home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Едва последний гость покинул «Мирную обитель», Куфальт немедленно и полностью оправдал высокую оценку, данную пастором Марцетусом умственным способностям своего подопечного. С невиданным усердием он помог Минне и благостно настроенной госпоже Зайденцопф снять с окон занавески, сложить картины в сундук, свернуть ковровые дорожки и отнести на чердак. Потом вместе с Минной аккуратно сложил белоснежное постельное белье по заутюженным складкам. После того как они сбегали через улицу к садовнику, чтобы вернуть взятые напрокат горшки с цветами, после того как пол был заново натерт и с него исчезли следы резиновых каблуков многочисленных гостей — священников и попечителей, — комнаты приюта вновь обрели тот уныло-казенный вид, который делает бывшим заключенным переход из тюрьмы на волю столь легким и незаметным. Но когда около половины седьмого вернулись запыхавшиеся Петерсен с Беербоомом, не обошлось, конечно, без миленькой небольшой стычки между Куфальтом и студентом. Но Куфальт уже отнюдь не был склонен выслушивать чьи бы то ни было замечания, отнюдь.

— Хочу вам кое-что сказать, Петерсен, — заявил он. — Что вы тут плетете, будто беспокоились и волновались, это все чушь собачья, вам на меня в высшей степени наплевать.

— Я попрошу!

— Лучше помолчите! Да, наплевать! Просто дрожите за свое место. И все эти разговорчики насчет того, что вы наш друг и советчик — брехня чистой воды. Потому что если вы за нас, значит, вы против Марцетуса и Зайденцопфа, и тут уж вас уволят как пить дать.

— Я попрошу! На самом деле все обстоит не так. Я всегда могу быть посредником между вами.

— То есть и нашим, и вашим. Ну, скажите тогда, почему мы получаем за тысячу адресов только шесть марок, а иногда даже четыре с половиной, в то время как эта шарашкина контора гребет двенадцать?

— К денежным расчетам я не имею никакого касательства.

— А именно о них-то вы и должны были бы подумать в первую голову. Каждую неделю слышите, какие скандалы возникают при расчетах с Зайденцопфом, видите, как все кипят и клокочут, и заявляете, что не имеете ко всему этому никакого касательства. И ведь знаете, не хуже меня знаете, что нельзя заставлять Беербоом а день-деньской сидеть в бюро, не ровен час еще спятит…

Беербоом вставляет жалобным голосом:

— Вот именно — спячу!

— …но наш защитник и пискнуть боится.

— Беербоому надо постепенно привыкать к систематическому труду.

— А вчера я зашел в табачную лавку, — здесь неподалеку, через несколько домов от нас, — чтобы купить, как всегда, сигарет «Юно», и вдруг продавщица говорит мне: «Вы тоже оттуда?» — «Откуда оттуда?» — спрашиваю. «Ну, сами знаете, — мнется она. — Скажите, а это правда, что тот брюнет, который с вами ходит, убийца и грабитель? Он меня спросил, не пойду ли погулять с ним или так деру нос, что не захочу гулять с убийцей? Я бы не прочь, говорю, но матушка не разрешает».

— О господи! — опять жалобно стонет Беербоом. — Я ведь только потому сказал…

— А ты, Беербоом, заткнись! Захотелось порисоваться перед девушкой, понятное дело. Но вы-то, Петерсен, вы-то, наш друг и советчик, почему ничего обо всем этом не знаете? Вам бы уж давно следовало поговорить с Марцетусом насчет того, что у нас кое-кто с приветом… В правилах сказано, между прочим, также, что вы должны спать в одной комнате с нами и вообще жить, как мы. Почему же у вас отдельная комната и хорошее постельное белье? И почему вы не драите сами пол у себя в комнате, а мы делаем это за вас?

— А почему вы все это мне сейчас выкладываете? — злобно вскидывается Петерсен. — Уж коли вы все это знаете, то знаете, наверное, также, что я здесь нуль без палочки!

— Потому что вы навели тут тень на плетень! Дескать, вот как вы из-за меня разволновались! Потому что вы просто приставлены шпионить за нами! Потому что вы мне обрыдли! Потому что я хочу, чтобы вы от меня отцепились!

— Господин Куфальт!..

— А ну вас, отвалите!

— Но послушайте же, господин Куфальт!

— Отвалите, я вам сказал!

— Вы несправедливы ко мне!

— Ишь чего захотел! Справедливости! И именно от меня! Спокойной ночи, господа! — И Куфальт удаляется в спальню, в сердцах хлопнув дверью.

Но на самом деле он вовсе не злился, на самом деле в нем все поет и ликует: «На свободу! На волю! Добился-таки!!»

И снова наступило утро, сияющее и прохладное июньское утро. Куфальт видел, как постепенно светало, но потом позволил себе повернуться на другой бок и на минуточку прикрыть глаза, а когда их открыл и глянул в окно, было уже совсем светло, и солнышко светило, и птицы пели.

И когда папаша Зайденцопф, совершая свой обычный утренний обход, пытается незаметно проскользнуть мимо его стола, Куфальт вполголоса произносит:

— Мне бы хотелось сегодня закончить работу на два часа раньше, господин Зайденцопф.

— Да-да! — бросает через плечо Волосатик и торопится дальше.

— Хочу снять себе комнату.

— Что? Как? Комнаты для наших подопечных снимает господин Петерсен.

— Но не для меня, — говорит Куфальт с вызовом и выжидает, что будет.

— Гм! Гм! Ладно, идите! — смущенно буркает Зайденцопф и семенит дальше.

Маак бросает на Куфальта быстрый взгляд, кивает в знак одобрения и продолжает строчить. Куфальт тоже барабанит по клавишам. «Свободен, свободен, — крутится у него в голове. — Наконец-то…»

После обеда он отправляется в город. И с легкостью находит Мариенталерштрассе. Крепко засело у него в памяти, ничего не скажешь. Но вот в какой дом она тогда вошла? Он и в тот вечер не заметил как следует, а теперь и вовсе не знает. А ведь как важно не ошибиться, ведь это тонкое хорошенькое личико с острым подбородком все время стоит у него перед глазами.

В конце концов он наудачу входит в какой-то дом: была — не была!

— Можно взглянуть на комнату?

Маленькая кругленькая женщина с густой проседью показывает ему комнату («Может, это ее мать?»).

— Есть у вас еще жильцы?

— Нет, больше никого. Со мной живет только дочь, я вдова. Дочь работает в магазине.

— Сколько вы хотите за комнату?

— Тридцать марок, включая утренний кофе. Но обувь мы не чистим.

— И не нужно. — Куфальт оглядывает комнату. — Хорошо, я сниму эту комнату. И дам десять марок задатка. А вот еще шесть марок. Весьма возможно, что в ближайшие дни привезут мои вещи. Заплатите, пожалуйста, за доставку. Первого числа я перееду. Ну, значит, так… Хорошо.

Потом он еще раз оглядывает комнату и вдруг говорит с неожиданной для него самого сердечностью:

— Значит, будем друзьями, госпожа Вендланд! Всего нам доброго.

Пока все идет так гладко, что даже страшно становится. Взять хотя бы расчеты с папашей Зайденцопфом. Вечером, засыпая, Куфальт разыгрывает настоящие сражения с Волосатиком: «Не имеете права задерживать у себя мои деньги, они заработаны моим трудом…»

Но Зайденцопф без всяких разговоров выкладывает на стол всю сумму. Даже воздерживается от каких бы то ни было комментариев, как будто уход Куфальта из «Мирной обители» — самое обыкновенное дело.

Последний постоялец приюта, Беербоом, помогает Куфальту нести вещи.

Они идут по улицам вечернего Гамбурга, и вдруг Куфальт говорит Беербоому:

— Ну, теперь ваша очередь.

Беербоом сегодня тоже настроен радужно:

— Ясно, не вечно же станут меня здесь держать!

— Интересно, доставили ли уже мои вещи?

Да, вещи доставлены, в его комнате стоят два ящика и большой чемодан.

— Ваших денег не хватило, — спешит уведомить старушка-хозяйка. — Три марки десять пришлось добавить.

— Сию минуту верну… Скажите, не найдется ли у вас клещей и ломика, чтобы я мог открыть ящики? Ничего такого нет? Совсем ничего? Но ведь должны же в доме быть какие-нибудь инструменты! В самом деле ничего нет? Где у вас тут ближайшая скобяная лавка? Хорошо. Сейчас без десяти семь, так что надо поторопиться. Беербоом, подождите меня здесь, я мигом обернусь.

Он летит по улице, не чуя под собой ног. Щеки его горят. Боже милостивый, два ящика, большой чемодан, маленький чемодан, две коробки, а полтора месяца назад — голая тюремная камера и ничего за душой. «Я добьюсь своего! — мысленно ликует он. — Что может быть в этих ящиках? Поскорее бы узнать!»

С молотком в одной руке и ломиком в другой он взлетает вверх по лестнице. Звонит, за дверью слышится шепот, он различает два голоса — старушечий, жалобно-плаксивый, и молодой, визгливо-сердитый. («У той, с острым подбородком, совсем другой голос!») Он звонит еще раз, шепот за дверью слышнее, он звонит в третий раз, теперь уже не звонит, а трезвонит!!!

— Почему так долго не отворяли? Где мой приятель? Уже ушел? Как это? Почему? Что с вами? Что случилось?

— Прошу вас, молодой человек, сделайте милость, уезжайте от нас поскорее. Я верну вам все ваши деньги.

Куфальт совершенно ошарашен:

— Как это «уезжайте»? Почему?

Она лепечет что-то совсем несуразное:

— Видите ли, мой сын… То есть мой зять… В общем, нам нужна эта комната, он сейчас приедет.

— Вам нужна эта комната? Да вы же сами мне ее сдали!

— Молодой человек, пожалейте меня, старуху, забирайте свои вещи!

— И не подумаю! Сейчас, на ночь глядя…

Из-за двери вдруг раздается молодой и визгливый женский голос:

— Если этот господин не уберется немедленно, мы позовем полицию. Таким, как он, комнат не сдают. Ваш приятель сам сказал, что он убийца и грабитель.

Помолчав, она как бы собирается с новыми силами, и голос ее уже звенит, почти переходит в крик:

— И сами вы каторжник!

Куфальт стоит как громом пораженный. Потом стремительно бросается к двери, из-за которой слышался голос. И тут замечает свое отражение в зеркале. Вот значит, как он выглядит. Стоит как истукан. Уже темно, а он все стоит. Странное дело — молоток немного дрожит в его руке и даже как бы сам собой поднимается, словно замахиваясь. Значит, он и сам дрожит, значит, он волнуется, конечно, есть из-за чего волноваться. А может, и не из-за чего?

И вдруг видит — тоже в зеркале — темные, полные страха глаза старушки-хозяйки, ее побелевшее от ужаса лицо.

— Будь по-вашему, — говорит Куфальт и крепче сжимает в руке молоток. — Самое позднее через час заберу свои вещи. Верните мои деньги. Ну, быстро!

Девять часов вечера.

Куфальт стоит перед одним из ящиков и раздумывает, открывать его в столь поздний час или не стоит. Не побеспокоить бы соседей или хозяйку. Нельзя нарываться на скандал, не надо, чтобы о нем чесали языки. Что поделаешь, если и здесь пронюхают о его прошлом, придется опять переезжать, и наверное, еще не раз придется, так или иначе все выплывает на свет божий.

Ну ладно. Как ни подмывает его узнать, что в этом ящике, вскрыть его он не решается. Не решается, и все. Просто стоит посреди комнаты, окна открыты, здесь много воздуха, как это приятно, в приюте всегда было душно, как в камере.

Теперь воздуха хватает, большое окно открыто настежь, белоснежная кровать. Но он не решается.

Поселился он у высокой тощей женщины, тоже вдовы. Зовут ее вдова Бен, муж ее был рабочий. Двадцать пять марок в месяц, комната сверкает чистотой. Хозяйка измождена работой, лицо у нее не слишком приветливое, скорее мрачноватое и злое, худые цепкие руки со скрюченными пальцами.

«Остаться здесь, — думает он. — Хотя бы короткое время пожить спокойно на одном месте. Что ни говори, а старуха успела за то время, что я ходил за вещами, поставить мне на стол букет сирени. Так что надо надеяться, я здесь приживусь. Нехорошо получилось — у молодой такой визгливый голос, а у меня в руке молоток. Но слава богу, пронесло!»

В дверь стучат.

— Войдите!

Дверь распахивается. На пороге стоит молоденькая девушка.

— Не хотите ли чашку чая?

И вот она уже входит с подносом в руках, ложечка тихонько позвякивает о блюдце.

У нее изящная фигурка, ловкие движения, светлые волосы и тонкое лицо с острым подбородком…

— Я — дочь вашей хозяйки, госпожи Бен. Добро пожаловать! — И она протягивает ему руку.

— Благодарю, — говорит он и смотрит на нее, не отрываясь.

— Вот только не знаю, с чем вы пьете чай — с лимоном или с молоком?

— Благодарю, — машинально опять говорит он. — Очень хорошо! Очень!

Она удивленно глядит на него, слегка заливается краской, поджимает губы, чтобы не рассмеяться.

— А может, ни с чем? — Она не выдерживает и прыскает в ладонь.

— Вот именно — ни с чем! — Теперь уже и он смеется. Но не сводит с нее глаз. — Какая прелесть! — вырывается у него. — Я имею в виду комнату, — добавляет он смущенно.

Наверное, зря он это сказал.

— Больше ничего не нужно? — спрашивает девушка. — Матушка уже легла. Спокойной ночи!

— Спо-кой-ной но-чи!


предыдущая глава | Кто хоть раз хлебнул тюремной баланды... | cледующая глава