home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

— Вот видите, — уже на улице говорит Беербоом Куфальту, — этот тип Петерсен — или как его там — еще один надсмотрщик, а попросту — шпик, приставлен следить за нами. Черт бы его побрал!

— А мне он даже понравился. Так мило смеялся одними глазами, когда папаша Зайденцопф произносил свою речь.

— И Волосатика пускай бы черт побрал! Даже истории с моими собственными деньгами не верит.

— А вы на самом деле их выронили?

— Отнюдь. Я их дал Бертольду. Думаете, он мне их вернет?

— А зачем же тогда дали?

— Чтобы пустить в оборот. На эти деньги он добудет морфий, а прибыль разделим пополам.

— Этой прибыли придется долго ждать.

— Мне нужны деньги, Куфальт, я не могу жить без гроша в кармане. Не одолжите ли мне одну марку?

— Зачем вам сейчас деньги?

— Просто так. Чтобы знать, что в кармане что-то есть. Можно будет выпить на них по кружке пива. Я угощаю.

— Зайденцопф зацапал у вас, наверно, кучу денег. Как-никак накопилось небось за столько-то лет.

— Да, денег у меня куча. Девяносто марок.

— Что-о? Всего девяносто марок за одиннадцать лет отсидки?

— Ну, сначала была инфляция, так что плакали все наши денежки. Получили всего по тридцать марок возмещения за все, что набежало за годы в тюрьме. А потом уже неохота было копить, только и ждал, что будет амнистия. А ее так и не было. Ну тогда у меня и вовсе всякая охота пропала.

— Девяносто марок уплывут, не успеешь оглянуться.

— Нет, девяносто марок — это куча денег. Дали бы мне их в руки, уж я бы развернулся. Знаете хоть, сколько тут девочкам платят? Не за всю ночь, а так, по-быстрому…

— Понятия не имею.

Они идут дальше. Дует приятный ветерок, деревья одеты свежей листвой. Улица, на которую им надо свернуть, отходит от главной под острым углом. Так приятно, переходя на другую сторону, глядеть вдоль длинной, играющей всеми цветами улицы, уходящей далеко вниз. Прямо перед ними оказывается бензоколонка, выкрашенная в огненно-красный цвет.

— Вон та девушка посмотрела на меня.

— Почему бы и нет? Вы мужчина хоть куда.

— Вы так думаете? Как по-вашему, — могу я рассчитывать на успех у женщин? Ведь я брюнет, а женщины, говорят, любят брюнетов. Вот только цвет лица у меня того… Как вы думаете, стоит попросить у Волосатика денег на облучение кварцем? В тюрьме сказали, будто от него цвет лица быстро приходит в норму.

— Думаю, не стоит. Теперь вы ведете другой образ жизни, чем в тюрьме, так что цвет лица сам собой исправится.

— Гляньте-ка сюда, Куфальт, премиленькая кафешка, скажу я вам. И наверняка с женской обслугой. Одолжите мне две марки и зайдем на минутку. Я угощаю.

— Сперва надо отметиться в участке, — урезонивает его Куфальт, который в эту минуту кажется сам себе мудрым и опытным, как старый дед. — С двумя марками в таком кафе и делать нечего.

— А вдруг одна из девушек влюбится в нас и платить вообще не придется.

— Господь с вами! Этого еще не хватало!

— Разве у вас уже есть девочка? Возьмете меня с собой, когда к ней пойдете?

— Да нет у меня никого.

— Почему же тогда не хотите, чтобы в вас влюбились?

— Не хочу этих, из кафе. Я мечтаю совсем о другой.

— Ах, вы мечтаете! А я хочу не мечтать, а иметь! Причем как можно скорее!


В полицейском участке двое полицейских стоят друг против друга у своих конторок и целиком поглощены беседой. Один — взъерошенный, с редкой бородкой клинышком, крючковатым носом и быстрыми глазками очень похож на птицу, другой — заморыш, щуплый и плюгавый.

— Понимаешь, — говорит плюгавый, — есть у меня клочок земли возле Горнского ипподрома. Душой я весь там. Страсть как люблю в саду возиться.

— В саду возиться! — пренебрежительно кривит губы взъерошенный. — Не могу этого спокойно слышать! Вы же не садовник! Все это чушь собачья. Предположим, вы добились своего и вырастили, скажем, кольраби. Так этого добра в овощных лавках завались!

— Я же не ради денег стараюсь, — возражает щуплый. — Просто мне это дело… ну, по душе, что ли.

— Чушь! — стоит на своем взъерошенный. — Ерунда. А вот я, представьте себе, играю в скат. Все свободное время играю в скат. И в иные вечера приношу домой по две-три марки. Я действительно дока в этом деле. И дело не пустяковое. Не ерундистика какая-то.

— Конечно, если у кого талант на эти дела, — соглашается плюгавый.

— Когда идут призовые игры — ну, скажем, на карпа, домашнюю колбасу или гуся, меня вообще дома не найдешь, я что ни день играю в каком-то другом месте. Прошлой зимой шесть гусей выиграл! Хозяева трактиров только меня завидят, сразу скисают: «Проваливай, — говорят мне, — только и знаешь выманивать денежки у наших завсегдатаев». А я им на это: «А что тут у вас за заведение? Надеюсь, вход для всех открыт? Значит, комиссар полиции тоже имеет право выпить у вас кружку светлого пива? И в скат тут играют все желающие или только постоянные посетители?» Ну, тут уж им крыть нечем, зато глядят на меня, скажу я вам… Чего надо? — набрасывается он на Беербоома, который довольно настырно покашливает, стараясь обратить на себя внимание.

— Осмелюсь потревожить, господин начальник, — угодливо изгибается Беербоом. — Нам бы только отметиться.

— Объявления не видите, что ли? Там черным по белому написано, что сперва нужно заполнить бланки.

— Видеть-то видим, да у нас особь статья, — возражает Беербоом и подмигивает Куфальту, гордый своим умением разговаривать с низшими чинами. — К нам объявление не относится, господин лейтенант. Мы другого поля ягоды.

— Так они… — вмешивается плюгавый, — видать, оттуда оба… — он кивает куда-то в угол. — Да вы понимаете…

— Ну, тогда давай сюда бумаги, посмотрим, разберемся…

— Ах, господин комиссар, неужто так по уставу положено? Или только для Гамбурга издана такая инструкция? Вот чего не знал и даже предположить не мог!

— Чего вы не знали? При чем здесь устав? Какая такая инструкция? — Взъерошенный накаляется все больше и больше, вот-вот взорвется.

— А чтобы к таким, как мы, выпущенным из… — Беербоом повторяет кивок плюгавого, — чтобы, значит, к таким, как мы, обращаться на «ты». Придется справиться на этот счет у вашего начальника. Зайду-ка я сейчас к нему в кабинет.

На несколько секунд воцаряется молчание. Затем:

— Дайте, пожалуйста, вашу справку об освобождении.

На что Беербоом сияет улыбкой:

— Пожалуйста, господин комиссар, с готовностью. Я тоже совсем не стремлюсь занимать ваше драгоценное время. И вообще не очень-то люблю бывать здесь. Как, впрочем, и вы, не так ли? Вы ведь тоже больше любите играть в скат?

— У меня нет времени на частные беседы.

— Конечно, и это вполне естественно. Я только так, к слову пришлось, потому как невольно слышал ваш разговор с коллегой.

— Кто вы такой?

— Я-то? Убийца. Так и в справке написано, господин комиссар. Убийца я.

— Я спрашиваю, кем вы были раньше?

— А никем. Впрочем, нет, раньше я был солдатом. Так сказать, защитником отечества, господин комиссар. И убил своего лейтенанта.

— Это нас не интересует.

— А я только потому и рассказал, что вы спросили, господин комиссар. Думал, раз спросили, значит, интересуетесь.

Второй полицейский, все это время копавшийся в бумагах, теперь нашел и вытащил из стопки какой-то документ.

— Должен сообщить вам следующее… Последние четыре года тюремного заключения заменены вам тремя годами условно-досрочного освобождения. Вы находитесь под надзором полиции. И должны ежедневно между шестью и семью вечера являться сюда в участок. О перемене адреса обязаны заранее сообщить. Стоит вам один раз не явиться, будете немедленно взяты под стражу. Поняли?

— А если я заболею, господин комиссар?

— Пришлете сюда кого-нибудь со справкой о болезни.

— Ну, посудите, кого я могу послать?

— Хорошо, мы сами побеспокоимся насчет вас, сами к вам заглянем.

Беербоом делает вид, что погружен в глубокое раздумье.

— А все же это неверно, господин комиссар!

Тот взвивается:

— Что неверно?!

— А то, что вы мне только что зачитали.

— Все верно: будете немедленно взяты под стражу, если хоть раз не явитесь в участок.

— Нет, не буду взят. И вообще не буду являться. — Полицейский уже с трудом сдерживается. — У меня есть разрешение Главного полицейского управления не отмечаться в участке, потому как приют сам взял на себя надзор за мною. — Порывшись в карманах, он подает полицейскому какую-то бумажку.

— Почему сразу не показали мне это разрешение? Почему заставляете меня попусту тратить на вас столько слов? Попрошу немедленно предъявить мне все ваши бумаги.

— Всех-то у меня нет с собой. Кое-какие еще дома остались.

— Какие именно?

— Справка о прививке и школьное свидетельство.

Взъерошенный не выдерживает и срывается на крик.

— Вы!.. (Беербоом расплывается в улыбке радостного ожидания.) А, да ладно! — И обернувшись к плюгавому: — Вы закончили со своим? Да? Прекрасно, можете идти!

— Я тоже?

— Да! Вы тоже! Вы тоже!

Беербоом и Куфальт опять на улице.

— Зачем вы их нарочно заводите? Какой в этом смысл? — сразу набрасывается на напарника Куфальт. — Мне за вас просто стыдно.

— Этих типчиков обязательно надо драить с песочком. Они же тупы, как пробка. И я не знаю радости слаще этой. Своего надзирателя в тюряге я, знаете, как…

— Да я не против, если кого за дело. Но просто так… Нет, я с вами в участок больше не пойду.

— А я при вас больше не буду, раз вам неприятно. Ну, чем мне было заняться, сидя в каменном мешке столько лет? Когда каждый день похож на другой и ничего не происходит… Начинаешь скандалить, чтобы хоть как-то душу отвести.

— Ваша правда, в тюрьме я тоже скандалил. Но теперь-то мы оба на свободе.

— До меня это все еще не доходит. Понимаете, в глубине души я не верю, что вышел на волю. И надолго ли? Скоро опять окажусь за решеткой.

— Да бросьте вы!

— Видите вон ту девушку, что на скамейке сидит, с детской коляской? Мила, правда? Что, если подойти к ней и спросить: «Фройляйн, не хотите ли заиметь еще одного, уже от меня?»

— Зачем? Что она вам сделала? Она и сама еще почти ребенок.

— Не знаю. Но во мне такая злость кипит. На все! Ей хорошо, живет себе и не знает что почем. Почему бы не открыть ей глаза? Все люди — мразь. Почему бы и ей не быть мразью? Ах, Куфальт, у меня так тяжело на душе, сейчас бы залечь и поплакать вволю!


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава