то, с особо отталкивающей внешностью, притормозил рядом.

— Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кого-то очень напоминает, — обратилась она ко мне.

— Нет, мы не встречались. Я бы запомнила вас.

— И все-таки где-то я вас уже видела. Мне действительно очень знакомо ваше лицо.

— Право, не знаю.

— Вы не работаете в «Столичном вестнике»?

— Нет.

— Ну, может, я обозналась. Вы ждете Китина?

— Да.

— Я его только что видела, он есть.

И понеслась от меня прочь со своей зажженной сигаретой и кучей недавно отпечатанных газет.

Минут через пять в конце коридора появился сам Китин, разговаривающий с мужчиной лет тридцати и очередной старухой.

— Вы ждете меня? — спросил он, когда вся троица поравнялась со мной.

— Да, вас, разве вы меня не узнаете?

— Впервые вижу. У вас ко мне какое-то дело?

— Да. Я хотела бы с вами поговорить.

— Пожалуйста, подождите несколько минут.

По взгляду его серых глаз я поняла, что он узнал меня еще с конца коридора, и мое появление вызвало у него тревогу. Наговорившись, Китин отпер дверь кабинета, пропустил меня вперед, указал рукой на кресло возле стола, потом выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и заперся изнутри.

— Я вас слушаю.

Я молчала. Он снова оглянулся по сторонам и продолжил:

— Уф… Извини, но я должен был так говорить. Лучше, если никто не будет знать, что я с тобой знаком и что ты приходила ко мне сюда.

— Меня и так вполне могли узнать.

— Нет. Ты очень изменилась с апреля. Извини еще раз, но ты не похожа на женщину с газетных фотографии. Ты выглядишь так плохо, что тебя можно узнать с огромным трудом.

Начало было многообещающим.

— Боишься себя скомпрометировать?

— Лучше не рисковать. У тебя сейчас такое положение. Поэтому я и повел себя так, словно мы незнакомы. Ты должна меня понять. Я знаю все, все подробности, абсолютно все знаю. Наша газета писала об этом несколько раз, была большая почта. Все верили в то, что твой муж… Ну, в общем, виновен. Да и суд это подтвердил. Но, кажется, в последнее время ты считалась без вести пропавшей. Не думал, что ты уехала в Москву.

— Я приехала позавчера.

— Да? И что же привело тебя ко мне?

— Я хочу предложить тебе написать одну статью. Я дам все необходимые факты.

— Надеюсь, это не касается твоего мужа?

— Касается.

— Тогда — нет.

— Почему?

— Подобные материалы нашу газету не интересуют! Так что предложи что-нибудь другое, если хочешь с нами сотрудничать.

— Ты не понял. У меня есть неоспоримые доказательства того, что Андрей невиновен!

— Видишь ли, Таня, нашим читателям это уже неинтересно. Прошлое незачем ворошить. Мы не хотим возвращаться к этой истории. Ведь все ясно и так. Потом — ты говоришь бред! Какие могут быть доказательства, если уже состоялся суд? И все уже давно выяснено! Ты просто хочешь устроить бурю в стакане воды. Конечно же, ты заинтересованная сторона, именно поэтому ни единому твоему слову нельзя верить. Извини. Чтобы лишний раз привлечь к себе внимание, ты наплетешь все, что угодно, — и у нас будут неприятности.

— Если бы ты меня хоть выслушал…

— А зачем? Ну подумай сама, зачем мне тебя слушать? Я доверяю только следствию и суду, то есть закону и правопорядку. Вот если бы был повторный процесс, если бы ко мне поступила официальная информация из милиции. А так… почему я должен тебе доверять? Все, что ты говоришь, несерьезно. Тем более что нашим читателям дело Каюнова уже неинтересно. И газета не собирается возвращаться к этой теме.


— Господи, да при чем тут это? Я провела следствие сама! Да его почти не надо было проводить, чтобы понять — официальное расследование не велось! Я нашла доказательства, что Андрей невиновен! Все было подстроено — я могу это доказать! Я знаю имя настоящего убийцы! Это дело справедливости, чтобы Андрей был освобожден из тюрьмы!

— Ну я, допустим, так не считаю! И потом — кто ты такая, чтобы проводить следствие и рассуждать о каких-то доказательствах и убийцах! У тебя ведь нет юридического образования! Ты не относишься к милиции. Принеси справку о том, что ты имеешь юридическое образование или ты работаешь в милиции…

— Помнится, в марте за статью обо мне тебе очень хорошо заплатили и никаких справок не требовалось!

— Но это же совсем другое дело! Существуют такие понятия, как шоу-бизнес, пиар, реклама. Я рекламировал телезвезду. А сейчас ты кто? Никто! Увы, в жизни такое случается часто. Ты больше не звезда. И за сумму, втрое большую той, я не стал бы связываться со статьей о твоем муже. Ну какой нормальный журналист станет с таким связываться?

— Но я же могу доказать, что Андрей не убийца!

— Бред! Буря в стакане воды! Я уже сказал тебе все. Мне кажется, разговор закончен.

— Значит, ты категорически отказываешься мне помочь?

— Несомненно отказываюсь.

Громко хлопнула дверью.

Небо над городом было свинцово-серым. В половине одиннадцатого ночи Лидка открыла дверь своей квартиры — ни единого слова, и вновь была ночь на коротком матрасе, пахнущем собачьей мочой.

Следующее утро застало меня в той же самой приемной. Лицо секретаря хранило следы злобы, а прическа была посыпана перхотью. В кабинет я вошла третьей, и уродливый, краснорожий Петр Егорович, сидя за огромным письменным столом, казался чем-то большим и бетонным. Застегнутый бюрократический пиджак придавал ему столько значительности, что казалось невероятным то, что вчера подобная чугунная глыба в коридоре пыталась меня обнять.

На бюрократов у меня была выработана устойчивая аллергия. В кабинете начальства я всегда могла сорваться и наговорить такие вещи, за которые еще пятнадцать лет назад могла получить расстрел. Поэтому я избегала посещения таких заведений.

— Слушаю вас.

Я села к столу (хотя сесть мне не предложили) и принялась говорить — эту речь я отрепетировала в поезде за бесконечные сутки. А когда все было готово, я выучила речь наизусть. Это был великолепный образчик краткости и официальной точности. Без личных комментариев я перечисляла наиболее существенные вещи и заканчивала просьбой о повторном пересмотре дела. По лицу Петра Егоровича я поняла, что с первого раза смысл до него не дошел, поэтому мне пришлось повторить все и во второй, и даже в третий раз (одно слово — начальство). Знаете, о чем он спросил после моей речи?

— У вас есть справка о состоянии здоровья?

Я растерялась — справки у меня не было. Но потом, взяв себя в руки, ответила, что здоровые люди справки от психиатра с собой не носят. На что он привел потрясающий аргумент:

— Но я же не требую у вас справку от психиатра, я требую справку о состоянии вашего здоровья.

— ?!

— Вы же говорите, что были ранены, значит, вполне вероятно, что вы не самостоятельно собрали эти факты.

Теперь уже я ничего не понимала. Гордясь своим интеллектуальным превосходством, он объяснил:

— Справка бы показала, что по состоянию здоровья вы вполне могли посетить те места и поговорить с людьми о деле вашего мужа. Ну ладно. А юридическое образование у вас есть?

— Я закончила ГТЭИ.

— Тогда почему вы думаете, что собранные вами свидетельства имеют юридическую основу?

Довод был, с его точки зрения, убедительнейший. Я еще раз объяснила, что прошу провести повторное следствие на основе собранных мной фактов с тем, чтобы был повторный пересмотр дела в суде. Мы говорили подобным образом минут сорок, после чего мне соизволили сообщить, что это ведомство уголовными делами не занимается. Он сообщил мне адрес очередной высокой инстанции.

На следующее утро я пошла туда. Так прошло несколько дней. Ни одно из ведомств, в которые я попадала, не занималось уголовными расстрельными делами. Словно мячик, меня отфутболивали от одного бюрократа к другому, а время шло, и с каждым вечером Лида все неохотнее открывала мне дверь. Постепенно я стала терять надежду. Ночами мне снились длинные коридоры и переполненные приемные официальных инстанций. Чугунные морды высоких начальников плясали вокруг меня в хороводе. Я рвалась сквозь их круг и не могла избавиться от ощущения, что весь земной шар обрушился на мои плечи.

Под конец я попала в самый высокий кабинет, ведающий исключительно расстрельными делами. Наверное, от этих подрасстрельных дел лицо сидящего передо мной чиновника приобрело особую жестокость. На своем месте он был единственным господином и богом и прекрасно об этом знал.

Утром, когда я уже выходила из квартиры, Лидка поймала меня в дверях:

— Значит, так. Эта ночь будет последней, которую ты проведешь в моем доме. Мне больше нет резона держать тебя здесь даже в качестве прислуги. Поэтому завтра с утра можешь выметаться к чертовой матери куда угодно — здесь ноги твоей больше не будет! Понятно?

Я догадывалась об этом — несколько дней (ночей) Лидка делала мне подобные намеки.

У чиновника, сидящего передо мной, были седые волосы и свирепый взгляд, а покрасневшие веки придавали ему сходство с бешеным кроликом.

В бессчетный раз изложила свое дело вслух. После моих слов в воздухе повисла тишина.

— Думаю, вам можно будет помочь. Думаю, повторного пересмотра добиться можно.

Мне захотелось кричать — подобного я не ожидала. Еще немного — и я бросилась бы целовать его ноги.

— О подробностях мы поговорим на моей даче.

— На какой даче? — Ледяной, отрезвляющий яд.

— На моей. — Он встал из-за стола и наклонился над моим стулом. — А ты что же думаешь? Надеюсь, ты прекрасно понимаешь и знаешь, что я единственный, от кого зависит — стукнут твоего муженька или нет. Денег с тебя я не требую — у тебя их нет, это видно. Подходящих знакомств — тем более. Таким, как ты, не помогают. Такие, как ты, должны сидеть в своей щели и не высовываться. Но ты красивая и в моем вкусе. Придется платить. Так что решай. Молчишь? Сейчас я вызову моего шофера, он тебя проводит, подождешь в машине.

А потом все произошло быстро, я даже растерялась. Кажется, резко дернулась моя рука, кажется, он отпрянул назад, и на его щеке заалело, запламенело ярко-красное пятно.

— Что ж, — сказал он, — надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась.

Мрамор лестницы аккомпанировал мне вслед его словами: «Надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась». Это был конец. Помню скрип снега под ногами. Помню боль, словно сердце мое резанули ржавым ножом. Помню, как, приближаясь к метро и вдыхая неповторимый подземный запах, сказала себе: «Сейчас я брошусь под поезд». Я вошла внутрь с этой целью. Смерть была черной дырой в цветущем и ярком мире. Я готовилась стать черной дырой.

Приближались яркие огни вагона, и от ветра зашевелились на голове волосы. Я отпрянула от края платформы в самый последний момент. Даже умереть я не могла… Что мне стоило переспать с этим подонком? Ничего — кроме человеческого достоинства. «Надеюсь, ты попрощалась…» Я горько плакала в подземном переходе метро, стоя у мраморной темной стены. Плакала, не пытаясь скрыть слез. Сначала, как в детстве, я пыталась размазать их по лицу кулаком, но соленая жидкость скатывалась за рукава куртки, и я перестала замечать их совсем.

— Девушка, кто вас обидел?

Мужское лицо, внимательный взгляд карих глаз. Я заметила его фигуру еще несколько минут назад. Этот тип наблюдал за мной, держа руки в карманах кожаной куртки. Расплывшаяся развратная морда. Неужели никогда, никогда мне не суждено избавиться от обилия потных, похотливых рук, от грязных прикосновений, калечащих мою душу. Я была рождена женщиной, а значит, с рождения носила на себе проклятие.

— Девушка, я могу вам чем-то помочь?

— Нет! Нечего за мной ходить…

— Девушка, и все-таки…

— Я сейчас закричу! Или брошусь под поезд! Я…

Боль становилась сильней, мне стало нечем дышать, кажется, я протягивала руку к какому-то свету… В глазах стало темно, я пыталась что-то сказать, но не могла… Расплывались радужными кругами огоньки ламп. Расплывалось все вокруг в этом мире. Только боль оставалась со мной (навсегда?). Я хотела это сказать! Я хотела сказать, что ничего не вижу, не помню, не чувствую… Лампы кружились в хороводе, вместо рук сжимая друг друга вырванными электрическими проводами… Боль… Соленая жидкость слез…

Я очнулась от резкого запаха камфары, открыла глаза и увидела неясные очертания фигуры в белом халате. И сзади — еще одной, темной. Постепенно четкость зрения вернулась ко мне, и я разглядела, что лежу на кровати в какой-то комнате, а рядом на стуле висит моя куртка (я в джинсах и свитере, один рукав задран до плеча), а надо мной склонились двое мужчин, один из них врач.

— Ну вот, видите, она приходит в себя. Опасность миновала, — сказал тот, кто был в белом халате.

Второй тихо задал какой-то вопрос, и врач ответил:

— У нее больное сердце, и ей нельзя испытывать сильное нервное напряжение. Я сделал укол, ничего страшного уже нет, но желательно, чтобы несколько часов она не вставала. Очевидно, она испытала сильный нервный шок.

Врач куда-то ушел, второй остался.

— Где я?

— Не волнуйтесь, вы у меня дома. — Я узнала того типа, который приставал ко мне в метро. Гнев и возмущение сдавили меня с новой силой.

— Ах, это ты, мразь… Ты воспользовался тем, что мне плохо… Что ты со мной сделал?!

Я начала истерически кричать и рваться с места так, что он держал меня с необычайной силой.

— Танечка, успокойтесь, я сейчас все объясню!

— Откуда вы Знаете мое имя?!

— Я вас знаю. Вы — Татьяна Каюнова! Нет, не волнуйтесь. Я журналист, работаю в одной газете с Китиным. Мой кабинет находится рядом. Несколько дней назад я столкнулся с вами, когда вы выходили из его кабинета в редакции. Вы очень нервничали и меня не заметили. Но я сразу вас узнал. Вы подумали, что там, в метро, я к вам клеюсь, но я просто хотел с вами поговорить. Когда вы вышли от Китина, я зашел к нему и спросил, почему вы приходили. Он сказал, что вы помешались на реабилитации вашего мужа. Дело Каюнова я знаю в подробностях, потому что писал об этом несколько статей. Я спросил его, почему он не направил вас ко мне, ведь я занимался процессом вашего мужа, а не он, но Китин ответил, что не захотел связываться. Тогда я стал за вами следить. То есть вычислил, куда вы примерно пойдете, и наконец вас нашел. И вот в метро я подошел к вам, чтобы представиться и поговорить с вами, но выбрал совершенно неудачный тон. Простите меня, пожалуйста. Но я не заметил сначала, что вы плачете. А потом вы потеряли сознание. Я отнес вас в свою квартиру, потому что я живу через два дома от метро. Вызвал «Скорую». Вот и вся история. А теперь успокойтесь — вы в полной безопасности.

Он показал мне редакционное удостоверение.

— Доктор сказал, что вы должны лежать. Вот и лежите. Скажите, как я могу предупредить ваших друзей, чтобы они не беспокоились о вас?

— Друзей у меня нет. У меня никого нет — ни в Москве, ни в Н.

— А где вы остановились?

— Нигде.

— Вам некуда идти?

— Некуда.

— Тогда вы останетесь у меня. Не волнуйтесь, вы в полнейшей безопасности. А теперь расскажите мне все. Я обещаю вам свою помощь.

Не знаю, что подействовало на меня так сильно. Может, его мягкий голос или успокаивающий взгляд карих глаз. Может, мысль, что, если я умру (я уже испытала смерть), ни один человек не будет знать правду. Короче, я рассказала ему все, не утаив ни малейшей подробности. Показала содержимое сумки.

Он сказал:

— Пересмотр дела будет. Я этого добьюсь. Ваш муж выйдет из тюрьмы. А этого высокопоставленного подонка мы поставим на место. И убийца будет наказан.

Он написал статью обо всем — такую, как я и хотела. Статья называлась «Право на справедливость». 


Глава 10 | Без суда и следствия | Глава 12