home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Дом находился в самой верхней части горной улочки, начинающейся сразу у подножия горы, на которой возвышался замок. Комната гимназиста располагалась под самой крышей четырехэтажного дома, куда вели лестницы, становившиеся с каждым этажом уже и круче.

Когда в ясный день гимназист подходил к окну своей комнаты, он видел крыши маленького города, неширокую долину реки, пологие зеленые холмы, окаймляющие противоположную сторону долины, и даже крутые базальтовые скалы, поросшие темными елями и соснами и называвшиеся «Филином».

Он часто смотрел туда, потому что неподалеку от Филина, менее чем в часе ходьбы, находилась его родина — поместье Грибкендорф.

Гимназист стоит у окна и мысленно спускается по крутым тропинкам Филина. Проливной дождь смыл с дороги глину, он осторожно перебирается с одной каменной глыбы на другую. Одни камни крепко опутаны тугими, отмытыми дождями корнями деревьев, другие шатаются, как бы собираясь выскользнуть из-под его ноги.

Постепенно тропинка становится менее крутой, деревья подступают вплотную к ней, и теперь он идет словно по прохладному зеленому залу. Впереди светлеет, он выходит из леса, горная тропа сквозь холмы спускается к плодородной равнине.

Еще несколько шагов, и проезжая дорога, огибая заросли кустарника, выводит мальчика к деревне. Это, скорее, не деревня, а поместье с длинными скучными домами крестьян — наемных работников, где всегда пахнет сыростью и гнилым картофелем.

Но вот в конце дороги он видит черно-серую каменную стену и большие ворота в ней, открывающие путь к усадьбе. Напротив ворот, в другом конце двора, окруженного сараями, конюшнями, амбарами, стоит господский дом. Но не это главное. Важнее стоящий справа маленький дом из красного кирпича с шестью окнами под низкой крышей. Это родина мальчика. Дом как дом, ничего особенного.

Красная коробка, — дом управляющего, — каких тысячи в поместьях, с выбеленными стенами внутри, стертыми полами, закопченной кухней — но здесь он дома.

Перед крыльцом растут две липы — большие и крепкие, они возвышаются над коньком крыши и дымовой трубой. Они всегда были здесь, начиная с самого раннего его детства, и он не помнит, чтобы они когда-либо были менее гордыми и раскидистыми.

Если погода была более-менее сносной, мать выставляла коляску с ребенком во двор. Он смотрел вверх в зеленое колдовское буйство пронизанной золотым светом листвы, которая тихо шевелилась от ветра, и тянулся к ней.

Он познакомился с деревьями, когда они были еще покрыты светлой редкой листвой, и сквозь узловатые, извивающиеся черными змеями ветви просвечивало небо. Позднее, когда листва стала гуще, ничего уже не было видно, только зелень, зелень, зелень. Скоро деревья покрылись цветами и загудели, словно большие колокола, от беспрестанного жужжания пчел. Но вот листья завяли и пожелтели и стали опадать поодиночке, а потом они стали опадать один за другим. Каждый порыв ветра срывал их и гнал по двору, они скапливались в поилках для лошадей, у каменных стен конюшен, и все было пропитано их острым и печальным запахом.

Когда мальчик подрос и переселился из спальни родителей в комнату под крышей, привык спать один, тогда липы утешали его, если ему становилось страшно в пустоте ночного одиночества, — ему был знаком каждый звук, он ведь вырос под ними.

Ученик стоит у окна дома пастора на нагорной улице и пристально смотрит на Филина. Ему кажется, что он видит гладко причесанную голову матери, склонившуюся у окна над шитьем. Из конюшни выходит отец с хлыстом в руке. Он останавливается посреди двора под деревянным навесом, где висит отслуживший свое лемех.

Отец вынимает часы и, обождав немного, говорит старосте: «Час!» И староста бьет молотком по лемеху, звонкий стальной звук разносится по двору.

Из ворот конюшни появляется первая упряжка лошадей. Перед домом управляющего люди становятся в ряды. Впереди батраки — сначала парни, потом девушки. За ними депутанты, сначала женщины, потом мужчины…

Он видит это, он видел это сотни, тысячи раз. Поэтому он видит это и сейчас, из окна пасторского дома через семь гор, через семь долин.

Вот в долине торопливо начали звонить колокола, субботний вечер, канун выходного дня. Гимназист вздыхает. Он больше не смотрит на Филина, он смотрит на городок, там у реки — гимназия, из-за которой ему приходится находиться здесь.

Затем он глядит на горную улицу, на расположенную наискосок швейную мастерскую. Там тоже складывают работу, трудовой день закончился. Стайка молоденьких девушек занята уборкой. Это дочери именитых горожан, у которых был урок шитья.

Как это уже часто случалось, его взгляд задерживается на веселой стройной блондинке, и когда она смотрит в его сторону, он кивает головой.

Она кивает в ответ. Так они стоят несколько мгновений. Пятнадцатилетний гимназист и маленькая блондиночка. Они кивают друг другу и смеются.

Вдруг у него мелькает мысль. Он делает ей знак, бежит в комнату, окидывает взглядом стол, хватает пустой конверт от полученного сегодня маминого письма и опять бросается к окну.

Она смотрит на него, он высоко поднимает конверт и многозначительно кивает. Она оглядывается в нерешительности, но потом тоже кивает…

Он бросается от окна по лестнице вниз.

На первой площадке он останавливается. Она тоже побежала вниз по лестнице и тоже остановилась. Он снова поднимает вверх письмо, и они оба кивают.

Следующий марш лестницы, следующий кивок.

Последний марш, последний кивок.

Тяжелую, скрипящую дубовую дверь настежь! И на неровную, мощенную булыжником улицу.

Они встречаются на полдороге между домами.

— Добрый день, — говорит он робко.

— Добрый день, — отвечает она смущенно.

Вот пока и весь разговор.

Она в нерешительности смотрит на письмо в его руках. Странный конверт: вскрытый, с почтовой маркой и штемпелем.

Он тоже смотрит на конверт.

— Дайте же мне письмо, — торопливо говорит она.

— Да у меня его нет, — отвечает он. — Я просто хотел, чтобы вы спустились вниз.

Пауза.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Сегодня вечером в восемь у городского вала, — предлагает он.

— Нет, нельзя, — говорит она. — Моя мама…

— Пожалуйста! — просит он.

Она поджимает губы и смотрит на него.

— Я попытаюсь, — говорит она.

— Пожалуйста! — просит он. — В восемь у городского вала.

— Хорошо, — соглашается она.

Они смотрят друг на друга. И вдруг оба смеются.

— Какой вы смешной с вашим письмом! — смеется она.

— Здорово придумано? — гордо спрашивает он. — Я вас все-таки выманил.

— Итак, в восемь!

— Ровно!

— До свидания!

— Пока!

Теперь по домам. Опять сломя голову вверх по лестницам. До восьми осталось несколько часов, только несколько часов, до восьми — ему приходит в голову, что это можно даже петь.

Но долго петь не пришлось.

Как только он увидел, что толстая портниха Губальке с коротко остриженными седыми волосами переходит улицу и звонит в их дверь, ему сразу же расхотелось петь.

Но он заставляет себя петь дальше, пение звучит жалко, он слишком часто прерывается, чтобы выглянуть из окна и посмотреть, не вышла ли портниха.

Нет, она все не выходит, и опустевшая швейная мастерская, напротив, ухмыляется уныло и противно.

Несколько часов до восьми? До восьми время тянется бесконечно!

Вот она возвращается. Она идет через улицу назад к своему дому, но в дверях оборачивается, замечает в окне гимназиста, зло смотрит на него и даже грозит кулаком.

Потом дверь захлопывается.

«Нет, ничего плохого не будет. Я ведь ничего не сделал», — успокаивает он себя.

Но уже стучат в дверь, и Минна, пожилая сварливая служанка, говорит:

— Идите к господину пастору! Немедленно!

— Хорошо, — говорит гимназист, приглаживая перед зеркалом гребенкой волосы.

— Немедленно! Сию минуту!!

— Уже иду.

— Сейчас вам достанется!

— Ехидна, — говорит гимназист и спускается на два этажа ниже в кабинет пастора.

Он стучит, слышит елейно-мягкое «войдите!», и вот ученик предстает перед своим пастором.

Мягко, слишком мягко. Но все-таки: огорчение и разочарование. Легкомысленная любовная интрижка, осквернение дома духовного лица, недозволенная переписка и вообще еще слишком молод.

— Что же из тебя получится, если ты так начинаешь?

— Но я ведь не писал никакого письма.

— То, что ты отрицаешь, только дополняет твой образ. Минна тоже видела, не только фрау Губальке. Вся улица, наверное, видела. Завтра весь город узнает, что за человек поселился в моем доме.

— Но я в самом деле не…

— Я вовсе не намерен вступать с тобой в разговоры. Ступай наверх и укладывай свои вещи. Твой отец уже предупрежден мной по телефону. В моем доме ты не останешься ни одной ночи.

Рот гимназиста плаксиво кривится…

— Пожалуйста, господин пастор, прошу вас!..

— Никаких пожалуйста. Всего пятнадцать лет, и уже с девочками. Фу! Фу! Я говорю «фу»!

Пастор грозит указательным пальцем. Потом указывает на дверь, и гимназисту ничего не остается, как уйти.

Наверху он один. Пытается уложить вещи, но начинает плакать.

Минна приносит еще его белье:

— Да, теперь вы можете реветь! Фу!

— Вон отсюда, ехидна! — рычит он и перестает плакать.

Между тем день со своим веселым субботним шумом переходит в вечер, гимназист сидит на клеенчатой софе, на стуле наполовину уложенный чемодан, который ему не хочется заполнять полностью, потому что он никак не может поверить в то, что все уже действительно кончено…

В начале восьмого он слышит звонок отцовского велосипеда. Он бросается к окну и кричит: «Папочка, поднимись сначала ко мне!»

Отец хотя и кивает ему головой, но не приходит. Наверняка пастор его перехватил. Иначе бы отец, как всегда, сдержал слово.

Еще пять минут ожидания. Вот лестница трещит под крепкими сапогами для верховой езды, и отец входит в комнату.

— Ну, сынок? При реках Вавилона, там сидели мы и плакали? Слишком поздно! Слишком поздно! Рассказывай о своих грехах.

Отец всегда великолепен. Когда этот большой и сильный человек сидит за столом на стульчике, в брюках для верховой езды со вставкой из серой кожи, в зеленой куртке, с загорелым, кирпичного цвета лицом, свидетельствующем о здоровье, и белоснежным лбом — белый лоб и загорелое лицо резко отличаются друг от друга из-за шапки, которую он носит, — и говорит: «Расскажи о своих грехах», — сразу становится легче.

Он слушает, слушает внимательно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — И больше ничего не было? Хорошо. Сейчас я спущусь еще раз к твоему пастору.

Но он быстро возвращается назад. Его лицо немного покраснело.

— Ничего не поделаешь, сынок. Ты есть и будешь закоренелым грешником. Итак, пока поедешь со мной домой. Мама, конечно, очень обрадуется.


— Чемодан мы оставим здесь. Завтра его заберет Эли. Ему все равно нужно в город. Пока дорога ровная, ты можешь сидеть сзади, на багажнике. Потом в горах вместе повезем велосипед.

— А гимназия?

— Боюсь, сынок, с гимназией все кончено. Он наговорит на тебя директору. Завтра посмотрим. Я еще раз приеду сюда.

Они отправляются в путь. Отец слева, а сын справа от велосипеда. Минна смеется, выглядывая из окна кухни.

— Эй, гусыня, — кричит отец, внезапно побагровев.

— Я ее всегда называю ехидной, — поясняет сын.

— Ехидна действительно намного лучше, — подтверждает отец.

— Слушай, папа, — осторожно начинает сын.

— Что?

— Скоро восемь…

— Точно, Цебедеус скоро пробьет восемь.

— А мы пойдем мимо городского вала…

Отец протяжно свистит: «Соловушка, я слышу твои трели…»

— Это только потому, что я с ней договорился. Не могу же я просто так заставить ее напрасно ждать. Я все-таки хотел попрощаться с ней.

— Думаешь, я поступлю правильно, позволив тебе это?

— Папочка, ну разреши, пожалуйста.

— Ну хорошо. Вряд ли это будет правильно. Да ладно. Но не больше пяти минут.

— Конечно, не больше.

— Я не хочу, чтобы это выглядело официально, — вслух размышляет отец. — Я останусь с велосипедом здесь, а когда пройдут пять минут, свистну по-своему. И тогда чтобы мигом был здесь.

— Конечно, папа.


Она действительно уже ждет.

— Добрый вечер. Вы, однако, точны!

— Так и должно быть. Добрый вечер.

— Сейчас как раз бьет восемь.

— Да я слышу.

Беседа началась оживленно и вдруг иссякла.

Наконец он спрашивает:

— Вы удачно сбежали?

— Я наврала. А вы?

— Да, ничего, благополучно.

— Что с вами? — спрашивает она вдруг.

— Нет, ничего. Что может со мной быть? Сегодня очень хороший вечер, правда?

— Да. Только немного душно, правда?

— Может быть — мне, однако, нужно сейчас идти.

— Ах…

— Там стоит мой отец…

— Где?

— Вон там. Человек с велосипедом. Посмотрите туда, в сторону от кустов…

— Он знает? И он разрешил вам?

— Да, мой отец такой.

Мгновение она смотрит на него.

— Но я не такая. И нахожу, что это нехорошо с вашей стороны.

Он медленно краснеет.

— Не ожидала от вас такого.

— Я… — начинает он.

— Нет, — говорит она, — сейчас я пойду домой.

— Фройляйн, — говорит он. — Фройляйн, я, собственно говоря, должен уехать. Пастор меня, видите ли, выставил, потому что… Вы понимаете… Фрау Губальке пожаловалась.

— Боже мой, — восклицает она. — И моя мама…

— Меня, наверное, исключат из гимназии.

— Если мой отец это узнает!

— Мой не ругался.

— А в лицее…

— Свалите всю вину на меня!

— Эх вы, в письме-то даже ничего не было!

— Но я вам охотно бы написал!

Отец свистит: «Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— Боже мой, пять минут уже прошли. Я должен…

— Ну идите же, идите. Как же вы меня подвели.

«Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— А я даже не знаю, фройляйн, как вас зовут?!

«Разве ты меня уже совсем не любишь?»

— Чтобы доставить мне еще неприятностей?

— Однако, фройляйн, я действительно не виноват.

— Что же мне сказать дома?

«Разве — ты меня — совсем не любишь?»

— Фройляйн, мне надо…

— Да, вы идете домой, к вашему отцу, который не ругается. А я?..

— Пожалуйста, дайте мне хотя бы руку.

— Еще чего!

— Но мы, может быть, никогда больше не увидимся!

— Это даже лучше. А я-то думала, все будет так мило! Боже мой, вон идет ваш отец!

— Ну, сынок, как же с данным мне словом? Здравствуйте, маленькая фея. Вы повздорили?

— Я…

— Мы…

— Дайте друг другу руки! До свидания!

— До свидания!

— До свидания!

— А теперь пошли!

Они еще раз смотрят друг на друга.

— Я во всем виноват, — говорит мальчик убежденно, и его губы дрожат.

— Да ничего страшного, — говорит она. — Я только поначалу испугалась. Как-нибудь выкручусь.

— Пора расходиться! Молодо-зелено.

— Итак, всего хорошего!

— Да, да. Всего, всего вам хорошего!

— До свидания!

— Да, может быть, еще увидимся.

— Спокойной ночи, маленькая барышня. Пойдем, Вилли.


После моста начался подъем. Отец крикнул:

— Спрыгивай, сынок. — И потом, когда они пошли рядом с велосипедом: — Можно не торопиться. Все равно домой придем достаточно рано.

— Ты когда встаешь, папа?

— Как обычно летом. В четыре. Приходится все время самому присматривать за кормлением и дойкой. На учеников положиться нельзя. — И после паузы добавляет как бы между прочим: — Ты не хочешь заняться сельским хозяйством?

— Думаю, что нет, отец, — после некоторого колебания отвечает он.

— Тогда чем же?

— Да…

— Да — это не ответ. Что ты имеешь в виду?

— Больше всего мне хотелось бы продолжить учебу в гимназии.

— Навряд ли это удастся. Пастор с директором очень близкие друзья.

— А если бы ты направил меня в другую гимназию?

Некоторое время они шагают молча.

— Вот что я тебе хочу сказать, Вилли. Мне уже сейчас приходится нелегко. Ты знаешь, я зарабатываю немного. А ведь у тебя есть еще и сестра. Конечно, я бы справился, если бы все оставалось как прежде, но сейчас кое-что изменилось. Собственно говоря, это случилось кстати. Я бы ничего не сказал. Но раз уже ты сам довел до этого, то я думаю, мы оставим все как есть.

— Но я ничего не сделал.

— Одну глупость ты, по крайней мере, допустил. Во всяком случае, поступил необдуманно, Вилли. Запомни, в жизни глупости часто вредят так же, как и дурные поступки. А после допущенной глупости не может все оставаться по-прежнему… Не все можно поправить. Сейчас ты еще легко отделался, ты идешь со своим отцом домой, буря миновала. Однако в будущем, кто его знает, тебе вдруг однажды не удастся вот так, запросто, вернуться домой.

Отец слегка вздохнул и стал медленно подыматься в гору. Сын молча шел рядом. Смутные чувства бродили в нем: отец неправ, ведь сын не сделал ничего дурного. А отец все-таки использовал это, чтобы сэкономить деньги и не посылать его на учебу в гимназию. Если дела шли до сих пор, то могли бы идти так и дальше. Только потому, что сын выбежал на улицу с пустым конвертом и сказал девочке десяток слов, отец решил сэкономить деньги на учебе в школе и колледже? Это казалось крайне несправедливым. Дорога шла все время в гору, меж высоких склонов, поросших лесом. Над ними, прямо над дорогой, светлой полосой мягко светилось ночное небо.

— Как ты относишься к коммерции? — спросил наконец отец.

— Ну нет! — воскликнул мальчик разочарованно.

— Не в лавке, — сказал успокаивающе отец. — Я имел в виду банк.

— Ах так, — сказал мальчик.

— Ну так что? — не отставал отец.

— Я еще не знаю, — нерешительно сказал сын.

— Если тебе попало по черепушке, — сказал отец, — то надо не ворчать, а обдумать случившееся, понять, в чем ошибка, и впредь поступать правильно. Между прочим, ты можешь спокойно две-три недели посидеть дома и здорово помочь мне в расчетах заработной платы. Сейчас идет сбор урожая и у меня нет на это времени. Ну, ладно, забирайся снова на велосипед, мы можем проехать еще большой отрезок дороги.

Мальчик уселся сзади отца, положив ему руки на плечи. Велосипед, жужжа, быстро катился под гору, и прохладный поток воздуха освежающе дул в лицо.

— Я даже не знаю ее имени, — неожиданно крикнул сын.

— Что? — переспросил отец, не расслышавший из-за быстрой езды.

— Я даже не знаю, как ее зовут!

— Кого?

— Девушку!

Отец так резко затормозил, что сын ткнулся головой ему в спину. Велосипед почти остановился.

— Я чуть было не ссадил тебя с велосипеда, — сказал отец, продолжая медленно ехать, — и не отправил домой пешком. Чтобы ты мог поразмыслить. Что же все-таки произошло? Что за глупость ты совершил, которая причинила тебе только вред? Ах, Вилли, Вилли, боюсь, что я слишком мягок с тобой. Как бы тебе однажды не пришлось туго.

Велосипед поехал быстрее, сын не отвечал. Они переехали через мост, и какое-то время еще был слышен плеск воды, потом дорога повернула, и свет велосипедного фонаря высветил стену леса, а затем выплыло что-то черное, высокое, массивное.

Отец позвонил.

— Теперь уже мать может нас услышать.

Они проехали через ворота в массивной стене.

Оба окна в правой части дома управляющего были освещены. Когда они подъехали к дому, дверь отворилась и наружу вырвался луч света, в котором стояла мать…

Велосипед с шумом остановился.

— Вот и ты, Вилли, — сказала мать. — Входи быстрей. Ты, конечно, страшно проголодался… Я оставила для тебя гороховый суп от обеда.


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава