home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

— Апфельштрассе? — переспрашивает полицейский и пристально смотрит на Куфальта. — Ах, ну да. Прямо, вторая улица направо.

— Спасибо, — бормочет Куфальт и поспешно удаляется. Этот тоже сразу догадался. Наверное, из-за землистого цвета лица. Хоть бы поскорее это прошло, а то людям в глаза смотреть стыдно…

Вот и Апфельштрассе. Дом номер двадцать восемь. «Городской клуб миссионеров. Спальни во дворе. Ночлег пятьдесят пфеннигов».

«Неужели это и есть то самое?»

Под аркой ворот стоит толстяк с мрачноватой физиономией.

Куфальт нерешительно направляется к нему. Фуражка у толстяка какая-то особенная, вроде бы форменная. Но тот еще издали начинает орать;

— Чего надо в такую рань? Ночлежка работает с семи!

«В чем тут дело? — в ужасе думает Куфальт. — Я и одет прилично, не хуже, чем раньше, однако все, как один, сразу смекают, что к чему».

А вслух говорит:

— Я не собираюсь тут ночевать. Я хотел только спросить, здесь ли приют «Мирная обитель»?

— «Мирная обитель»? Что ж, можно и так назвать, мне без разницы. Вечером так. А утром небось иначе его обзовете.

— «Мирная обитель» — приют для торговых служащих, оставшихся без работы. Это здесь?

— Нет, здесь такого нет.

— Не скажете ли, где он находится?

— Не скажу. Почем мне знать, где обретается ваша братия.

Толстяк исчезает в воротах, и Куфальт возвращается на тротуар. Нет смысла пытаться здесь еще кого-то расспрашивать. Номер дома правильный — двадцать восемь. Значит, приют все-таки в Гамбурге. Он крепче сжимает ручку чемодана и шагает обратно к вокзалу.

На звонок дверь открывает девушка в синем переднике, молодая, но весьма непривлекательная. Она окидывает его цепким оценивающим взглядом. Он это скорее чувствует, чем видит, — так сильно она косит.

«Эта-то наверняка из приютской обслуги, — думает Куфальт. — Значит, я наконец на месте».

— Что вам надо? — спрашивает девушка негодующим тоном. — Почему являетесь вечером?

— Меня направили сюда, в приют «Мирная обитель».

— Мне об этом ничего не известно. Денежки, видать, пропили, а теперь свалились на нашу голову. И сейчас, может, еще под градусом? — Она теснит его от двери. — Ну-ка, подайтесь немного назад, молодой человек, поближе к свету, а то и не разберешь, под мухой вы или нет.

Шаг за шагом девушка оттирает его за дверь, а потом захлопывает ее перед самым его носом.

И Куфальт опять оказывается на улице, вернее, в обнесенном решетчатой оградой мощеном «палисадничке».

«Ну и стерва! — думает про себя Куфальт с некоторым даже интересом и косится на готические буквы вывески „Мирная обитель“ над своей головой. — Вряд ли такая уж мирная, если заправляет тут эта ведьма».

Из-за двери доносится ее пронзительный голос:

— Господин Зайденцопф, тут один какой-то явился… Не пьяный. С чемоданом. Нет, лучше сами спуститесь, он стоит в полисаднике.

Тишина.

Апфельштрассе в Гамбурге — типичная окраинная улица большого города. Три десятка маленьких двухэтажных домишек, похожих на тот, где приют, некоторые окружены настоящим садом с кустами и деревьями, и восемь десятков пятиэтажных доходных домов, похожих на казармы.

На улице полно прохожих. Все больше мелкий люд. И Куфальт чувствует, что здесь ему нечего стесняться, пусть даже они все поголовно догадаются, по какой причине он маячит перед приютом с чемоданом в руке. Им и догадываться нечего, они и так все знают, и это их не интересует. И вообще, нельзя сказать, что оказанный ему прием задел его за живое, наоборот, ничего лучшего для начала и придумать нельзя: все знакомо, привычно, как у них в тюрьме тоже любили обложить человека ни за что ни про что.

Однако лора бы уже этому Зайденцопфу появиться.

И он тут же появляется. Дверь распахивается, низкорослый человечек в черном мешковатом костюме проворно протискивается наружу, дверь за ним тут же захлопывается.

Господин Зайденцопф, стоящий перед Куфальтом, очень похож на пинчера, до такой степени лицо его заросло черными, густыми, как шерсть, волосами, что из зарослей выступает только большой белый нос, да сверкают блестящие черные глазки. Зато на голове волосы прилизаны и напомажены так, что переливаются маслянистыми пятнами.

Господин Зайденцопф разглядывает вновь прибывшего долго и молча. Его внимание распространяется не только на лицо и руки, нет, пальто и брюки, ботинки и чемодан, воротничок рубашки и шляпа — все осматривается весьма тщательно и придирчиво.

Наконец коротышка откашливается: по-видимому, осмотр окончен. Кашляет он почему-то очень громко и в неожиданно низком регистре.

— Я могу и подождать, — скромно роняет Куфальт.

— Вы-то можете, да вот вопрос, есть ли смысл? — возражает коротышка. — Я о вашем приезде не извещен. — Раскаты его баса, напоминающие львиный рык, разносятся по округе, так что к решетке палисадника тут же льнут несколько ребятишек, запускавших волчок на улице.

— Извещение было послано. И должно бы уже прийти. Я еще вчера утром его подписал.

— «Вчера утром!» — вопит коротышка. — И «еще»! Да вы ничего не понимаете, ничего не знаете, а еще заявляете, что можете подождать.

— А я и могу. — Куфальт говорит все тише, в то время, как коротышка рычит все громче.

— Извещения поступают сначала к нашему председателю, его преподобию доктору Герману Марцетусу. Дня этак через четыре они попадают к нам. Можете столько времени ждать под дверью?

— Нет, не могу. — Куфальт уже совсем спокоен и очень доволен приемом.

«Главный надзиратель Руш вот так же всегда накручивал, — мысленно говорит он сам себе. — Такую комедию ломают только ради того, в ком видят свой интерес».

— А если не можете ждать так долго, то вам придется хорошенько попросить меня, мой юный друг. — И повышая голос: — Просить отнюдь не стыдно, как вам, вероятно, кажется, ведь и наш Господь Иисус Христос не стыдился обращаться с просьбами к своим апостолам, не говоря уже об отце небесном.

— Вот и я тоже — прошу, значит, принять меня нынче вечером в ваш приют, — кротко говорит Куфальт.

— То-то! И кого вы об этом просите?

— Господина Зайденцопфа, если я правильно расслышал.

— Вы расслышали правильно. Но называйте меня отцом. Ведь я всем вам отец.

И совсем другим голосом, не рассчитанным на публику:

— Остальные вопросы решим уже внутри дома. Это еще не значит, что я согласился вас принять, однако…

И вдруг опять львиный рык, на этот раз обращенный к противоположной стороне улицы:

— Ничего у вас не выгорит, Бертольд, зря только шастаете вокруг и прячетесь за углом. Я давно уже вас увидел. Вы не получите у меня ни койки, ни еды, потому что опять напились! Ступайте отсюда!

На той стороне улицы пошатывающаяся фигура в грубошерстном пальто вздымает руки к небу и кричит срывающимся голосом:

— Сжальтесь надо мной, господин Зайденцопф! Где же мне приклонить голову ночью? На бульварах пока еще холодно.

Фигура поспешно перебегает улицу.

— Пошли, скорее! — шепчет Зайденцопф. Дверь приотворяется, Куфальта вталкивают, Зайденцопф протискивается следом — рраз! Перед самым носом торопящегося Бертольда дверь захлопывается.

— Выключите звонок, Минна! За дверью Бертольд! — кричит Зайденцопф.

В прихожей темно, но не настолько, чтобы Куфальт не мог разглядеть на лестнице, ведущей на верхний этаж, две женские фигуры — давешней служанки и дородной расплывшейся дамы тремя ступеньками выше.

Последняя разражается капризно-плаксивой тирадой:

— Ах, отец! В этакий поздний час ты пускаешь в дом незнакомого человека. А он наверняка пьян и прокутил все деньги с дурными женщинами. Из тюрьмы не приходят вечером.

Ей возражает пронзительный голос косоглазой:

— Нет, госпожа Зайденцопф. Он не пьян. И прямо из тюрьмы, потому как в глаза глядеть боится. Брюки у него свежеотглажены и не измяты, — значит, у девок еще не был…

— Тихо! — рычит лев. — Займитесь своим делом, женщины! Ни слова больше!

Обе фигуры исчезают.

Из-за входной двери доносится жалобное нытье:

— Отец Зайденцопф, где же мне ночевать?! Отец Зайденцопф…

— Пшел! Пшел отсюда! — шипит Зайденцопф в сторону двери. — Долг иногда повелевает голосу милосердия умолкнуть… Пойдемте, юный друг.

Сквозь замочную скважину все еще слышится:

— Отец Зайденцопф, отец Зайденцопф…

Но они переходят из прихожей в другую комнату; там еще довольно светло.

Коротышка в черном опускается в огромное кресло с подголовником, стоящее за письменным столом, — половинки подголовника торчат над ним, словно крылья. Куфальту милостиво разрешают сесть по другую сторону стола.

— Мой юный друг, — сразу же начинает разговор коротышка, — вопрос моей супруги попал в самую точку. Откуда вы пожаловали к нам так поздно?

— Из Центральной тюрьмы.

— Но в Центральной тюрьме выпускают на свободу в семь утра. Вы могли бы попасть сюда к двенадцати. Где же вы провели это время?

— Меня… — начинает Куфальт.

Тут коротышку словно подбрасывает:

— Стоп! Стоп! Молчите, дорогой! Не говорите, не подумав! Ложь так легко слетает с наших уст! Лучше ответьте: «Мне стыдно сказать вам правду, отец!» Тогда мы оба помолчим и поразмыслим над тем, как мы все слабы.

— Но меня выпустили только в час двадцать, господин Зайденцопф.

— Отец Зайденцопф, — поправляет тот. — Запомните: отец. Я вам верю, друг мой, но будет лучше, если вы покажете мне выданную вам в тюрьме справку.

Куфальт достает бумажник, роется в нем, вынимает справку и протягивает ее через стол.

Зайденцопф сведущ в этих бумагах, ему достаточно одного взгляда.

— Хорошо. Вы сказали правду. И все-таки… Нет, оставьте бумажник на столе, пусть полежит. Мы еще вернемся к нему. А сейчас я только…

Коротышка рывком поворачивается к окну и начинает сильно барабанить пальцами по стеклу:

— Ты уйдешь или нет? Уйдешь или нет? Что мне — полицию вызвать? Убирайся сейчас же!

Куфальт едва успевает заметить за стеклами бледное длинноносое лицо Бертольда, тут же отпрянувшего от окна.

А Зайденцопф весь сияет:

— Боится меня, как видите! Еще как боится! Да, мы шутить не любим. Мы предпочитаем строгость. С заблудшими душами надо обращаться строго. Строго и в то же время милосердно. Однако вернемся к нашему разговору. Но даже если вы вышли на волю в час двадцать, вы могли бы быть здесь на час раньше!

— Сперва я попал на другую Апфельштрассе, — ту, что в Альтоне. Так что битый час тащился с тяжелым чемоданом через весь город.

— Обойдите стол! — вдруг кричит Зайденцопф. — Подойдите ко мне! Поглядите-ка в ваш бумажник!

Он успел его открыть и изумленно уставился в одно из пустых отделений.

Куфальт ничего не видит, кроме того, что там пусто, не понимает, чего от него хотят, и молча ждет, что за этим последует.

— Подуйте-ка в него, приятель. Разве вы не видите, что там сидит паук?

Куфальт ничего не видит, но добросовестно дует.

Зайденцопф принюхивается.

— А вы все же выпили, мой юный друг! Правда, совсем немного. Всего лишь рюмочку, не так ли? Вроде бы ничего страшного, но лучше совсем бросить. Посмотрите на Бертольда, он и умен, и не лишен нравственных и религиозных принципов, однако пьет. В «Синем кресте» уже трижды давал обет бросить — я руковожу этим обществом и именно по поручению «Синего креста» возглавил этот приют — и каждый раз нарушал! Каждый раз!

— Я бы и так дохнул на вас, не стоило ломать комедию.

— Охотно верю. Охотно. Вы человек порядочный. Сразу видно. Вы нас еще порадуете, вот увидите, вы у нас далеко пойдете. Ну вот, а деньги свои вы сдадите мне на хранение…

— Нет. Деньги я хочу держать при себе.

— Спокойно, спокойно. Вы ведь не хотите, чтобы они пропали? Знаете ведь, что у нас тут за народ! Мы не отвечаем за деньги, которые не сданы. И само собой вы получите расписку, а когда вам понадобится, я вам выдам столько, сколько нужно. Итак: четыреста девять марок семьдесят семь пфеннигов. Сейчас дам вам расписку.

Куфальт злобно смотрит на свои деньги и начинает закипать.

— Но деньги мне нужны немедленно. Надо купить подвязки для носков и домашние туфли. Я отвык от кожаной обуви, ноги очень болят.

— Скоро привыкнете. Оставляю вам три марки. Но вы не потратите их на пустяки, верно? Три марки не так-то легко заработать.

— Мне нужно минимум десять, — совсем мрачнеет Куфальт.

— Что вы! Господь с вами! Мы что — миллионеры? Когда израсходуете эти три марки, попросите еще. И вы их получите. Но, вспомнив, что за деньгами надо обращаться к отцу Зайденцопфу, вы сразу одумаетесь. Вот денежки и останутся целы.

Коротышка уже у шкафа; бумажника как не было.

«Что бы мне раньше догадаться, — думает вконец растерявшийся Куфальт. — Припрятал бы сколько-нибудь. Вечно попадаюсь на удочку этим святошам».

— А теперь быстренько распишемся под уставом приюта и под распорядком работы машинописного бюро, затем вы подниметесь наверх, распакуете свои вещи и приготовите себе постель.

— Нельзя ли зажечь свет? — спрашивает Куфальт, тупо глядя на два листка, заполненных убористым типографским шрифтом. — Неплохо бы знать, под чем ставишь свою подпись.

— Неужто вы хотите все это прочесть? Дорогой друг, это же бессмысленно! Тысячи до вас подписали, значит, и вы подпишете.

— Но мне хотелось бы знать, что здесь и как. Лучше дайте мне спокойно все это прочесть.

— Зря вы волнуетесь, дорогой друг. Пожалуйста, читайте, если вам угодно. Возле окна еще достаточно светло.

Но и у окна уже ничего не видно. Куфальт ищет глазами выключатель, взгляд его ненароком падает за окно и в сгущающихся сумерках различает фигуру человека, скорчившегося на плитах палисадника. Заметив его, человек поднимает к окну испитое лицо с длинным носом и мимикой изображает полное отчаяние.

— А Бертольд-то здесь! — вырывается у Куфальта.

— Где? О, несчастный! Опять придется выдворять его с помощью полиции. Дорогой господин Куфальт, сделайте одолжение, подпишите скорее. Мне нужно уладить дело с этим бедолагой. Наш приют не должен нарушать покой жителей, он должен быть воистину мирной обителью. Ну, вот вы и подписались. Жму вашу руку. Отныне вы мой сын. Да благословит Господь ваше прибытие под этот кров!

— Надеюсь, на вероисповедание вы тут внимания не обращаете?

— Разумеется! Абсолютно не обращаем! Минна, принесите господину Куфальту постельное белье и полотенце. Минна, это ваш брат Куфальт. Куфальт, это ваша сестра Минна.

«Господи боже!» — думает Куфальт.

— Пожмите друг другу руки. Но обращаться друг к другу, разумеется, будете на «вы». Куфальт, идите прямо по лестнице наверх. Выберите себе кровать. Теперь вы здесь дома. Наверху вы увидите еще одного брата…

— Но брат Беербоом заговаривается, отец, — вставляет Минна.

— Да, он болен. Все еще болен, дорогая Минна. Длительное тюремное заключение…

— Он спросил меня, не хочу ли я с ним поразвлечься, — успевает ввернуть косоглазая Минна.

— О! О! Но в том, что он приглашает вас погулять и развлечься, может быть, и нет ничего безнравственного. Тем не менее я с ним, конечно, серьезно поговорю. Куфальт, ступайте к себе, а мне придется заняться этим несчастным, этим падшим братом.

Одного взгляда в окно Куфальту достаточно, чтобы убедиться: брат Бертольд и впрямь «падший». Он ползет на четвереньках через палисадник, держа шляпу в зубах.

— Делать нечего, придется звонить в полицию, — говорит Зайденцопф при виде людей, столпившихся у ограды.

Рывком открыв окно, он кричит:

— Бездельники, ротозеи! Чего уставились! Разве ваше сердце не сжимается от жалости?

В ответ звучит грубый голос из толпы:

— Уймись, Волосатик, а то, гляди, обмараешься…

Куфальт ощупью поднимается по темной лестнице наверх.


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава