home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОПОЛАМ — ИЛИ ЗАЛОЖУ

В своих «Страданиях по Германии» («Листках из дневника за 1933–1934 год») Томас Манн сделал запись, помеченную мартом 1934 года: «„Предисловие“ Фаллады, в котором он насмехается над гуманистическими представлениями „прошедшей эпохи“. При этом сама книга отличается вполне гуманистической направленностью. Но чтобы ее можно было опубликовать в Германии, Фалладе в „Предисловии“ пришлось все гуманистическое отрицать, попирать ногами».

Это предисловие, которое должно было ввести читателя в книгу «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды…», находилось в досадном противоречии с самой книгой. В книге автор вполне однозначно высказывается за принцип гуманизации уголовного наказания и критикует военно-бюрократические традиции германских тюрем, а также фарисейскую систему «попечения» над отбывшими срок наказания как ведущие к деградации человеческой личности. Однако его краткое предисловие, занимающее всего шестнадцать строк, да к тому же еще датированное 30 января 1934 года, трудно расценить иначе как попытку отмежеваться от собственной точки зрения, высказанной в книге.

По словам Фаллады, вынесенным в это предисловие, выходило, что он со своей книгой ломится в открытую дверь, поскольку «так называемое гуманное уголовное наказание, смешные, гротескные и печальные стороны которого описываются в этой книге, не существует более», ибо «теперь уже и эта частица немецкой действительности изменилась», и произошло это, оказывается, «пока автор работал над книгой». А когда Фаллада заявляет дальше, что «верит в своего Вилли Куфальта», — «не нужно громких слов о пользе гуманизации мест заключения, нужны рабочие места для отбывших срок наказания. Этим людям нужны не формальные меры по трудоустройству, а подлинное понимание их нужд. Не милость, а просто: подвести черту под всем прошлым, пусть теперь человек сам покажет, на что он способен», — это высказывание, вероятно, производило на читателей впечатление самого неприкрытого цинизма.

Читатели — как на родине, так и в изгнании, — ломали себе голову: неужели Фаллада всерьез решил отречься от своей книги? Решил закрыть глаза ка все, что видел и пережил сам, и начать «подпевать» нацистам? А может быть, его заставили отречься от своего романа, пусть хотя бы в такой форме? Или он надеялся, что нацисты зачтут ему это предисловие как смягчающее обстоятельство?

Томас Манн продолжает свою запись: «Бедные немецкие писатели! Это у них, скорее всего, просто перифраза, которой они вынуждены пользоваться: делая вид, что поносят гуманизм, они сами позже вступаются за него, пытаются протащить его, так сказать, через черный ход. Беда, однако, в том, что тут уж ничего не поделаешь: даже после самой антигуманной революции защита гуманизма остается естественной задачей писателя. Все остальное — игра».

Роман Фаллады «Маленький человек, что же дальше?» был опубликован месяцев по крайней мере за шесть до «антигуманной революции» нацистов. Следует ли нам полагать, что новая его книга и означала подобную игру? Или автор прибег этим предисловием к перифразе? Ведь защита гуманизма должна была бы остаться для него «естественной задачей»?


Вечером второго марта Фаллада сел за стол у себя в Нойенхагене и напечатал на листе заглавие: «Ханс Фаллада. Пополам — или заложу, Роман». К десятому апреля — даты аккуратно отмечаются на полях — он закончил двадцатисемистраничную главу «Созрел для выхода на волю». Семнадцатого, написав круглым счетом сто восемьдесят страниц, он прерывает работу — на третьей сцене главы четвертой.

Одной из причин этого было, судя по всему, плачевное состояние финансов издательства, ибо в последующие месяцы Фаллада берется за «литературную поденщину», пишет рассказы для газет и журналов. В июле издательство «Ровольт» не смогло даже выплатить зарплату своим работникам: оно попросило у своих кредиторов (к которым относился и терпеливо ожидавший гонорара Ханс Фаллада) отсрочки, а сотрудников, к числу которых принадлежал Рудольф Дитцен, заблаговременно предупредило, что с 30 сентября они могут считать себя уволенными. Дитцен получил документ, в котором, «на всякий случай», указывалось, что он обладает всеми правами на получение пособия по безработице.

Однако вскоре Эрнст Ровольт нашел-таки финансовую поддержку, и его дела снова пошли на лад. 24 сентября Фаллада посылает ему заявку, в которой предлагает опубликовать сразу три своих вещи — «Пиннеберг и его Малыш», «Толстячок» и «Маленький человек», на выбор. Почему он не продолжает работу над «Пополам — или заложу», сказать трудно: его переписка с издательством не дает на этот вопрос ответа. Может быть, ему хотелось сначала изложить на бумаге «историю совсем простого, обычного, даже счастливого брака», как он сам позже называл «Маленького человека»? Или он просто последовал очередному совету издателя? Каковы бы ни были причины, факт остается фактом: в период между октябрем 1931 и февралем 1932 года создается роман про Овечку и Пиннеберга.

Этот роман Фаллада пишет уже как «вольный художник». Аванс, который, согласно договору, выплачивается ему по частям ежемесячно, он подкрепляет гонорарами за рассказы, которых в тот же период успел написать до полудюжины. Но и после опубликования романа — видимо, в неуверенности, сможет ли он прожить без службы, Фаллада продолжает писать для газет и журналов. Он не оставляет этого занятия и после того, как издательство получило неплохой гонорар за публикацию отрывка из романа в газете «Фоссише Цайтунг», которая в письме от 1 мая 1932 года предложила заключить с ним договор.

17 апреля, ровно год спустя после того, как он прервал работу над новым романом. Фаллада подает заявку на «Пополам — или заложу», в которой сообщает, что «после окончания работы над этим романом» он собирается писать вторую часть «Маленького человека», которая будет называться «Поселенцы». В мае он снова пишет рассказы, в июне — участвует в работе над экранизацией «Маленького человека», затем уезжает на остров Узедом, где и остается до конца августа. Впрочем, 14 июля он пишет Ровольту: «Сижу над „Пополам — или заложу“; впрочем, до настоящей работы руки не доходят — все-таки первый отпуск, который я провожу вместе с женой и сыном».

Пока Фаллада отдыхал на взморье, политическая ситуация в измученной кризисом стране ухудшилась, причем заметно. С первого июня к руководству страной приступил кабинет Папена. 20 июля фон Папен и фон Шлейхер совершили государственный переворот, в результате которого социал-демократическое правительство Пруссии подало в отставку. Крупный капитал окончательно подтвердил свой союз с Гитлером и продолжал оказывать нацистам самую активную поддержку. 31 числа того же месяца состоялись выборы в рейхстаг, на которых почти четырнадцать миллионов избирателей отдали свои голоса за НСДАП, и двести тридцать депутатов со свастикой на лацканах торжественно вошли в немецкий парламент, председательствовал в котором Геринг. Теперь Гитлер больше не стоял у ворот. Его впустили в дом. И ровно полгода спустя он пришел к власти.

За какую партию голосовал Фаллада, как он вообще оценивал ситуацию, нам не известно. Зато известно, что успех, выпавший на долю его романа в эти месяцы, он воспринял с большим удовольствием. В июле издательство сообщило, что в день расходится от ста до ста пятидесяти экземпляров. Через месяц было продано уже пять тысяч, в сентябре — пятнадцать, в декабре — сорок восемь тысяч. Лицензии на выпуск романа были выданы десятку иностранных фирм и проданы права на фильм.

Фалладе, годами перебивавшемуся на скромную зарплату служащего, показалось, что на него обрушился золотой дождь. Вспоминая позже об этих временах («Сегодня у нас дома», 1943), он и сам признавал, что эти деньги пришли к нему слишком неожиданно: «Из человека бережливого и робкого я вдруг превратился в отчаянного мота. Деньги тратил на самые дурацкие вещи… Ночи просиживал в барах, платил там чуть ли не за всех и домой возвращался с больной головой».

Эти искушения и угроза возобновления запоев заставили Фалладу согласиться на уговоры жены и начать искать более спокойный уголок. Второй причиной его переезда в более удобную квартиру был сын Ули, которому тогда уже было два с половиной года: заниматься творческой работой в маленькой квартире в Нойенхагене стало совершенно невозможно. И вот в конце сентября Дитцены нашли новую квартиру — в местечке Беркенбрюк возле Фюрстенвальде, в часе езды на электричке от Берлина.

Переезд — дело хлопотное: понятно, что и тогда Фаллада не мог продолжать работу над начатым романом, поэтому он писал лишь короткие рассказы. Только к концу года, когда они уже обжились в новой квартире, Фаллада снова садится за роман «Пополам — или заложу». Были начисто переписаны обе первые главы, переработана и сокращена третья: к седьмому января 1933 года он наконец переписал на машинке и ее. Но тут началась работа над экранизацией «Маленького человека», и Фалладе, связанному с киностудией договором, пришлось возвращаться в Берлин. Сам Фаллада и поехавшая вместе с ним «для верности» фрау Зузе поселились в пансионе Штессингер и жили в Берлине до начала марта, пока не была закончена работа над фильмом.

Вечером 27 февраля в винном погребке Шлихтера на Аугсбургерштрассе сидели две супружеские пары: Дитцены и Ровольты. Жены, пишет Фаллада, «беседовали», а они с Ровольтом просто болтали, когда по залам вдруг пробежал официант с криком: «Рейхстаг горит!» «Мы вскочили, молча переглянулись и стали звать официанта. „Эй, Ганимед! — крикнули мы этому подручному Лукулла. — Закажите нам такси! Мы едем к рейхстагу! Надо помочь Г. (Герингу) раздувать огонь“».

Неизвестно, кому первому пришла в голову эта мысль — если всё действительно так и было, ведь Фаллада описал эту сцену лишь двенадцать лет спустя: — издателю, слывшему мастером на злые шутки, или его уже основательно подвыпившему автору, но вывод из нее Фаллада сделал верный: «Эта маленькая сценка хорошо показывает, как многие рядовые немцы относились к правительству н. (нацистов). Но нам приходилось уже… читать о той жестокости, с которой эти правители обделывали свои дела. И все-таки нам казалось: ну, до такого-то уж они не дойдут!..Как же мы были глупы…»

Можно ли считать Ровольта «политически мыслящим человеком»? Фалладу таковым считать, конечно, было нельзя. Ровольт уже успел издать несколько книг, не понравившихся нацистам, и знал это. Ему пришлось затратить немало труда, проявить хитрость и изворотливость, чтобы провести эти книги (а среди них были и книги Фаллады) через все те рифы и препятствия, число которых увеличивалось с каждым днем. Да и Фалладе достаточно было лишь вспомнить о той характеристик которую дал его «Маленькому человеку» Ханс Йост, чтобы понять, что его книги нацисты теперь будут проверять особенно дотошно.

Фаллада не эмигрировал. Он по-прежнему вел себя «безрассудно», даже когда узнал, как «плохо» обстояли дела. Иногда он делал нацистам уступки и, чтобы избежать столкновений с ними, писал вещи, заведомо ниже своих возможностей. «Временами нам всем хотелось очнуться», — писал он в своих воспоминаниях. Но ему самому тогда, видно, так и не удалось очнуться по-настоящему. Вполне вероятно, что он сам так никогда и не понял, каких возможностей лишился, какую часть своего таланта зарыл, оставшись в нацистской Германии, он так и не попытался подытожить, какая доля его депрессий и срывов, разочарований и поражений обусловлена фашистским режимом и какую следует отнести за счет его собственной замкнутости и самоизоляции.

Через неделю после поджога рейхстага, примерно, шестого марта. Фаллада написал Ровольту, что наконец «разделался» с фильмом — и «счастлив, что снова в Беркенбрюке». Седьмого он пишет своей сестре Маргарете Бехерт: «…Уже через два дня и фильм, и киношники, и диктовка… и все остальное показались мне каким-то далеким сном». Восьмого числа он пишет Ровольту: «Мне такое житье уже во-о-о-от где сидит!» И в тот же день возобновляет работу над «Пополам — или заложу». Работает он практически ежедневно и одиннадцатого апреля заканчивает пятую главу, написав, таким образом, уже добрую половину книги.

В марте издательство «Ровольт» выпустило очередной тираж книги «Маленький человек, что же дальше?», но тут дело по каким-то причинам застопорилось. Правда, с самим тиражом ничего плохого не произошло, но 12 апреля, в среду перед Пасхой, Фалладу увезли в СА. У Фаллады сделали обыск, причем особый интерес люди из СА проявили к одной из папок, в которых хранилась переписка. На папке была выведена буква «С». И тут Фаллада вспомнил, кто к нему заходил недавно: «г-н фон С.»![15]

Он жил неподалеку от Фаллады, в Грюнхайде. Они пошли в кафе, сели за столик на улице, разговаривали, и «С.» рассказал Фалладе несколько свежих политических анекдотов. Неужели донес кто-то из официантов? Так или иначе, но у дома поставили охрану, а самого Фалладу штурмовики отправили в Фюрстенвальде. Там, в местной тюрьме, ему заявили, что он подозревается в участии в «заговоре против личности фюрера», поэтому ландрат потребовал его ареста.

В издательстве «Ровольт» вскоре начали беспокоиться: телефон а Беркенбрюке не отвечал. 18 апреля издатель прислал в Беркенбрюк письмо, а котором спрашивал, не уехал ли Фаллада куда-нибудь на Пасху, а 20 апреля — телеграмму, где выражал уже откровенное беспокойство. К тому времени Эрнст Ровольт уже наверняка знал, что его редактора и соседа по Грюнхайде Эрнста фон Саломона забрали в Берлинский полицейпрезидиум; но мог ли он связать с арестом Саломона загадочное молчание Фаллады?

Сам Саломон в 1951 году писал, что следователь тогда задал ему вопрос, знает ли он некоего Ханса Фалладу, а затем сообщил ему следующее: «У господина Фаллады живет домработница. Эта домработница дружит с дочкой хозяина дома. А у господина Фаллады нелады с хозяином из-за квартирной платы. И вот однажды господин Фаллада сказал домработнице, что завтра к нему придет обедать один очень интересный человек, „старый заговорщик“. Домработница рассказала об этом своей подруге, та — отцу, а отец задумался: против кого мог составлять заговор этот „заговорщик“? Ответ на этот вопрос мог тогда быть только один, и он… доложил куда следует».

«Старого заговорщика» выпустили очень скоро, а Фаллада продолжал сидеть, потому что в версии, которая поначалу показалась следователю неопровержимой, теперь не сходились концы с концами.

Анна Дитцен призвала на помощь Эрнста Ровольта, тот мобилизовал д-ра Альфонса Зака, адвоката, пользовавшегося у нацистов большим авторитетом (позже, на процессе по делу о поджоге рейхстага, он был защитником ренегата Торглера), и Зак добился того, что 22 апреля Фалладу выпустили на свободу.

Фаллада и в тюрьме продолжал работать над романом: даты на полях рукописи показывают, что первые четыре сцены шестой главы были написаны 20 и 21 апреля — восемнадцать машинописных страниц за два дня.

За работой Фаллада буквально оживает. Когда он пишет, настроение у него всегда отличное: он занят делом! Сведения об этом обнаруживаются уже в записке, написанной за несколько дней до выхода из тюрьмы: «Я — как ванька-встанька, я снова я». А в самый день выхода, не зная еще, что всего через несколько часов снова окажется дома, он пишет: «Ах, Малышка, грех-то какой: сижу на нарах и веселюсь, когда на воле остались хороший дом и, говоря попросту, симпатичнейшая жена. Но я веселюсь и даже, как сказал бы Ули, „веселяюсь“, а моя „Овечка“ говорит мне: мы ничего плохого не сделали, отчего же нам должно быть плохо?»

Когда Фаллада после одиннадцати дней заключения вернулся в дом господина Шпонара, он перестал «веселяться». Он снова раздражается, слов не выбирает, отказывается не только от своих устных обязательств, но и от договора о найме квартиры — и на следующий же день убеждается, что недооценил местных нацистских боссов. Ему открыто угрожают, и он вносит Шпонару квартирную плату за три месяца вперед, а потом удирает из Беркенбрюка, чтобы снова поселиться в пансионе Штёссингер.

Это раздражение и доходящий до бешенства гнев заканчиваются нервным срывом. Фаллада засыпает теперь только со снотворным и снова начинает пить. Правда, через неделю он пытается взять себя в руки, но тут его постигает новый удар: ему присылают сценарий «Маленького человека», переделанный настолько, что он отказывается поставить под ним свою подпись. Двумя днями позже, пятого мая, директор отдела фельетонов издательства «Ровольт» Петер Циглер сообщает ему, что киностудии просто не позволили снимать первоначальный вариант, и Фаллада снова срывается и ищет спасительный покой в санатории.

Больше полутора месяцев проводит Фаллада в клинике Вальдзиверсдорф в Бранденбургской Швейцарии. Он старается побороть депрессию, но улучшение наступает медленно. Он почти не следит за тем, что происходит в столице. А там меж тем десятого мая на площади Оперы сжигали книги.

Тринадцатого мая Геббельс, выступая перед членами Биржевого союза, пытается снять предъявленное его правительству обвинение в «гонениях на культуру» и заявляет издателям и книготорговцам: «Новое правительство избавило вас от необходимости решать многие задачи, которые вы решали в течение последних сорока лет: теперь вам не нужно больше печатать и распространять книги», — и произносит фразу, блестяще характеризующую сущность нацистского правительства: «Там собрались далеко не худшие головы, которые, однако, крайне мало читали». Это были те самые «головы», которые исключили из Прусской Академии искусств Томаса и Генриха Маннов, Рикарду Хух, Дёблина, Леонгарда Франка, Кайзера, Кёллермана, Шикеле, фон Унру, Вассермана и Верфеля.

Десятого июля Фаллада сообщает своему издателю, что чувствует себя значительно лучше и готов работать, а сестре (Элизабет Хёриг) пишет, что он «снова с головой ушел» в роман.

Но через неделю судьба наносит ему новый удар. 18 июля его жена после тяжелой беременности родила двух девочек-близнецов, одна из которых умерла три часа спустя. Фаллада заливает вином и это горе, но уже через три дня вместе с Петером Циглером отправляется искать новую квартиру — и покупает дом с участком в Карвице, неподалеку от Фельдберга. Этот дом и станет для него наконец уютным и покойным пристанищем на целые одиннадцать лет. «Берлин, — пишет он в конце июля своему старому другу Хансу Кагельмахеру, — и вообще город раздражает меня и угнетает». А это поместье было словно создано для спокойной жизни и плодотворной работы.

В начале августа Фаллада приезжает в Фельдберг и сам следит за ремонтом дома, а иногда даже принимает в нем участие. Наконец 12 октября вся семья, состоящая теперь из четырех человек, переезжает в Карвиц. Через три дня писатель сообщает своему издателю: «Все мои папки и папочки расставлены, все письма написаны, мое чувство педантизма удовлетворено: завтра сажусь за „Пополам — или заложу“». 16 октября он вплотную приступает к работе над продолжением романа, к двенадцатой сцене шестой главы.

Фаллада пишет по шесть, по восемь, по десять, а иногда даже по двенадцать страниц в сутки, успевая после этого еще надиктовать четырнадцать, пятнадцать, а то и все шестнадцать страниц на машинку. Девятого ноября он посылает в издательство «сырой» вариант романа, затем перерабатывает его и 27 ноября отправляет готовую к печати рукопись. А ровно через неделю в Карвиц приходят первые листы корректуры.


Когда роман вышел, Эрнст фон Саломон признал, что это — «лучшая из всех книг о тюремной жизни». Так он сообщает в своих воспоминаниях, написанных лет пятнадцать спустя. Что ж, признание, пожалуй, более чем обоснованное: эту жизнь он познал на собственном опыте. Но почему и сегодняшний читатель, спустя более полувека, беря в руки эту книгу, верит, что все, рассказанное Фалладой — чистая правда, что так оно все и было, что такую книгу не мог написать человек, изучавший материал «по источникам»?

Биография писателя — по крайней мере, та ее часть, которая была известна широкой публике, — никак не подтверждала предположения, что Фаллада испытал все это на собственном опыте. А 15 апреля 1934 года он и сам заявил, что не собирается давать никаких пояснений по поводу его «Тюремной баланды», да «это было бы и глупо: придется либо рассказать читателям, как я „изучал вопрос“, либо лгать, и тогда меня на чем-нибудь поймают… Нет, чем меньше я буду распространяться о „Баланде“, тем лучше».

Однако факты и события, побудившие Фалладу написать «Пополам — или заложу», действительно имели место в его жизни, хотя и много лет назад. Рудольф Дитцен, «паршивая овца» из добропорядочной семьи, «блудный сын» чиновника немалого ранга, сорок лет «верноподданно» прослужившего отечеству, еще в юности считался психически неуравновешенным. Не везло ему с детства: то в очередной раз тяжело заболеет, то попадет в какую-то передрягу. На шестнадцатом году жизни этот мало общительный, но музыкально одаренный мальчик, ученик шестого класса гимназии, попадает в катастрофу. В следующем году переносит тиф, а в 1911 году его впервые помещают в неврологическую клинику. Осенью того же года он убил из пистолета своего товарища, с которым вместе решил добровольно уйти из жизни, для вида разыграв дуэль, и после этого без малого два года провел в различных санаториях.

Летом 1913 года двадцатилетний Рудольф Дитцен, успевший к тому времени окончить лишь семь классов гимназии, начал изучать сельскохозяйственное дело, завершил обучение в 1915 году и потом почти три года служил письмоводителем в усадьбе, «младшим научным ассистентом» в Палате земледелия одного из сельскохозяйственных районов и специалистом по разведению семенного картофеля в одном из аграрных учреждений в Берлине. Там-то Фаллада, еще в семнадцать лет решивший, что будет писателем, — уже тогда он написал свои первые стихи и сделал первые переводы — и начал писать роман «Юный Годешаль». Было это в июне 1917 года. А в июне 1919 года издательство «Ровольт» подписало с ним договор, и он… отправился в наркологическую клинику, потому что еще прошлой зимой пристрастился к морфию, и курс лечения еще продолжался, когда в феврале 1920 года он получил первые экземпляры своей только что изданной книги.

Выписали его весной, и он почти сразу снова начал принимать морфий. Снова попал в клинику и лишь в конце года еле живой добрался до остром Рюген, где жил его друг Ханс Кагельмахер, усердный землепашец, увлекавшийся астрологией и другими, мягко говоря, необычными вещами. Дитцен некоторое время спокойно жил у него в Гуддерице, работал «прислугой за все» в его усадьбе — и в течение 1921–1922 годов написал роман «Антон и Герда». Кагельмахер помог другу отвыкнуть от наркотика, но зато приучил к алкоголю, изготовил фальшивый аттестат зрелости, поскольку Дитцен не имел права на настоящий, и, кроме того, регулярно составлял ему гороскопы — а тот, конечно, верил…

Деньги к тому времени уже значительно обесценились, и Дитцену пришлось несколько раз наниматься на работу в крупные усадьбы; но платили ему там мало, денег на то, чтобы вести привычный образ жизни, не хватало, и осенью 1922 года произошел скандал: Дитцен, работавший тогда в поместье Нойшёнфельд в Бунцлау (Силезия), вывез и продал перекупщику часть урожая пшеницы. Дело раскрылось, и на Дитцена подали в суд. Впрочем, судебное разбирательство затянулось, и Дитцен между делом (с помощью кагельмахеровского фальшивого аттестата) устроился счетоводом в усадьбу Радах в Ноймарке. Инфляция меж тем достигла своего апогея, воровство стало обычным явлением, и Дитцену приходилось чаще исполнять обязанности ночного сторожа.

Тем временем суд присяжных города Бунцлау наконец вынес ему приговор: шесть месяцев тюремного заключения. Но Дитцен сумел утаить этот факт от своего работодателя, а полгода спустя — и от зерноторговца-оптовика Кипферлинга в бранденбургском городке Дроссене, у которого работал счетоводом до 15 апреля 1924 года. После этого он вернулся в Гуддериц, еще несколько недель дожидался повестки, получил ее и 20 июня явился в тюрьму своего родного города Грейфсвальда. из которой вышел 3 ноября, за семь недель до окончания положенного срока, и поехал обратно к Кагельмахеру.

Если бы он рассказал о той двойной жизни, которую вел тогда Дитцен-Фаллада, в одном из своих романов, ему бы вряд ли кто поверил: счетовод, писатель, заключенный, наркоман, потом алкоголик: человек вроде бы из обеспеченной семьи, которого судьба, однако, то и дело гонит с места на место, и, наконец, снова писатель, которого та же судьба постоянно заставляет браться за перо.

Грабеж среди бела дня, учиненный Дитценом в Нойшёнфельде, был еще у всех на памяти, когда Фаллада в декабре 1922 года подписывал договор на «Антона и Герду». Незадолго до того, как Дитцен предстал перед судом в городе Бунцлау, Фаллада читал в Радахе корректуру своего нового романа. Пока Дитцен проверял счета у Кипферлинга, Фаллада получал первые экземпляры своей книги, а потом и гонорар за нее, разделенный на ежемесячные выплаты по сто марок. Это был первый постоянный источник дохода после нескольких лет погони за неизменно обесценивавшимися деньгами. И наконец, пока Дитцен пилил дрова на лесопилке Грейфсвальдской тюрьмы, имя автора «Антона и Герды» поминали на страницах литературных журналов.

Когда же он вышел из заключения и дал о себе знать друзьям, одним из первых отозвался Франц Хессель, автор, переводчик и редактор «Ровольта». 20 ноября он написал Фалладе: «Хорошо, что Вы снова в порядке — здоровы, веселы и настроены по-деловому. Жду от Вас „Записок заключенного“. Буду рад включить их в „Дневники“ или куда-либо еще». И «Записки» действительно были! Вот только издать их было нельзя, потому что они носили чересчур личный характер.

В Грейфсвальдской тюрьме содержалось около семидесяти заключенных. Это были главным образом мелкие правонарушители, находившиеся под следствием или уже отбывавшие назначенный срок. Режим в тюрьме был довольно либеральный: уже на третий день пребывания там Дитцену разрешили «заниматься своим делом». 22 июня он начинает вести дневник, чтобы как можно точнее запечатлеть все особенности тюремного существования, и изучает все досконально, стараясь выяснить даже, присутствует ли у него самого в подсознании «чувство вины». Описывает он, конечно, и быт заключенных — то скупо, то, наоборот, в мельчайших деталях сообщает о работах, которые им приходилось выполнять, записывает приходящие в голову воспоминания, дает «портреты» сотоварищей и надзирателей, толкует увиденный сон и рассуждает о некоей библиотечной книге, одной из тех, брать которые разрешалось раз в неделю. К началу августа у него уже была рукопись на ста семидесяти восьми листах большого формата, без заглавия. Тогда она еще сохраняла характер дневника, но потом Дитцена сделали «кальфактором», времени писать у него стало немного, и второго сентября он снова прекращает свои записки. Эти записки не только свидетельствовали об острой наблюдательности и умении автора точно запечатлевать на бумаге все подмеченное: позже они стали для него богатейшим источником фактического материала, часть которого вошла в роман «Пополам — или заложу».

Фаллада выходит из тюрьмы, но тюремная жизнь продолжает занимать его. 12 декабря Хессель принимает его «Тюремные очерки» и передает их Штефану Гроссману, который включает взятый оттуда очерк «Голоса из тюрем» в очередной номер еженедельника «Дневник» (3 января 1925 г.), проставив под ним, по обыкновению, псевдоним «Ханс Фаллада», чем, однако, чрезвычайно огорчил автора.

Пауль Майер, старший редактор «Ровольта», через руки которого прошли все романы Фаллады, тоже готов помочь ему делом и советом. «В ближайшие дни, — пишет он своему автору 24 марта, — выходят тюремные мемуары Фехенбаха. Вам обязательно нужно прочесть эту книгу. Читая Фехенбаха, я то и дело сравнивал его впечатления с Вашими — это очень любопытно. В целом, конечно, ваши впечатления совпадают». Позже Фаллада, вероятно, прочел эти воспоминания Фехенбаха, однако нигде потом об этом не упоминает.

А Пауль Майер и Франц Хессель продолжали заботиться о своем подопечном. В апреле Фаллада сотрудничает уже с несколькими редакциями: «Литерарише Вельт» публикует его рассказ, журнал «Ди гроссе Вельт» печатает «Обручальное кольцо»; даже «Нойе Рундшау» С. Фишера предоставляет ему свои страницы. Укрепляется и связь с «Дневником»: в апреле и августе Гроссман печатает новые рассказы Фаллады. Дела явно пошли в гору. Кажется, он окончательно решил стать писателем.

Но это, увы, только кажется: двойная жизнь Дитцена-Фаллады еще не закончилась. В конце марта он (с помощью очередной фальшивки Капельмахера) нанимается управляющим в поместье некоего господина Рора в городе Любгусте (Померания), а 1 июля едет в Нойхаус (Гольштейн), где становится счетоводом в Управлении поместий графа фон Хана. Оттуда он в течение июля и августа ведет деятельную переписку с издательствами и редакциями журналов: интересуется прохождением рукописей, спрашивает о гонораре, берет новые задания и сообщает Францу Хесселю, что пишет новый роман — «Робинзон в тюрьме». Если судить по этим письмам, Фаллада и впрямь целиком посвятил себя литературе, работает много и целеустремленно, строит далеко идущие планы. Для того, видимо, письма и писались. А меж тем уже назревал новый скандал.

Управление графских поместий направило Рудольфа Дитцена в командировку в Киль. Быстро выполнив поручение, он решил еще недельку отдохнуть в Гольштинской Швейцарии: назад в Нойхаус он должен был вернуться в понедельник 14 сентября и сдать под отчет четырнадцать тысяч марок наличными и вексель на десять тысяч. Но вот понедельник прошел, прошел и вторник. В среду главный администратор Нойхаусского управления Гофман начал беспокоиться и на всякий случай известил Элизабет Дитцен об исчезновении ее сына Рудольфа. Однако уже на следующий день ему пришлось писать ей новое письмо, в котором он с негодованием сообщил, что Рудольф Дитцен «нагло обманул его доверие»: среди вещей в его комнате он обнаружил справку из Грейфсвальдской тюрьмы, поддельные документы Кагельмахера за 1918–1925 годы и подлинные документы о деятельности Дитцена в Радахе и Дроссене! В конце он приписал, что теперь не надеется увидеть ни наличных, ни векселя, потому что Дитцену, вероятно, не составит особого труда подделать на нем подпись господина графа.

А еще через день там же, в Гольштинской Швейцарии, Дитцен сдался полиции города Краменца и признался, что растратил из графских денег десять тысяч, а еще пять растратил раньше, в Любгусте. Его отправили в берлинскую тюрьму Моабит, а позже перевели в Киль. 15 октября дело было назначено к слушанию, а 26 марта суд присяжных города Киля приговорил Рудольфа Дитцена за четырехкратную растрату казенных денег к двум с половиной годам тюремного заключения (минус те шесть месяцев, которые он уже отсидел).

«Обвиняемый, — говорилось в приговоре, — признал себя виновным по всем пунктам предъявленного ему обвинения». Эта сухая канцелярская фраза вмещает далеко не всю правду: Дитцен признавался во всем охотно и с радостью, беря на себя даже то, чего на самом деле не было. Он сильно завысил суммы своих растрат: так, в Любгусте, конечно, обнаружились подделанные счета, но получил Дитцен в конечном итоге всего на одну тысячу девяносто марок и восемьдесят девять пфеннигов больше, чем ему причиталось. Графское Управление в Нойхаусе проверять счета не стало, а поверило Дитцену на слово и предъявило ему иск на все десять тысяч (через несколько лет Фаллада выплатил по этим, так и не проверенным, счетам весь долг до последнего пфеннига). Но как бы там ни было, а «самооговор» Фаллады, которому хотелось получить срок побольше, — факт установленный. Когда Пауль Мейер навестил его в Моабите и сказал, что срок ему, наверное, сократят, Фаллада запротестовал: «Я хочу пройти здесь полный курс лечения от алкоголизма!»

Позже, в январе 1928 года, когда до конца срока оставалось уже немного, он потребовал пересмотра дела: не для того, чтобы сократить срок, а «для уточнения некоторых обстоятельств». «На эти растраты, — писал он, — я пошел только из-за пристрастия к наркотикам. Потребность в морфии, а затем в алкоголе постоянно заставляла меня добывать все больше денег». По его словам, он потому и шел на преступление, что ни один курс лечения до сих пор не давал желаемого результата. А ложиться в специальную лечебницу ему не хотелось, ибо, побывав в клиниках и санаториях, он боялся их больше, чем тюрьмы, и пошел, таким образом, вполне сознательно на нарушение 51-й статьи Уголовного кодекса Веймарской республики.

Когда судебный психиатр, профессор Цимке, сказал, что его ждет «непродолжительная изоляция», Дитцен выдумал множество преступлений, которые совершил якобы еще до того, как пристрастился к наркотикам. Впрочем, эти свои «версии» он составил так, что в случае нужды мог доказать, что выдумал их: вылечиться он, конечно, желал, но сидеть в тюрьме слишком долго не собирался. Вот таким довольно сложным и необычным способом ему наконец удалось прорвать заколдованный круг и избавиться от пагубной привычки.

Выйдя в марте 1928 года на свободу, он направился в Гамбург. Там ему пришлось на собственном опыте убедиться, как трудно живется выпущенным из тюрьмы людям. Некоторое время он живет в Доме призрения для бывших заключенных и работает в специально открытом при доме машинописном бюро. Потом находит меблированную комнату. В июле поступает помощь и от семьи: адвокат Фриц Бехерт, муж сестры Дитцена, передает ему небольшую ссуду. Дитцен пытается прожить на заработки от печатания адресов в машинописном бюро, но вскоре убеждается, что это невозможно. И восьмого августа пишет письмо Эрнсту Ровольту, где просит «дать ему еще один шанс»: он готов выполнять «любую, даже самую последнюю работу». А с дурными привычками, пишет он, покончено навсегда.

И это он пишет уже не для того, чтобы произвести впечатление: он вступает в Общество трезвости и даже читает там лекции. Через это общество он знакомится с семьей Исселей, которые соглашаются сдать ему комнату на то время, пока не вернется из санатория их дочь. Когда же наконец 13 октября Анна Иссель возвращается, Дитцену для краткого знакомства со своей будущей женой остается всего один день: в тот же вечер он покидает Гамбург, так как один из чиновников его бывшей тюрьмы нашел для него работу в Ноймюнстере. Через несколько дней Дитцен становится сборщиком объявлений для газеты «Генераль-Анцайгер» и работает столь усердно, что вскоре добивается повышения, а потом становится и репортером в отделе местной хроники.

Чтобы вновь привыкнуть к жизни на воле, а тем более — к роли молодожена, требуется время. Только через полгода после освобождения он наконец решается описать кое-что из своих тюремных приключений. В ноябре 1929 года он посылает в издательство «Ровольт» первый «небольшой отрывок» своих тюремных воспоминаний объемом в 26 страниц.

Конечно, это не «воспоминания» в прямом смысле слова. Даже нойхаусская история, легшая в их основу, узнается с трудом. Правда, герой «отрывка» тоже едет куда-то поразвлечься, тоже растрачивает казенные деньги, тоже добровольно является в полицию — и тоже просит срок побольше: «Хочу бросить пить!» Но на этом сходство кончается: все прочие факты и детали — совершенно не совпадают.

Фаллада использовал и записи о своем первом, грейфсвальдском заключении, переписывая целые пассажи из старого тюремного дневника — например, описание борьбы с клопами или добывания огня при помощи «кремня, ремня и железяки». Фрагмент «Три года нечеловеческой жизни» доказывает, что Фаллада не намеревался как можно точнее изложить все, что произошло с ним самим: подлинные факты перерабатываются почти до неузнаваемости, превращаясь в чистой воды «беллетристику».

В целом этот период составляет для Фаллады как бы общий фон, необходимое условие возникновения романа. И Дитцен, и Куфальт происходят из «благополучной семьи», оба — недоучившиеся гимназисты, оба растрачивают чужие деньги; оба попадают сначала в тюрьму, потом — в Дом призрения для бывших заключенных и получают работу в машинописном бюро. Наконец, оба ищут подписчиков и объявления для местной газеты: один — для «Генераль-Анцайгер». другой — для «Городского вестника». Дитцену, кроме того, удается стать секретарем «Общества содействия туризму», тогда как Куфальт так и не смог отобрать у «гениального пьяницы» Дитриха этот его (шестой по счету) пост.

Этим, однако, сходство автора со своим персонажем и ограничивается. Куфальта так же нельзя считать «автопортретом» автора, как нельзя считать им Тредупа и Пиннеберга. Даже если согласиться, что Рудольф Дитцен, писавший в тюрьме дневник и анализировавший в нем сам себя, не мог не перенести каких-то черт «себя тогдашнего» на своего героя. Конечно, многое в жизни этих его героев, особенно Пиннеберга, основывалось на личных переживаниях автора, да и сам автор мог обнаружить некоторые из их черт характера в себе самом. И тем не менее Фаллада никогда не писал о себе, и его романы менее всего автобиографичны как раз там, где сходство между фабулой и фактами биографии писателя кажется наконец бесспорно установленным.

Тюремную жизнь автор изучал не «по источникам и документам», а на собственном почти трехлетнем опыте. Моделью для описываемой им тюрьмы небольшого гольштинского городка послужил не патриархальный «исправительный дом» в Грейфсвальде, а ноймюнстерский централ. Правда, некоторые детали взяты Фалладой из старого, грейфсвальдского дневника 1924 года: когда Куфальт проводит ночь в участке, повторяется история с клопами, а вернувшись под конец в свою «любимую камеру», он с удовлетворением обнаруживает за парашей кресало, кремень и трут — те самые «железяку, кремень и ремень».

Любопытна и история окончательного заглавия книги. Та надпись, которую Дитцен 22 июня 1924 года обнаружил на внутренней стенке шкафчика в камере номер 32, гласившая: «Кто однажды украл и попал сюда, еще не раз тут побывает», видимо, прочно засела у Фаллады в голове, если он почти семь лет спустя в тринадцатой сцене второй главы написал: «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды, тот будет хлебать ее всю жизнь»!

Как трансформировался у Фаллады тот материал, который он сам считал «реальностью», «подлинным фактом», а не «вымыслом», можно показать на двух примерах, на первый взгляд мало схожих друг с другом. Так, в основу образа Бацке лег отнюдь не какой-то «обыкновенный жулик», как может показаться на первый взгляд. Юрген Мантей писал:

«Писателя Герберта Бланка в 1934 году отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Там на поверке рядом с ним оказался заключенный с зеленым треугольником на робе, „злостный рецидивист“. Он неожиданно обратился к Бланку:

— Ты что, политический?

— Да.

— Небось писатель?

— Писатель.

— А Ханса Фалладу знаешь?

— Конечно, знаю, а что?

И рецидивист заявил с гордостью:

— Бацке — это я!»

Правда, этот анекдот — явный вымысел, потому что Равенсбрюк был открыт только в 1939 году, к тому же как женский лагерь, а Герберт Бланк, напечатавший в 1931 году в издательстве «Ровольт» под псевдонимом Вейганд фон Мильтенберг книгу «Адольф Гитлер: Вильгельм III», попал в лагерь, по свидетельству его сына Ульриха, только в 1944 году. Ульрих Бланк полагает, что подобная встреча имела место, и позже его отец действительно рассказывал о ней Эрнсту Ровольту, но до Мантея этот рассказ дошел уже в сильно измененном виде. «Прообразом Бацке, — пишет Ульрих Бланк, — послужил взломщик Эрнст Граске, с которым мой отец познакомился в бранденбургской тюрьме Герден в 1936 году. Много раз судимый, этот Граске (кстати, родной брат тогдашнего директора берлинской гимназии „Ам грауэн Клостер“) сидел теперь за попытку ограбления церкви в замке Кадольцбург в Кронахе, предпринятую им по заданию одного антиквара, которого интересовали имевшиеся там алтарные росписи. Хотя сейчас я воспроизвожу этот рассказ по памяти, думаю, что первоначально эта история была все же именно такой». Где сам Фаллада познакомился с Граске, в Ноймюнстере или в другой тюрьме, как именно они познакомились и как Граске превратился в Бацке — на эти вопросы, к сожалению, уже нельзя получить ответа.

О втором примере нам известно больше. Это — история с Цвитушем, из-за которой Куфальту приходится бежать из городка. В ее основе лежит подлинная история, случившаяся с Дитценом в Ноймюнстере. «Кстати, — пишет он Кагельмахеру 11 декабря 1928 года, — меня тут чуть было снова не арестовали». Его приняли за афериста, который выдавал себя за налогового инспектора и вымогал у людей деньги.

«Потом мне устроили очную ставку с одной из его жертв, и тут я понял, почем фунт лиха. Он приходил к ней ровным счетом три недели назад, просидел у нее полчаса и все заполнял какой-то формуляр. И вот теперь эта дама сидит, глядит на меня и бормочет:

— Да, пожалуй, у того была другая шляпа. И портфель, кажется, другой… И ростом тот вроде был пониже… И все же, по-моему, это он!»

И хотя в этот раз для Дитцена все обошлось благополучно, он лишний раз убедился, что человека, у которого есть хотя бы одна судимость, всегда будут подозревать в первую очередь, и что его судьба всегда на волоске.

Эти примеры показывают: роман построен на действительных фактах. И, следя за судьбой героев романа, читатель забывает, что перед ним — книга: все слишком реально, «настолько реально, что мороз по коже», говоря словами Тухольского.


Итог, подведенный для себя Фалладой после года пребывания нацистов у власти, оказался скорее печальным. В начале декабря издательство сообщило, что за год удалось продать семьдесят две тысячи экземпляров «Маленького человека» — вдвое меньше, чем разошлось в 1932 году за шесть месяцев. Книготорговцы, выполняя волю нацистов, бойкотировали книгу. «Книги мои, — писал Фаллада 10 декабря Кагельмахеру, — расходятся плохо, потому что я теперь не персона грата…» Видимо, это и побудило его изменить в романе один эпизод, к которому, как ему казалось, нацисты могли придраться в первую очередь.

Еще в мае, находясь в санатории Вальдзиверсдорф, Фаллада позвонил в издательство и сообщил, что хотел бы исправить несколько строк в дальнейшем тираже. Наверное, то место, где безработный Пиннеберг, идя по Малому Тиргартену, рассуждает о том, что Овечке следовало бы записаться в коммунистическую партию? — спросили его. Но Фаллада ответил «Нет».

В начале декабря он наконец прислал в издательство исправленную корректуру: тридцать три строки были переписаны заново и одна вычеркнута. Лаутербах превратился из фанатика-нациста в фанатика-футболиста.

Теперь Лаутербах не берет в рот спиртного не потому, что арийцам стыдно отравлять себя наркотиками, а потому, что всерьез занимается спортом. Предмет его хвастовства теперь — не последний «поход» отряда СА, а собственная физическая сила и спортивная форма. От скуки он становится вратарем, а не нацистом. И главный враг для него теперь не «Советы», а команда противника. И рассказывает он теперь не о почетных значках СА, которыми его наградили, а о драке, случившейся на последнем матче. Не «шеф» посылает его в рейд, а тренер — на чемпионат. Вычеркнутой же оказалась строчка: «Мандель? — переспросил Лаутербах. — Конечно, еврей».

«Я не стал убирать ни коммунистических настроений Овечки, ни высказываний фрау Нотнагель против антисемитизма, — писал Фаллада Ровольту 3 декабря. — Все это — неотъемлемая часть атмосферы книги. того времени, когда она писалась и когда происходит действие, и задеть это никого не может. Убрал я только то, что могло обидеть СА». Причем убрал после того, как СА само «обидело» его, потому что хотел избежать новых коллизий. Однако за первой уступкой новым властям неминуемо должна была последовать вторая. Она коснулась нового романа, уже отданного в печать.

Ни автор, ни издатель, конечно, не тешили себя иллюзией, что книгу об антигуманном характере уголовного наказания удастся легко и беспрепятственно напечатать в стране, где сооружение концентрационных лагерей шло уже полным ходом. На этот раз ничего не вышло с предварительной публикацией, как ни старалось издательство: ни одна газета, ни один журнал не могли отважиться на такой риск.

Кроме того, возникли проблемы с заглавием. Выражение «Пополам — или заложу», взятое из блатного жаргона, показалось издательству слишком «смелым». По предложению Ровольта Фаллада заменил его поговоркой, приводимой в тексте: «Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды».

В конце января 1934 года Эрнст Ровольт, с удовольствием вспоминавший свой прошлый визит к Дитценам на «праздник по случаю убоя свиньи», снова принял приглашение в Карвиц. Там он, прочтя около ста страниц, изложил Фалладе свой план «спасения» романа, который, однако, показался тому слишком сложным. Вместо этого он предложил написать к роману «примирительное» предисловие, и Ровольт немедленно согласился.

Но и предисловие не сняло стоявших перед книгой проблем. Больше того, оно создало новые проблемы. Дело оказалось сложнее, чем думал Фаллада. Много лет спустя Пауль Мейер вспоминал: «Я сказал ему, что нацистов этим не купишь, зато друзья могут отвернуться, и посоветовал отказаться от предисловия. Но Фаллада решил, что этим предисловием он исполнит свой моральный долг: „Придется пережить этот позор. Решается вопрос, быть или не быть роману“».

В этом его, кстати, поддержал Фриц Бехерт. «Эту книгу, — писал он своему шурину, — должен был бы прочесть каждый юрист, который занимается уголовными делами, причем не один раз, а раз десять». Правда, ниже он добавлял: «Неясно только, как к ней отнесутся в нынешней ситуации». Но Фаллада заверил его, что все будет хорошо: никто пока не придирается, заключено уже одиннадцать договоров с зарубежными фирмами, предварительные заказы поступили уже на десять тысяч экземпляров, так что «реверанс», сделанный им в предисловии, кажется, оправдал себя. И под конец добавил: «Не исключено, что книгу все равно запретят».

Ни автор, ни издатель пока даже не подозревали, какую бурю вызовет появление этой книги…

Напечатанный, как и было объявлено, в двадцати тысячах экземпляров, в мрачноватой черной обложке, роман появился в магазинах 13 марта 1934 года. Автор и его издательство ждали: не последует ли запрет? Как примут роман читатели и критика?

Первая реакция прессы казалась положительной. Правда, отозвались лишь немногие газеты. Самой смелой оказалась «Фоссише Цайтунг», в которой рецензия на роман Фаллады, подписанная инициалами «М. Я.», появилась уже 18 марта — за две недели до того, как ее закрыли.

Монти Якобс, много лет писавший критические статьи для «Тетушки Фосс», привел на всякий случай несколько цитат из «Предисловия», сделал оговорку насчет «сложности тогдашней ситуации» — и тут же без обиняков сформулировал основную мысль книги, которую сам автор нигде прямо не высказывает: в том, что вышедший из тюрьмы Вилли Куфальт оказался в ней снова, виноват не он сам, а общество. При этом Фалладе, писал Монти Якобс, удалось совершить чудо: книга вызывает у читателя не отчаяние, а «интерес, восхищение и сочувствие». Фаллада «обходится без громких слов: на примере судьбы своего Шлемиля (Куфальта) он показывает вину буржуазного общества — и доказывает ее. Ему не нужно даже намекать на что-то: читатель и между строк прочтет правду». При этом некоторые пассажи в рецензии Якобса (например: «…это — высокое искусство, понимание которого доступно лишь немногим…») явно намекают на то, что искать правду между строк следует и у самого Якобса.

Затем выступила «правая» критика — и тоже похвалила роман. Газета «Таг» от 24 марта называла Фалладу «снайпером, блестяще поражающим выбранную им мишень».

Нацистские критики раздумывали дольше всех — и наконец разразились разгромными, уничтожающими рецензиями. Они единодушно похоронили Фалладу как писателя и недвусмысленно пригрозили тем критикам и книготорговцам, которые «не сумели разглядеть его истинной сущности». «Роман Фаллады, — писала „Нидерзексише Цайтунг“, — есть не что иное, как умелая попытка саботировать героические устремления современности при помощи испытанных средств вредного либерализма». Далее рецензент весьма неблагоприятно отзывается об авторах предыдущих (положительных) рецензий — и выносит роману следующий приговор, набранный к тому же вразрядку: «Кому нужна подобная книга в нашей национал-социалистской Германии, неясно. Но еще менее ясно, каким образом наши критики, даже обладающие высоким национальным сознанием, не сумели за бесспорной виртуозностью изложения разглядеть сугубо беспринципное отношение автора к изображаемому им преступному миру».

«Книга, неудачная во многих отношениях, — вторит ему журнал „Ди нойе литератур“. — Лживая, плохо сработанная, она явно писалась ради денег. Если автор над чем-то и потрудился как следует, так это над дозировкой в ней грязи и сентиментальности, чтобы завлечь читателей». Нападки этого рецензента на читателей и книготорговцев невольно свидетельствуют о том, что официальная литература «третьего рейха» не пользовалась популярностью: роман Фаллады, утверждает он, дурно пахнет, но беда в том, что «дурной запах, к сожалению, все еще притягивает многих наших книготорговцев и читателей. Хорошие и даже великие книги исчезли С полок, тогда как эта всюду мозолит глаза». Заканчивается рецензия едва прикрытой угрозой привлечь книготорговцев к ответу: «Как истинный друг книгоиздательского дела в Германии, желающий ему только добра, еще раз предостерегаю соотечественников от подобных ошибок».

После этого держать «Баланду» у себя на прилавках продолжали, вероятно, только самые мужественные книготорговцы. Выступить же открыто в поддержку романа теперь уже не осмеливался никто.

Не помог Фалладе его «реверанс» фашистам, сделанный в предисловии. С врагами не примирил, а многих друзей действительно оттолкнул: им показалось, что он искренне поддерживает нацистов. Но если в Германии оно ему хотя бы не причинило прямого ущерба, то за границей произошло именно это. 6 июня Фаллада жалуется издательству, что шведы напечатали роман вместе с предисловием, хотя он с самого начала не велел выпускать его за границу, и с горечью констатирует: «Это предисловие мне и так уже наделало хлопот». Зарубежные немецкие газеты и журналы, печатавшие рецензии на роман Фаллады, цитировали, конечно, и предисловие. Его обсуждали и комментировали, однако по большей части принимали именно за то, чем его считал и сам автор: за «прививку от расстрела»

Конечно, в Праге, Москве или Цюрихе трудно было судить, в какой мере это предисловие было написано под давлением обстоятельств, не было ли оно хотя бы отчасти «первым шагом» к сближению с нацистами. «Будем надеяться, что на этом творческий путь Фаллады не закончится, — писала, к примеру, „Прагер Абендблатт“, — хотя именно это приходит в голову, когда прочтешь предисловие. Будем надеяться, что это не отказ от прежнего принципа: писать только то, что видел своими глазами».

Ту же мысль высказывает и Альберт Эренштейн — 4 апреля в «Бернер Тагвахт», газете социал-демократической партии Швейцарии, а потом — в майско-июньском номере журнала «Интернациональная литература» (Москва): Фаллада написал «замечательный роман», а это его предисловие — всего лишь «небольшой политический маскарад». Хотя без него, конечно (и это Фалладе, получившему от редакции швейцарской газеты вырезку с рецензией по почте, видимо, читать было больнее всего), «он мог бы завоевать за рубежом гораздо больше читательских симпатий, чем завоевал благодаря этому, пусть неизбежному, угодничеству, этому умасливанию цензора в самом третьем рейхе».

Газета «Прагер Прессе» от 11 апреля нашла точную и лаконичную формулировку: «Прекрасная книга с недостойным ее примечанием (для маскировки). Но документ подлинный, несмотря на фальшивую этикетку». «Эльзасский литературный листок», вышедший в Страсбурге первого июня, тоже отметил «позорный» характер предисловия, дав самому роману высокую оценку: «Возможно, что без этого подхалимажа а адрес Гитлера книгу бы… просто запретили». А «Прагер Прессе», кроме того, указала, что «среди всех книг, поступивших в последнее время из Германии, самая значительная — это роман Фаллады». И добавила: «На сегодняшний день это самая лучшая его книга. Самая горькая, самая злая и самая правдивая». Эренштейн: «…шедевр психологического реализма».

Судя по всему, за границей сумели лучше понять и яснее выразить намерение автора. Так, Герман Гессе в базельской «Националь-Цайтунг» назвал Фалладу «одним из тех немногих современных немецких писателей, чье творчество имеет ярко выраженный социальный подтекст». «Прагер Прессе»: «Роман-обвинение, социальный крик о помощи». Герман Гессе делает вывод: «Этот жалкий уголовник вместе с его надзирателями и мучителями составляют целый мир, немыслимый и уродливый; и действительность этого мира, механизированная и организованная, буквально вопиет к небу, клокоча готовым прорваться чувством ненависти к нему, жаждой его разрушения и обновления».

Гессе видел, что в этом уродливом мире, как в кривом зеркале, отражается мир настоящий: «Фаллада показывает нам… жизнь, лишенную малейшей возможности полета, малейшего блеска, жизнь, в которой последняя радость втоптана в грязь, и мы вынуждены с ним согласиться, вынуждены признать, что это правда, что все так и есть, что тысячи и миллионы людей живут именно так, и если мне повезло и я живу чуточку лучше, то это — чистейшая случайность, не избавляющая меня лично от нашей общей ответственности за то, что так устроен этот мир, этот „порядок“, держащийся на надзирателях и тюрьмах, на жестоком насилии и самой низкой подлости».

Для Эренштейна сходство между «порядком» в тюрьме и в обществе еще очевиднее. Его самого, пишет он, роман заставил задаться вопросом: в чем причина этого жуткого сходства? «Тот, кто внимательно вглядится в зловонную плесень, покрывающую землю и именующую себя человеческим родом, поймет, что жить в капиталистическом обществе — тяжелейшее наказание, что этот „лучший из мыслимых миров“ на деле просто колония строгого режима, всеми делами в которой заправляет самое матерое ворье: биржевики, землевладельцы, крупные предприниматели…

Вилли Куфальт, этот „маленький человек“ Фаллады, просто социально отсталое существо; подлинный вор и грабитель — это банкир. И единственным преимуществом старомодного грабежа со взломом остается лишь возможность укрыться в тюрьме, чтобы хоть на время стать недосягаемым для полиции и для не знающих жалости бандитов в крахмальных воротничках». Для самых униженных из двух миллиардов людей, населяющих Землю, тюрьма — и в самом деле убежище: «Безработный найдет там кров, еду и принудительный труд, то есть все то, чего всесильный полицейский аппарат не желает дать ему на воле. Он сдается, отказывается от того боя не на жизнь, а на смерть, которого на воле не избежать, и прячется за каменной стеной „исправительного заведения“, давно забывшего об изначальном смысле своего названия, — самый беспомощный из инвалидов судьбы».

Смысл этих метафор Эренштейна в том, что жизнь однажды осужденного человека как в тюрьме, так и на воле представляет собой, по сути, всего лишь один из множества вариантов жизни в капиталистическом обществе, идентичных по своему содержанию. Как отреагировал сам Фаллада на такое толкование его романа, мы, к сожалению, не знаем.


В заявке, написанной в апреле 1932 года, сам Фаллада так сформулировал идею своего романа: «Это будет не приключенческий роман и не описание преступного мира „глазами очевидца“; я просто хочу показать, как наша система наказаний и все общество в целом толкают человека, однажды преступившего закон, на новые преступления. Судимость делает его заведомо непригодным к роли активного члена общества: общество не желает больше допускать его к этой роли. Неудачник Куфальт напрягает все силы, чтобы вернуться к активной жизни, — ведь во всех, — даже самых злых его поступках — еще теплится огонек человечности… Но общество неумолимо, шаг за шагом, — вопреки воле Куфальта — отторгает его от себя, превращая в то, чем хотят его видеть другие: в крохотную частицу дерьма, в микроб, вредоносный, а потому подлежащий уничтожению».

Можно проследить, как автор доказывает этот свой постулат на примере трех-четырех совершенно разных судеб. Для этого он использует такие средства, как авантюра, гротеск, цепочки случайных удач и неудач, интригу, сводя их к одной неумолимой закономерности: в том, что происходит с героями, виновата не их «злая судьба», а изначально заданные, «естественные» условия их существования.

Утверждение, что роман Фаллады — лучшая книга своего времени о тюремной жизни, представляется читателю справедливым даже после того, как он убедится, что, собственно, в тюрьме происходит не более одной пятой всех описываемых автором событий. Тюремная жизнь не кончается с выходом на волю: тюрьма преследует бывшего заключенного, принимая всё новые обличья. Он связан с ней невидимым, но прочным канатом. Тюремное «личное дело» Куфальта появляется потом не только на столе у пастора Марцетуса: оно в разных видах сопровождает его повсюду, тянется за ним, как длинная черная тень. Само будущее теперь определяется этим прошлым, которое, как неизлечимая болезнь, делает невозможным его возвращение в общество добропорядочных бюргеров.

Это ощущение безысходности возникает уже в первых двух главах, в которых описывается жизнь в тюрьме. Не только потому, что Фаллада с беспощадной точностью воссоздает гнетущую тюремную атмосферу, но и потому, что постоянно сравнивает ее с жизнью «на воле». При этом тюрьма для него — не просто институт, созданный для изоляции и наказания преступников, но институт, созданный определенным обществом и в этом обществе действующий. И описывает он ее не саму по себе, а как элемент некоей системы, как часть, по которой нетрудно представить себе целое.

И хотя тюрьма, по словам Германа Гессе, это «уродливый мир», но мир настоящий отражается в ней не как в кривом зеркале, а скорее как в зеркале параболическом, собирающем все лучи в одну пылающую точку: тюрьма с особой силой высвечивает основные черты характера человека, его силу и его слабость, его порядочность или подлость, в обычной жизни проявляемые редко или вообще незаметные. Тюрьма, как и вообще любая чрезвычайная ситуация, требует не только полного раскрытия этих черт, но и их максимального развития, служа, таким образом, безошибочным индикатором состояния не только данной человеческой личности, но и данного общественного строя.

Хотя Фаллада и подчеркнул во Введении, что считает своей задачей «писать лишь то, что видел своими глазами», в заявке на роман он не скрыл своего намерения выявить и подчеркнуть проблемы, требующие незамедлительного и кардинального решения. Одним из первых это почувствовал адвокат Бехерт, писавший, как мы помним, что эту книгу должен прочесть каждый юрист, причем не один раз. Ту же сторону романа выделил и рецензент «Дойче Альгемайне Цайтунг»: «Психолог-криминалист мог бы многое почерпнуть из этой книги». «Реформистские намерения» автора также не ускользнули от его внимания.

Что ж, пусть с опозданием, но нам все же удалось установить истинные намерения Фаллады. Его вины в этом нет: он и вправду никогда не ломился в открытую дверь.

А его слова о том, что Вилли Куфальт — «блудный брат Пиннеберга, маленького человека», вынесенные во Введение, показывают, что судьба героев для самого автора не ограничивалась рамками книги: все его «маленькие люди» составляют одну семью, один род. И Куфальт, и Пиннеберг суть варианты одного и того же человеческого типа. И судьбы их обнаруживают гораздо больше сходства, чем различий: «пропасть», отделяющая честного Пиннеберга от жулика Куфальта, не умаляет их внутреннего родства.

Только благодаря жене, Овечке, Пиннеберг не идет с другими воровать дрова. Она понимает, что тюрьма окончательно сломает его. И не исключено, что Пиннеберг мог бы превратиться в Куфальта.

Куфальта судьба уже толкнула на крайний шаг; если бы для Пиннеберга обстоятельства сложились немного иначе, он бы тоже нарушил закон. Тюрьма только кажется «маленькому человеку» последней ступенью падения. Безработному буржуазное общество даст умереть с голоду, а заключенного оно кормило и будет кормить — правда, баландой, но зато ежедневно.

Фаллада однажды назвал себя «описателем». Что ж, в описании с ним и впрямь мало кто может сравниться, особенно когда речь идет о жизни «маленького человека». В этом — его сила: он, по словам Германа Гессе, стал мастером, «к которому нельзя не прислушаться». К этому можно добавить: Фаллада стал мастером, к которому мы прислушиваемся и сегодня.


«МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК» [14] | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | Примечания