home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лицензия на починку

Утилитаризм благоволит активному правительству в основном потому, что он по своей логике игнорирует целый класс причин поспешать медленно.

Суждение о вещах непредвзято, на основе их собственных свойств роковым образом привлекает людей широких взглядов[96].

Было бы антиисторично (и даже хуже) предполагать, что государство просто будет делать то, что наиболее эффективно обеспечивает его политическое выживание и реализацию других возможных целей. Наоборот, оно то и дело склонно выбирать сравнительно неэффективные средства для своих целей и даже замедляет их достижение или препятствует ему, потому что доступный набор вариантов в некоторой степени предопределяется Zeitgeist, духом времени и места. Государство не может прибегнуть к действиям, на которые у него нет, так сказать, идеологической лицензии, не ставя под угрозу тонкое сочетание подавления, согласия и легитимности, которое оно намерено по меньшей мере сохранить, а еще лучше — укрепить.

В то же время в одной из причинно-следственных цепочек типа «курица-яйцо», которые, по-видимому, управляют большей частью общественной жизни, идеология раньше или позже чудесным образом выдаст лицензию ровно на те действия, которые будут для государства эффективными. Поэтому говоря об «идее, для которой пришло время» (развитие «базиса», создающее соответствующую «доминирующую идеологию»), мы должны держать в уме не менее интересную обратную версию, а именно, что время пришло, потому что этого потребовала идея («надстройка», которая обусловливает соответствующее развитие «базиса»). Это предварительное соображение приводится здесь для того, чтобы создать соответствующий контекст для понимания взаимосвязи между антагонистическим государством и утилитаризмом.

Довольно распространенным является обычай различать три этапа в эволюции функций государства (хотя их лучше рассматривать как эвристические, а не исторические этапы, имевшие место в реальном времени). На первом этапе государство, в общих чертах напоминающее гоббсовское, решает базовую дилемму заключенных, принудительно обеспечивая уважение к жизни и собственности, причем считается, что это принудительное обеспечение включает и защиту от иностранного государства. Если подходить к политической теории так же, как к экономической, то подобное государство можно сравнить с монополистической однопродуктовой фирмой, создающей одно общественное благо, например «порядок». Тогда на втором, или «бентамовском» (утилитаристском), этапе государство будет напоминать многопродуктовую фирму, поставляющую широкий круг благ и услуг, прибыльное производство которых в условиях свободного предпринимательства сталкивается с дилеммой заключенных или с «проблемой безбилетника», а значит, требует принуждения для того, чтобы покрыть издержки. (Предполагается, что в рамках добровольных соглашений будут производиться либо отдаленные заменители нужных благ, либо близкие заменители, но в других, может быть меньших, количествах.) То, какие блага и услуги государство будет предоставлять дополнительно или какие дополнительные функции оно на себя возьмет, определяется на основе их собственных свойств. На третьей стадии эволюции своих функций государство будет производить широкий круг выбранных таким образом общественных благ и, наряду с этим, обеспечивать социальную справедливость.

Между этими этапами нет такого четкого разделения, как между естественным состоянием и государством. Каждый этап включает все «предыдущие» и отличается резкой активизацией одного типа функций без отказа от остальных. Когда в поисках согласия баланс политических сил склоняется в пользу ограничения продолжительности рабочего дня на фабриках, установления правил безопасности, расстановки дорожных знаков, постройки маяков и создания систем управления воздушным движением, строительства канализации, инспектирования боен, обязательных прививок путешественникам, управления школами и введения для родителей обязанности, чтобы их дети посещали эти школы, обучения крестьян тому, как им заниматься сельским хозяйством, а скульпторов — тому, каким создавать скульптуры, корректировки сложившейся практики, реформирования обычая, введения стандарта, то лицензию на эти частные улучшения дает утилитаристская доктрина. Ее действие, которое ныне превратилось в неосознаваемую привычку мышления, лучше всего можно понять как своего рода двухшаговое рассуждение. Первый шаг — это отказ от априорного консерватизма, неявное отрицание того, что у существующего устройства есть предпосылки в его пользу. Если воспользоваться одной из жемчужин, которые Майкл Оукшотт щедро разбрасывал перед своими читателями, то утилитаристы рассуждают

As if arrangements were intended

For nothing else hut to be mended[97] [98],

как будто все может и должно рассматриваться непредубежденным умом с тем, чтобы решить, надо это чинить или нет.

Второй шаг рассуждения (который может быть сформулирован так, что будет включать первый)[99] заключается в том, что действия хороши, если хороши их последствия. («Утилитаризм действия» приходит к этому результату напрямую, «утилитаризм правил» — опосредованно.) Таким образом, нам следует менять всякий институт, который может быть тем самым улучшен. Несмотря на репутацию антиинтервенциониста, Дж. С. Милль придерживался именно такой позиции. Он утверждал, что отход от laissez faire, сопровождающийся «увеличением правительственной власти без крайней к тому необходимости», является «в высшей степени вредным», если только этого не требует некое «общее благо», большее, чем вред, чтобы баланс положительных и отрицательных последствий был положительным. Он по крайней мере имел мужество явно указать на то, что общая форма аргументации в пользу «починки» должна предусматривать компенсацию возможных отрицательных последствий (хотя бы в виде «заглушки») — форма, делающая отстаивание идеи реформирования существующего устройства несколько более трудной задачей, потому что положительным последствиям в этом случае нужно быть не просто, а очень положительными.

Требование судить о действиях по их последствиям представляет собой сложное и своеобразное правило, как легко можно увидеть, рассмотрев природу последствий как таковых. Если мы не знаем, к каким последствиям приведет то или иное действие, то это правило означает, что мы не можем отличить хорошее действие от плохого до тех пор, пока оно не возымеет последствий. Не говоря уже об абсурдных моральных следствиях, такая интерпретация делает эту доктрину довольно бесполезной. С другой стороны, если мы знаем (или даже думаем, что знаем) эти последствия «наверняка», то это потому, что мы считаем, что они должны обязательно, предсказуемо следовать из конкретных действий. Но если это так, то последствия функционально неотделимы от действий, подобно тому как смерть неотделима от обезглавливания. В таким случае, говоря «это действие хорошо, потому что его последствия хороши», мы на самом деле утверждаем лишь то, что действие хорошо, потому что оно в целом хорошо. Это равносильно рекомендации проводить такие реформы, которые улучшают существующие институты, — абсолютно пустое правило.

Однако утилитаризм не позволяет нам считать действие (скажем, раздачу милостыни) хорошим, если его последствия плохи (нищий напивается на эти деньги и калечится, попав под машину). И наоборот, он требует одобрения действия, если мы одобряем его последствия. Между граничными случаями — полного незнания и полного знания последствий — лежит огромная проблемная зона, где утилитаризм связан с проблемой несовершенного предвидения. В этой зоне каждый политический шаг имеет несколько альтернативных вариантов развития событий (ex ante), хотя реализоваться может только один из них (ex post). Последствия ex ante представляются как имеющие большую или меньшую вероятность. Руководством к политическому действию, таким образом, становится не «максимизация полезности», а «максимизация ожидаемого значения полезности». Произнося это, мы в тот же момент сталкиваемся с лавиной проблем, каждая из которых неразрешима без обращения к авторитету.

Каждое из альтернативных последствий вполне может иметь разные вероятности для разных людей. В свою очередь, эти люди могут быть (а) хорошо или плохо информированы и (б) умны или глупы, и это проявляется при преобразовании имеющейся информации в вероятностные оценки. Учитывая (байесовскую[100]) природу рассматриваемых вероятностей, имеет ли смысл говорить о том, что они используют неверные вероятностные оценки для неопределенных последствий?

С другой стороны, трудно согласиться с тем, что о политике следует судить в терминах потенциально необоснованных, иллюзорных, наивных или пристрастных вероятностных оценок людей, которым предстоит радоваться ее последствиям или страдать от них. Что если они были введены в заблуждение пропагандой? А что если политика затронула нескольких людей, чьи субъективные вероятности должны быть использованы для оценки альтернативных последствий? Должен ли каждый оценивать последствия для себя на основе своих оценок вероятности наступления этих последствий? Очень заманчиво отказаться от некоторых из этих вероятностных суждений, оставив только «лучшие», или рассчитать некоторое взвешенное среднее нескольких лучших суждений и использовать его при максимизации ожидаемой полезности[101]. Тот, кто имеет право выбирать «наилучшее» суждение или метод для расчета смешанного суждения, на самом деле неявно выбирает свое собственное.

Более того, поскольку каждое из альтернативных последствий может затронуть нескольких человек, правило «максимизации ожидаемой полезности» не поможет даже в том случае, если проблемы, возникающие в связи с термином «ожидаемый», разрешены путем обращения к авторитету. Вопрос о смысле термина «полезность» должен быть разрешен таким образом, чтобы она представляла собой сумму полезностей тех людей, которые будут затронуты (более слабые методы упорядочения мало что дадут). На экономическом языке это должна быть агрегированная, «общественная» полезность. Агрегирование полезностей разных индивидов не менее затруднительно, чем построение их «межличностных» вероятностных оценок. Некоторые аспекты этой проблемы рассматриваются в следующем разделе для того, чтобы показать, что ее решение тоже определяется авторитетом.

Когда Бентам в «Отрывке о правительстве» определил «меру хорошего и плохого» как счастье наибольшего числа (людей), он явно рассуждал не о том, что хорошо с этической точки зрения, а о том, как выбирать между различными действиями в повседневных делах законодательства и государственного управления, и практичные люди с готовностью с этим соглашаются даже при том, что при более внимательном рассмотрении такое различие провести затруднительно. (Можно также вспомнить, хотя это и не может служить извинением, что Бентам писал «Фрагмент» по большей части для того, чтобы противостоять блэкстоновской доктрине законодательного бездействия, которую считал оправданием самодовольству и лени.)

Таким образом, утилитаристский рецепт, который государство и его главные слуги превратили в свой собственный, заключался в том, чтобы изучить существующие институты, отчитаться о них перед парламентом и общественным мнением и подготовить реформы, которые повлекут за собой хорошие последствия. Предлагаемые изменения будут либо такими, на которые уже ощущается «эффективный спрос» (хотя и не всегда со стороны тех, кто окажется в выигрыше), либо такими, для которых этот спрос можно сформировать. По-видимому, чем больше правительства стремились опираться на народную поддержку (в Англии — в последней трети XIX в.), тем с большей охотой они возбуждали спрос на перемены вместо того, чтобы оставить спящую собаку в покое. (Ни у полностью репрессивного, ни у полностью легитимного государства нет рациональной заинтересованности в том, чтобы ее будить.)

Подход, основанный на постепенных улучшениях (при котором социальные институты непрерывно обследуются, выбирается тот, который может быть с пользой «исправлен», вырабатывается поддержка сначала для этого исправления, а затем и за счет его, после чего, с опорой на уже полученную поддержку, выбирается следующий институт и т. д.), целенаправленно создавался для того, чтобы отделить ближайшие последствия каждого действия от совокупности последствий серии действий[102]. Хотя сумма деревьев — это лес, индивидуальный подход к каждому дереву печально известен присущей ему особенностью не видеть за деревьями леса. Если судить о действиях по их последствиям, то здесь есть подвох, связанный с тем, что последние, если рассматривать их корректно, составляют практически бесконечную цепь, большая часть которой уходит в неопределенное будущее. В человеческом обществе конечные последствия, вообще говоря, неизвестны, и эта ситуация еще более безнадежна, чем в менее запутанных вселенных. В этом заключается одновременно трогательная и опасная наивность стандартной утилитаристской позиции в защиту активного правительства.

Рассмотрим в этом контексте предлагаемую в учебниках рекомендацию относительно действий государства по поводу «экстерналий»: «наличие экстерналий не является автоматическим оправданием для государственного вмешательства. Достаточные основания для такого решения может дать только явное сопоставление выгод и издержек»[103]. Это утверждение безупречно осторожное и обезоруживающее. Что может быть более безобидным, более бесспорным, чем отсутствие государственного вмешательства, если только этому не благоприятствует соотношение издержек и выгод? В то же время сопоставление выгод и издержек, хороших и плохих последствий рассматривается так, как если бы был определен логический статус такого сопоставления, как если бы это было очевидно с точки зрения философии (хотя, может быть, и затруднительно с технической точки зрения). Однако издержки и выгоды растягиваются на будущие периоды (проблемы, связанные с предсказуемостью), да и выгоды обычно получают не те же самые люди, которые несут издержки, или не только они (проблемы, связанные с экстерналиями). Поэтому баланс между издержками и выгодами неизбежно определяется предвидением и межличностными сопоставлениями. Относиться к нему как к практической проблеме измерения, получения информации и анализа фактов означает неявно соглашаться с тем, что предшествующие этому сопоставлению и гораздо более существенные вопросы были как-то и где-то решены. Только они не решены.

Если почти невозможно предвидеть все или окончательные последствия действий по весьма сложной социальной проблеме, в то время как ближайшие последствия четко представимы в виде явного сопоставления выгод и издержек, исход спора предопределен его формой. Защита действия ведется на языке рациональных аргументов между непредвзятыми участниками. Если оказывается, что видимые хорошие последствия перевешивают видимые плохие, это само по себе является причиной, призывающей к «вмешательству для улучшения». Для аргументации против него не хватает точных фактов, позитивных знаний. Она сводится к тревожным предостережениям, смутным догадкам о побочных последствиях, мрачному ворчанию о неопределенной угрозе вездесущности государства, ползучем коллективизме и о том, чем же все это кончится. Короче говоря, аргументация оппозиции будет нести на себе грязные отметины обскурантизма, политических суеверий и иррациональных предрассудков. Тем самым непредвзятые утилитаристские агнцы будут отделены от интуитивистских козлищ по линии водораздела между прогрессивным и консервативным, рациональным и инстинктивным, членораздельным и невнятным.

В этом заключаются непредвиденные и несколько абсурдные последствия того, что государству требуется, так сказать, «лицензия на починку», рациональное оправдание постепенному завоеванию голосов и влияния. В то же время они дают один из возможных ответов (хотя есть и другие) на загадку о том, почему на протяжении последних двух веков большинство умных людей с широкими взглядами (или по крайней мере людей, которых учили широте взглядов и непредвзятости) более комфортно чувствовали себя среди политических левых, хотя легко придумать априорные причины для того, почему для них была бы предпочтительней правая часть спектра.

Наглядным уроком непредвиденных и непреднамеренных последствий является судьба самого Бентама. Он стремился к тому, чтобы создать хартию индивидуализма, и во имя свободы боролся против медлительной, обскурантистской и, по его мнению, деспотической государственной администрации (считавшей его эксцентричным занудой). В то же время Дайси, для которого период от Билля о реформах примерно до 1870 г. оставался фазой бентамизма и индивидуализма, считает последнюю треть XIX в. фазой коллективизма и называет одну из глав словами «Долг коллективизма перед бентамизмом»[104]. Бесспорным является то, что, по крайней мере в отношении англоязычных стран, у Бентама больше прав на то, чтобы считаться интеллектуальным основоположником движения к государственному капитализму, чем у отцов-основателей социализма — движения столь же окольного и скрытого, сколь непреднамеренным оказалось то, что именно Бентам его инициировал.

Интеллектуальные основания политического утилитаризма стоят на двух опорах. Первая, так сказать, продольная опора, связывающая действия в настоящем с их последствиями в будущем, — это предположение о достаточной предсказуемости. В ежедневной политической рутине предположение о предсказуемости заменяется тем, что отдаленное будущее и долгосрочный период попросту исключаются из рассмотрения. Реально рассматриваются только ближайшие видимые последствия («неделя в политике — это долгий срок»). Конечно, если будущее не имеет значения, то не рассматривать его вообще ничем не хуже, чем рассматривать и при этом обладать абсолютным предвидением. Вторая, поперечная опора позволяет сравнивать полезность одного человека с полезностью другого. К этому сравнению мы сейчас и должны перейти.


Принимая стороны | Государство | Выявленные предпочтения правительств