home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Вернувшись в камеру, Куфальт опять начинает бурлить и злиться. Потому что за это время разнесли обед и его миску наполнили. Но супу налили только один черпак! Жмоты проклятые! В последние деньки, да еще голодать. И как назло суп-то гороховый, он так его любит!

Но потом, когда Куфальт уже сидел за столом и лихорадочно хлебал из миски (ему пришлось глотать не жуя, потому что в любую минуту мог прозвонить колокол — сигнал на прогулку третьей категории), он вдруг почувствовал, что с еды его воротит. Так с ним уже бывало не раз за эти годы: неделями, месяцами не мог заставить себя проглотить тюремную баланду.

Без всякого аппетита он уныло помешивает ложкой суп — может, попал туда ненароком кусочек свинины? Но нет, пусто.

Он выливает суп в парашу, ополаскивает миску, отрезает ломоть хлеба и намазывает топленым салом со шкварками. Сало у него вкусное, душистое, арестанты из портняжной мастерской в первом этаже перетапливают ему сало с луком и яблоками на печурке для утюгов. Они относятся к нему по-приятельски, забирают за свою работу не больше четверти с каждого фунта, другим приходится отдавать половину или даже три четверти, а новичкам вообще достается шиш. Дескать, главный засек и все сало отобрал. А они, мол, еще всю вину на себя взяли. В общем, наврут с три короба. Да что с них возьмешь!

Куфальт сидит на табурете и зевает. Больше всего на свете ему хочется сейчас завалиться на койку, но главный с минуты на минуту может ударить в колокол, давно вроде бы пора.

Как медленно тянется время в эти последние недели и дни! Оно просто не идет! Стоит, и ни с места, как приклеенное, не идет, и все тут. Раньше-то он старался каждую свободную минуту вязать сети, но теперь его от них с души воротит, не дотронется больше, в руки не возьмет! И вообще ничего больше не хочется. Даже на волю. Вернер наверняка ничего ему не пришлет, и придется вымаливать у попа место в приюте.

Самым лучшим выходом был бы какой-нибудь приличный верный заработок, пусть даже небольшой, лишь бы надежный. Не видеть бы никого из уголовников и поселиться где-нибудь в глухомани — живет, мол, здесь какой-то никому не известный и не интересный Вилли Куфальт. А у него есть своя комнатка и в ней ему всю зиму тепло. Может, иногда и в кино сходит. Работенка у него конторская, непыльная, и так далее в том же духе. Лучшего ему и не надо. Аминь.

Раздается звук колокола.

Он вскакивает, хватает шапку и шарф, еще раз щупает, на месте ли сотенная, — и Штайниц уже распахивает дверь.

— Третья категория, на прогулку!

Собираются они, как обычно, под стекляшкой, — одиннадцать человек из шестисот.

— Ну, все тут? — спрашивает Петров.

— Нет, Бацке еще не явился.

— Дрыхнет небось, отдельного приглашения ждет.

— Да нет, просто не хочет, и все.

— Хороши же мы будем в глазах начальства! Заметят, что мы не ходим на добавочную прогулку, возьмут и отменят ее.

— У кого футбольный мяч?

— Новый надо бы попросить. Этот весь латаный-перелатаный.

— Заткнись, сапожник, вполне можно еще залатать, тебе просто возиться неохота!

— А вы, господа хорошие, могли бы по случаю освобождения и отстегнуть десять марок от своего заработка на новый мяч.

— Деньги мне и самому пригодятся.

— Эге, господин старший надзиратель, почему это сегодня ведете нас через подвал?

— Потому что так ближе.

— А ведь запрещено через подвал-то.

— Кто запретил? Никто не запрещал!

— Руш, вот кто!

— Ну, на его запреты я чихал.

— Там кто-то стоит!

— Эй, Брун, идешь с нами?

— Отлично, Эмиль, вот уж потреплемся всласть.

— Петров вывел меня по-тихому, потому как Руша на месте нет. Здорово, правда, Вилли?

— Да это же черт знает что! Он еще и второй категории не имеет! Господин старший надзиратель!

— Ничего не видел. И не знаю, как Брун оказался во дворе.

— А ты захлопни хайло, пес завистливый! Жалко тебе, что ли, что Брун разок с нами пройдется?

— Ах ты, болван тупорылый, а когда мне чего-нибудь хочется, тут же настучать норовишь!

— Брун — другое дело, о Бруне ни один надзиратель слова не скажет.

— Почему это «другое»? Потому что он твой полюбовник, что ли? Черт те чего делают! Заложу вас обоих, и все тут!

— Только попробуй! Я тоже о тебе кое-что знаю…

Они выходят во двор, прилегающий к тюрьме для несовершеннолетних; здесь им разрешается играть в футбол и гулять без надзора. Петров быстренько куда-то смылся; все это задумано, как подготовка к свободе; правда, вокруг дворика стена в пять метров высоты.

— Брось его, Вилли, пускай себе тявкает, я все равно уже тут.

— Ладно, давай ходить вдоль стены, не будем мешать игре.

— А тебе, выскочка, стоило бы по харе съездить!

— Вот и съезди, съезди, коли ты такой храбрый!

— Я-то докажу еще, какой я есть, докажу, курец паршивый!

— Ну как, сапожник, играешь или нет?

— Просто руки об тебя марать неохота! Вали отсюда со своим красавчиком! Но Рушу я на вас все равно стукну!

— Да пойдем же наконец, Вилли!

— Ну и мразь этот сапожник! А ведь я знаю, Эмиль, из-за чего он на меня взъелся. Я загнал ему двух желтых пичужек за четыре пачки табаку. А Руш пронюхал про это дело. И теперь у него ни пташек, ни табака. Оттого он и бесится, ты тут ни при чем.

— Когда у сапожника срок-то кончается? А то он уже слегка того.

— И не слегка! Ему еще три года трубить. Но он куда хочешь без мыла влезет, начальству задаром подметки ставит, а теперь еще и католиком решил заделаться. Наверняка условно-досрочного добивается!

— Да он все время выслуживается, понимает, значит, что к чему.

Они прохаживаются вдоль стены под теплыми лучами майского солнышка. Кругом ни зеленой травки, ни ветки, но небо ярко-голубое, и после сумрачной камеры солнце кажется вдвое ярче и теплее.

Оно прогревает до костей, тело становится вялым, ленивым, постоянное напряжение, взвинченность, настороженность улетучиваются, на душе у обоих мир и покой.

— Послушай, Вилли, — начинает Малютка Брун.

Брун — толстоватый, флегматичный парень двадцати восьми лет от роду, в семнадцать угодил за решетку. Глаза у него светло-голубые, лицо румяное, круглое, волосы льняные — он похож на большого ребенка. Но на табличке над дверью его камеры написано «убийство с целью ограбления», он и получил в свое время пятнадцать лет — самый большой срок, предусмотренный для несовершеннолетних. Но по нему этого никогда не скажешь, парень он добрый, покладистый, и все в тюрьме его любят. Он никогда ни к кому не подлизывается, а его все равно любят.

Между прочим, в те редкие минуты, когда он заговаривает о своем деле, он тоже уверяет — как-то беспомощно и робко, — что осудили его неправильно. Не с целью ограбления он убил, а в приступе злобы и отчаяния. Убил он капитана баркаса, избивавшего юнгу Бруна до крови. А что потом пожалел бросить в воду и золотые часы капитана, на его взгляд, никакого отношения к делу не имеет. Ведь не из-за часов он того укокошил.

Вот прохаживаются на солнышке два молодых человека, за плечами у одного пять, у другого одиннадцать лет тюрьмы, через два дня все это будет позади, и жизнь вновь наладится.

— Ну так как же, Вилли? — спрашивает Малютка Брун.

— Ты о чем, Эмиль?

— Я еще в уборной спросил тебя, собираешься ты тут оставаться? То есть в этом городишке. Погоди, не отвечай. Я так думаю: а не снять ли нам с тобой на пару комнату, так будет дешевле. И если тебе не удастся сразу найти работу, ты будешь пока стирать, готовить и все прочее. Зарабатывать я буду прилично. А вечером разоденемся как фраера и пойдем гудеть.

— Все-таки мне нужно постараться получить работу. Эмиль. Не могу же я вечно быть у тебя в услужении.

— Конечно, ты найдешь настоящую работу. А это я так сказал — для начала. Был бы ты покрепче, я бы устроил тебя на деревообделочную фабрику, но тебе, наверное, больше подойдет всякая писанина или еще что-то в этом роде. Старикан тебя любит, небось раздобудет тебе что-нибудь подходящее.

— А, ты имеешь в виду директора. Ну, тот тоже может не все, что хочет. И потом, Эмиль, в этом захудалом городишке всюду мельтешат надзиратели и полицейские, да и тюрьма вечно торчит у тебя перед глазами. Через три дня уголовная полиция будет знать, откуда ты взялся. Слушок поползет по городу, хозяйка квартиры услышит и выставит тебя за дверь…

— А мы снимем у такой, которой на это плевать.

— То есть у такой, которая тут же захочет втянуть нас в свои делишки.

— Не обязательно, Вилли, уж поверь мне, совсем не обязательно. Бывают и другие. Я все время мечтаю, что у меня будет порядочная девушка, не из потаскушек, я на ней женюсь, стану мастером, и у меня будет куча детишек.

— Расскажешь ты ей о себе?

— Не знаю. Поживем — увидим. Но скорее всего — нет.

— Эмиль, ты должен ей все рассказать! Иначе будешь вечно бояться, что это как-нибудь выплывет, и она тебя бросит.

Они стоят на самом солнцепеке, но глядят не друг на друга, а на серый песок под ногами, который Куфальт ковыряет носком сабо.

Брун еще раз просит:

— Ну так как же, Вилли? Давай будем жить вместе!

А Куфальт ему:

— Нет, нет и нет. Живи мы вместе, тюрьма оставалась бы с нами. Только бы и разговору у нас было, что о тамошних порядках да о сроках. Нет уж, спасибо.

— Верно, лучше не надо! — теперь уже и Брун не хочет.

— Мы с тобой были здесь, как все, научились выкручиваться, подличать и стучать на других, да и зад лизнуть начальству тоже не брезговали. Но теперь все, хватит!

— Верно, хватит! — вторит Брун.

— И еще из-за другого тоже… Знаешь, когда я учился в школе, совсем еще мальчишкой, я влюбился, любовь была издали, мы и говорили-то с ней всего два раза, а один раз я видел, как она поправляла подвязку за кустами в парке. В ту пору девушки еще носили длинные юбки, понимаешь…

— Да, — откликается Брун.

— Но все это не идет ни в какое сравнение с первым годом здесь, когда твоя камера была как раз напротив моей, и я видел тебя каждое утро. Ты появлялся в дверях в штанах и рубахе и выставлял в коридор парашу и кувшин для воды. А рубашка на груди была распахнута. Потом ты стал мне улыбаться, и я всегда ждал, когда начнут отпирать камеры, — может, удастся тебя увидеть… Потом ты переслал мне первую записку…

— Да, — подхватывает Брун. — Через долговязого кальфактора Титьена, что сидел за грабеж. Тот был могила, он и сам тем же грешил.

— А потом в душевой, когда надзиратель отвернулся, и ты впервые юркнул в мою кабинку. А потом всегда прятался за занавеской, когда тот зырил в нашу сторону… Господи, до чего же прекрасные минуты выпадали нам тут иногда…

— Да, — опять соглашается Брун. — Но девушка все равно лучше.

Куфальт спохватывается:

— Понимаешь, я потому и вспомнил обо всем этом: если бы мы стали жить вместе, между нами опять бы все пошло по-старому…

— Ну, нет, — на этот раз возражает Брун. — У нас были бы девушки.

— Все равно, — стоит на своем Куфальт. — А надо со всем этим кончать. Как ни славно у нас было, но что прошло, то прошло. Теперь начнется новая жизнь, и я хочу быть как все.

— Значит, ты точно отправишься в Гамбург?

— Точно, в Гамбург, там никто в мою сторону и не взглянет.

— Вот и ладно. Только уж там и оставайся, Вилли. Пройдемся еще немного.

— Хорошо, пошли, солнце уже печет по-настоящему.

И вдруг Малютка Брун роняет:

— Тогда я сниму комнату вместе с Крюгером. Он выходит шестнадцатого мая.

Куфальт пугается не на шутку:

— Разве у тебя теперь с ним, Эмиль? Он же подонок.

— Да знаю я. Табак у нас у всех всегда тащит. И штраф на него три раза накладывали — воровал у тех, с кем вместе работает.

— Вот видишь!

— А что мне остается? Мне нужен кто-то, один я не выдержу. А большинство не захотят на воле со мной знаться, все из-за этого дурацкого приговора, понимаешь.

— Только не с Крюгером!

— А кто ж еще согласится? Ты вон и то отказался.

— Но не из-за этого же, Эмиль!

— Я еще и потому не могу жить один, что мне помощь нужна, Вилли. Ведь я одиннадцать лет оттрубил в тюряге и о жизни на воле понятия не имею. Иногда меня просто жуть берет, все мне кажется, сделаю что-то неправильно, и все опять пойдет кувырком, и я опять загремлю — уже пожизненно.

— Хотя бы из-за одного этого я бы не стал иметь дело с Крюгерам.

— Ну, так давай ко мне.

— Нет. Не могу. Хочу в Гамбург.

— Значит, съедусь с Крюгером.

Некоторое время они идут рядом, не произнося ни звука. Брун заговаривает первым:

— Мне нужно еще кое о чем тебя спросить, Вилли. Ты в таких вещах разбираешься.

— В каких?

— В денежных. К примеру, в сберкнижках.

— Немного, может, и разбираюсь.

— Вот если кто-то — ну, скажем, один тип — имеет на руках сберкнижку на мое имя и жетон к ней. Может он взять деньги с книжки? Ведь не может, верно?

— В большинстве случаев может, если на вклад не наложен арест или если вкладчик заранее не оговорил сроки снятия денег со счета. В общем, может. Разве у тебя есть сберкнижка?

— Да. То есть нет. Просто на мое имя положили деньги…

— Еще перед арестом?

— Нет, уже здесь…

— Давай, Эмиль, выкладывай начистоту, уж я-то тебя не заложу. Может, могу как-то помочь?

— Я всегда работал в третьем бараке, сперва у столяров, а потом для фирмы «Штегувейт» — делал оборудование для птицеферм…

— Ну и что?

— А потом Штегувейт отхватил на большой выставке домашней птицы золотую медаль за контрольные гнезда для яиц, и заказы посыпались к нему со всех сторон. А чтобы мы вкалывали на совесть, его мастера тайком приносили нам табак. Это было в ту пору, когда заключенным вообще не разрешалось курить.

— Еще до меня…

ди того, чтобы Штегувейт греб деньги лопатой, вот мы и сколачивали эти гнезда ни шатко ни валко — только чтобы день скоротать. Тогда мастера с фирмы пришли к нам и сказали: «Ребята, за каждое гнездо, которое вы сделаете сверх пятнадцати на человека в день, получите двадцать пфеннигов. Причем деньги эти будут положены на сберкнижку каждому отдельно. Так что когда вас выпустят, вы придете к нам и заберете свои денежки».

— Чисто сработано, а? Тут уж вы навалились на эти гнезда?

— Не то слово, скажу я тебе! Бывали дни, когда мы выдавали по тридцать два, а то и по тридцать пять с носа сверх нормы. Но и вкалывали до седьмого пота, поглядел бы ты тогда на мои руки, да, мы себя не жалели!

— И деньги действительно положены на твое имя?

— Ясное дело. За первый год набежало больше двух сотен. За следующий и того больше. Теперь, наверное, набралось больше тысячи.

— Ну, так потребуй свою книжку. И просто забери, когда тебе ее предъявят.

— Да, забери. Теперь мне ее уже не показывают. Слишком опасно, говорят, дело, мол, пахнет керосином. За это время куча народу освободилась, и некоторые подняли шум и побежали к директору тюрьмы — мол, денег меньше, чем заработано. Ну, тут Штегувейт и сказал директору, мол, все это враки. Никаких сберкнижек, естественно, никто не заводил, поскольку законом запрещено давать заключенным дополнительные заработки.

— За это время часть выпущенных наверняка вернулась в тюрьму, они-то что говорят?

— Говорят, когда к Штегувейту заявились, он их спросил: вы что, бредите? Ничего, мол, про сберкнижки не знаю. А когда они стали на него наседать, пригрозил вызвать полицию. Некоторым, кто особо унижался, дал по двадцать марок, кое-кому даже пятьдесят. Но это же не идет ни в какое сравнение с теми сотнями, что им причитались? Правду с

— А что говорят мастера с фирмы?

— Что наши всё врут. Мол, деньги ими давно получены, а они просто не признаются, потому как сразу все пропили и прокутили с девочками.

— Может, так оно и было. Ведь в тюрьму возвращаются одни слабаки. Но почему тебе тогда не хотят показать твою книжку? Зажилили небось твои денежки, вот и боятся! Надо бы тебе вчинить иск Штегувейту. Хотя нет, ни к чему, лучше не надо. А то еще один срок схватишь — за шантаж, как Зете, вон он у стены стоит.

— У него вроде были какие-то дела с главным поваром?

— Были. Замнем для ясности, а то меня начинает трясти, как вспомню. Зете тоже вышел бы послезавтра на волю, а вместо этого прокукует тут еще три месяца — из-за того, что я протрепался. Он меня сейчас на месте готов пришить. Так что замнем…

— Я уж думал — самое умное, что я могу сделать, это пойти к директору. Он дядька симпатичный и помогает нашему брату, когда может, — говорит Малютка Брун.

— Вот именно — когда может. Да только может он куда меньше, чем хочет.

— Почему это он мало может? Пусть спросит любого из третьего барака, каждый подтвердит, что я говорю сущую правду.

— Ну поверит он тебе, а сделать-то все равно ничего не сможет. Ведь сберкнижки нам не положены, не будет же он ради тебя нарушать закон! Вот, к примеру, случай со стариком Зете. Там было все чисто, и все равно старику придется оттрубить еще квартал.

Они стоят в укромном уголке двора. Игравшие в футбол притомились и теперь лежат у стены на солнышке, кто спит, кто курит.

— Опять дымят во дворе, падлы, — ворчит Куфальт. — Знают, что запрещено здесь курить, малолетние рядом. А, черт с ними, послезавтра перейду в четвертую категорию, и мне будет до фени, что случится с третьей. Ну, в общем, старина Зете работал при кухне — чистил картошку. Сидел свои шесть или восемь лет в погребе и чистил. И каждый месяц записывался на прием к инспектору по труду — мол, прошу перевести на другую работу, давно уже сижу в погребе, хочу поработать на свежем воздухе. И всякий раз его просьбу отклоняли. В конце концов он дознался, что это кухонный надзиратель настраивает инспектора, чтобы тот не выпускал его из подвала. Потому как Зете вкалывает за двоих. Вот как у нас здесь работяг ценят.

— Верно.

— И Зете стал просить этого жирного борова, чтобы тот отпустил его на другую работу, мол, в сыром темном подвале он скоро свихнется. А тот и говорит: «Хорошо, хорошо, еще три месячишка, а весной переведем тебя на огород». А сам и не думает переводить. Наконец у старика Зете терпение лопнуло.

Про дела на кухне он много чего знает, в том числе и про то, что кухонный надзиратель каждую среду и субботу прячет под жилетку пять-шесть фунтов мяса и тащит домой. И еще: всему персоналу тюрьмы разрешается брать в столярке мешок опилок для растопки и везти на тележке домой. Но у того в мешке опилки только сверху, а под ними горох с чечевицей да гречка с манкой. Самая же соль вот в чем: обычно именно старику Зете достается катить тележку борова к нему на дом.

Ну, Зете прикидывает и так и сяк, как бы ему прижать толстяка и заставить прислать замену, а ему самому избавиться от погреба. Наконец рассказывает мне всю эту историю и спрашивает: «Куфальт, что мне делать?» А я ему: «Зете, дело яснее ясного. Мы с тобой пойдем к директору и выложим ему все это дерьмо». А он мне на это: «К самому! Да ни за что! Только еще хуже влипну!» А я ему: «Да как ты можешь влипнуть, дело верняк, провернем так, что выйдешь чистеньким». А он мне: «Господи, зачем я тебе только все рассказал, влипну как пить дать, ты просто еще салага». А я ему на это: «Я не салага, а вот ты через неделю будешь работать на огороде». И записываюсь на прием к директору. Потому как внутри у меня давно накипело на эту жирную свинью. У нас, у несчастных арестантов, животы подводит от голода, а этот обжора наше мясо ворует.

— И что сказал тебе директор?

— Выслушал всю эту историю, покачал из стороны в сторону лысым черепом и говорит: «Вот оно, значит, как. Слышать я уже кое-что слышал, но подробностей пока не знал». А я ему на это: «Но надо, чтобы Зете не погорел. Вот если бы вы, господин директор, в следующую среду или субботу к шести часам подошли к воротам… Тут вы и увидите кухонного надзирателя с тележкой и мешком опилок, да и Зете в упряжке. Если Зете моргнет, значит, на этот раз в мешке и впрямь одни опилки, а если нет, приступайте к делу. Вот и захватите жирного борова с поличным». — «Что ж, — отвечает мне директор, — это вы хорошо придумали, так и сделаем. И спасибо вам, Куфальт!»

«Ну, — говорю я старику Зете, — дело в шляпе». И он тоже радуется. Но в следующую среду говорит мне: «Директора у ворот не было, а три банки свиной тушенки в мешке лежали!» В субботу же сказал: «Выдали меня борову, он теперь на меня зверем смотрит». А кончилось дело тем, что Зете прямо в камеру принесли бумагу, — обвиняется, дескать, в оскорблении должностного лица. И все повара как один клянутся и божатся, что никогда видеть не видели, чтобы надзиратель взял себе мяса или гороха и что это вообще невозможно. Вот старик Зете и огреб еще три месяца. А то бы вышел вместе с нами послезавтра.

— Может, ему и впрямь померещилось? С чего бы директор так повернул?

— А это не директорских рук дело, это обстряпали его подчиненные. Не нравится им, что какой-то там арестант закладывает старого служаку из их числа! Так что образумься, послушайся моего совета и не ходи к директору.

— Не знаю, Вилли. У меня все-таки все по-другому.

— Конечно, у тебя все по-другому. Но и общее есть: Зете арестант и ты арестант. А кто таким верит? Делай, как я сказал. Молчи в тряпочку и радуйся, что вышел на волю и нашел работу!

— Ты это серьезно, Вилли?

— Ясное дело, серьезно. Я и сам так сделаю.


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава