home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




8

Куфальт сидит за машинкой и печатает адреса. Второй день вот так сидит и печатает. Вчера отстукал семьсот конвертов, сегодня надеется сделать побольше. Получается у него неплохо, правда, частенько случаются опечатки, да ведь как не сбиться, когда адресов сотни. Каждые два-три часа является Мергенталь, записывает, сколько сделано, связывает конверты в пачки и уносит.

Со своего места Куфальт не видит Беербоома, но пока ищет очередной адрес в списке и, следовательно, не стучит на машинке, он слышит, как тот шелестит бумагой. У Беербоома нынче опять плохой день, он уже три раза вскакивал, чтобы удрать из бюро. Ему все время чудилось, что Бертольд его зовет. И каждый раз Мергенталь его перехватывал и уговорами, а то и пинками возвращал на место. Но и сегодня Беербоому не написать тысячи адресов, силы его день ото дня тают.

Вдруг в комнату входит Зайденцопф и вызывает Куфальта. Тот поднимается, кипя от злости. Наверняка где-то недодраил пол до блеска, поспешил, хотел скорее вернуться к работе в бюро.

Но на этот раз пол оказался ни при чем.

— С вами хочет поговорить господин пастор Марцетус. Он ждет вас вон там.

Куфальт стучится в дверь, голос изнутри отвечает «Войдите!», и он входит.

За письменным столом сидит прямо против солнца высокий представительный человек с пышной седой шевелюрой, свежим цветом лица, мясистым носом и выступающим вперед подбородком. Бороды нет. Руки большие, холеные.

У торцовой стороны письменного стола сидит молодая дама с блокнотом, рядом стоит пишущая машинка. Перед столом удобное кресло для посетителей, но Куфальта присесть не просят.

Пастор, не поднимая головы, перелистывает какие-то бумаги. Куфальт сразу узнает папку: это его дело, переслали сюда, значит, из Центральной тюрьмы.

Пастор не торопится. И на приветствие Куфальта буркает что-то неразборчивое.

Вот он открывает одну из страниц его дела и говорит, так ни разу и не взглянув на вошедшего:

— Вы — Вилли, то есть Вильгельм Куфальт, по профессии бухгалтер, были приговорены к пяти годам заключения за растрату и злостную подделку денежных документов…

— Да, — говорит Куфальт.

— Родом вы из хорошей семьи. Что вас толкнуло на этот путь? Женщины? Выпивка? Карты?

Пастор говорит с Куфальтом холодным, деловым тоном. Куфальту знаком этот тон. Человек, сидящий за письменным столом, не глядит на него, ему не нужно видеть человека по имени Куфальт, ему достаточно видеть его «дело». Куфальту знаком этот тон, знает он и чем этот разговор кончится, и поэтому уже весь дрожит: тот мир, из которого он только что вырвался, опять хватает его за горло, эти годы, эти пять лет не кончаются. Неужели им никогда не будет конца?!

Пусть зайденцопфы говорят с ним, каким угодно тоном, пусть беербоомы позволяют себе, что угодно, но этот пастор, он-то должен бы разбираться. Он не имеет права! Не имеет!

Куфальт не может унять дрожи, он чувствует, что бледнеет и холодеет, однако находит в себе силы спросить тем же тоном, каким с ним разговаривал пастор:

— Обязательно ли этой даме присутствовать при нашей с вами беседе?

Пастор Марцетус впервые отрывает глаза от бумаг и тяжелым безразличным взглядом упирается в лицо Куфальта.

— Фройляйн Мацке — моя секретарша. Через ее руки проходят все бумаги. Она в курсе всех дел.

— Приводилась ли она к присяге?

— Что это значит? Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Эта дама — моя служащая.

— Я спрашиваю, потому что не знаю, положено ли частным лицам знакомиться с моим делом.

— Фройляйн Мацке можно доверять.

— И тем не менее. Я не знаю, допускается ли это законом.

— Вы же сами видите, администрация тюрьмы переслала мне ваше дело.

— Она переслала его вам! Скажите, эта дама привлекалась ранее к уголовной ответственности?

Человек, сидящий за письменным столом, вздрагивает всем телом.

— Знаешь что, приятель…

— А спрашиваю я вот почему: если бы она была, так сказать, моим товарищем по несчастью, тогда, конечно, был бы другой разговор.

Воцаряется тишина. Потом пастор выдавливает из себя:

— Прошу вас, фройляйн Мацке, посидите в другой комнате.

Дама удаляется, Куфальт понуро стоит перед письменным столом.

— Тюремный священник характеризует вас не с лучшей стороны.

— Понятное дело, — поднимает голову Куфальт. — Потому что я собираюсь отказаться от веры.

— Это не имеет отношения к делу.

— Может, и имеет.

Пастор Марцетус заходит с другого бока:

— Не очень обнадеживает и отзыв господина Зайденцопфа о вашем поведении и трудолюбии.

— Я ничем не провинился.

— Вы постоянно вступаете в пререкания.

— Постоянно? Я только один раз позволил себе возразить, когда хотели, чтобы я целый день работал задаром.

— В вашем положении надо быть поскромнее.

— Скромным бываешь со скромными.

— Вы ничего не умеете делать. Почерк у вас отвратительный…

— Я не был писарем.

— Да и на машинке плохо пишете. Опечатка на опечатке, и к тому же медленно, ничего не успеваете.

— После долгой отсидки нужно время, чтобы опять втянуться в работу.

— Это все отговорки. Если умеешь печатать, никогда не разучишься, через два часа навык возвращается.

— Или нет, если на тебя давят пять лет тюрьмы.

— Большинство заключенных плохо владеют своим делом. Потому ничего и не достигли в жизни и ступили на неправедный путь.

— Может быть, господину пастору будет угодно взглянуть на мои аттестаты?

— Зачем? Мне известно, как вы теперь трудитесь. Настоящие мастера своего дела встречаются только среди тех арестантов, которые преступили закон в состоянии аффекта. Те, кто поднял руку на чужую собственность, никогда ничего не умели. На свободе настоящую работу всегда оценят по достоинству.

— И пять миллионов безработных — лучшее тому доказательство.

Темп обмена репликами все убыстряется. Упитанный пастор утратил свой нежный и здоровый цвет лица, он налился кровью и сделался багрово-красным. Куфальт, наоборот, побледнел, как полотно, лицо его нервно подергивается.

Помолчав, чтобы перевести дух, пастор злобно выпаливает:

— Думаю, лучше всего сразу передать вас в полицию…

Куфальт взрывается:

— Пожалуйста! Сделайте милость! Это и называется у вас заботой о бывших заключенных.

Но в голове у него стучит: «Это он не просто так брякнул, что-то про меня знает. И где я успел наследить? Вроде нигде. Но пастор не дурак, это ясно».

— За шесть часов, истекших от вашего освобождения из тюрьмы до прибытия в этот приют, вы успели присвоить чужую собственность.

— Я что-то украл? Ну, господин пастор, конечно, не станет возводить на меня напраслину. Священники не лгут. Но и я, по всей видимости, проспал тот момент, когда совершил кражу.

— Вы прибыли сюда, — говорит пастор, впиваясь глазами в лицо Куфальта, — имея в кармане на сто марок больше, чем вам выплатили при выписке из тюрьмы.

В голове Куфальта мысли с быстротой молнии сменяют одна другую, возможные варианты ответов возникают и тут же отвергаются, но рот сам собой открывается и произносит:

— Правильно! Я их, конечно, украл. Спрашивается только: у кого?

— Значит, вы не хотите дать никаких сведений относительно происхождения этих денег?

— А зачем? Раз господину пастору и без того известно, что я их украл.

— В таком случае я вызываю полицию. — Пастор протягивает руку к телефону, но трубку не снимает, как с удовлетворением отмечает про себя Куфальт.

— Звоните же, господин пастор, не стесняйтесь, — с напускным спокойствием подбадривает его Куфальт. — Мне что, я не против. Ваш коллега, пастор из Центральной тюрьмы, охотно расскажет вам о том, как было потеряно в тюрьме заказное письмо моего зятя. Или сам пастор, или главный надзиратель затеряли его. В этом ему придется признаться перед судом.

— Не понимаю, что вы мне тут рассказываете?

— Да так, разные истории из жизни, господин пастор. Однако многое, что записано в бумагах, нуждается в прояснении. Во всяком случае, стоит сообщить в тюрьму, чтобы они там осмотрели как следует решетку в моей камере, письмо привязано к ней.

— Я думал, письмо затерялось?

— А вашему коллеге посоветуйте впредь заглядывать и за подкладку конверта: деньги были спрятаны там. Моя сестра сунула их туда. Тайком!

— Что вы мне тут плетете? — недовольно кривится пастор. — Все это сказки.

— В конце концов все обнаруживается, — невозмутимо продолжает Куфальт. — Хотя кое-кто, конечно, охотно прибрал бы деньги к рукам.

— Ничего не понимаю. Мне кажется, пастор Цумпе как раз и не обнаружил этих денег в конверте? Все это дело представляется мне весьма неясным.

— А вы позвоните в полицию, все сразу и прояснится. Или еще лучше — напишите господину пастору Цумпе. И он вам наверняка ответит: Куфальт — отвратительный тип, но на этот раз не лепит чернуху.

— Не лепит — чего?

— Ну, значит, правду говорит.

— Хорошо, я напишу, но горе вам, если хоть одно слово не подтвердится. Я ни минуты не колеблясь передам вас полиции.

— И я опять загремлю за решетку, ясное дело, господин пастор.

Пастор безнадежно вздыхает:

— Ну хоть пока ведите себя примерно.

Куфальт перегибается через стол. Сейчас он накален до предела. И уже ничего не боится. А потому и шипит прямо в лицо ошарашенному такой наглостью пастору:

— Когда вам в следующий раз случится разговаривать со старым арестантом, перво-наперво вежливо поздоровайтесь с ним. И в присутствии хорошеньких девушек не спрашивайте его, не попал ли он за решетку из-за баб. Лучше предложите ему сесть. И не орите на него. Мы давно привыкли, что на нас орут все кому не лень, господин пастор, мы от этого только свирепеем и прем на рожон… И жизнь уже не кажется нам пресной, как суп без соли. В следующий раз стоит, вероятно, попробовать другую тональность, Moll вместо Dur[12], и дружелюбие вместо враждебности. До свиданья, господин пастор.

— Стоять! — рычит пастор. — Вас надо немедля…

— Вышвырнуть из приюта, так, что ли? — спокойно интересуется Куфальт.

— Да что и говорить! Ладно, идите, работайте. Все вы не стоите того, чтобы…

— Конечно, мы все недостойны трудов господина пастора. До свиданья, господин пастор!

— Идите же! Идите! И скажите фройляйн Мацке, чтобы вошла.

— До свиданья, господин пастор!

— Ну, ладно. До свиданья.


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава