home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 11

Монголия

— Это настоящее событие, — говорила Даша в такси, — надо выглядеть не просто хорошо, а великолепно! Прекрасно! Надо вызывать у всех зависть! Валерочке очень идет темно-синий, он, как Ельцин, надо купить темно-синий костюм, голубую рубашку и красный галстук. Ну, какой-нибудь такой, красно-розовый, в косую полоску. Тебе, Рыбенко, только черный, с розовой рубашкой, это будет просто блеск! И без галстука. Такой, знаешь, острый ворот и новые ботинки. А я буду в образе японской старшеклассницы, они там, в Японии, когда нет денег, продают всяким педофилам свои трусы. Это у них считается нормально. Жаль, у нас нет такого обычая, я бы стала миллионершей, у меня миллион трусов. В общем, я буду в черной мини-юбке, в белой кофточке и туфлях на толстом каблуке. Хотя я пока не знаю, может, блузку лучше розовую? Нет, тогда мы будем сливаться с Рыбенко.

— Надеюсь, ты хоть без косичек? — подал голос Валера.

— Без, — успокоила Даша.

В магазине она, правда, быстро отказалась от образа торгующей грязными трусами японской школьницы и вцепилась в красно-оранжевое шелковое платье с пелеринкой.

Рыбенко хмуро смотрел на розовые рубашки. Ему явно не хотелось идти в розовом, но продавщица, вертлявая девка с одним косым глазом, говорила, что под черный костюм только розовое. Костюм ему Даша почему-то выбрала, как цыгану, лоснящийся.

— Да вы просто жених! — всплеснула руками продавщица.

На Валеру особого внимания никто не обращал. Он обладал стандартной фигурой, ему всегда шли костюмы. Даша сунула в кабинку обещанный синий, и Валера решил, что костюм не так уж плох. Некоторая заминка возникла с галстуком, Даша никак не могла выбрать подходящий.

Косая продавщица развесила различной интенсивности красные галстуки на обеих руках и нахваливала каждый в отдельности, как мясник требуху. Наконец, остановились на том, который рассматривали первым, но успели забыть.

Из магазина направились в итальянский ресторан.

— Главное, до банкета не нажраться, — выразил свои соображения Рыбенко.

— Постараемся, — заверила его Даша, — мне еще в парикмахерскую надо.

— Я, пожалуй, пиццу с грибами, — сказал Валера, — и пиво.

— Какая-то прямо пошлость, — заметила Даша, — у вас такое событие, объединились, теперь в депутатики пойдете, а ты — пиво…

— Почему бы и не пиво? — вяло огрызнулся Валера.

— Надо шампанское, — сказала Даша, — новая жизнь впереди, новые высоты.

Рыбенко как-то подло рассмеялся.

— Я вообще ничего уже не хочу, — Валера отложил меню и закурил, — решительно не хочу. Раньше я не курил, я полагал, что у меня должна быть длинная, полная борьбы и разной другой красоты жизнь. Величие в историческом плане. Я боролся со своим алкоголизмом. Сейчас я понимаю, что ничего этого не будет. Ты права, любимая, я стану депутатиком. И то, если твоего папу не вышвырнут, как мыша, с должности.

— А если вышвырнут? — обеспокоено вставил Рыбенко.

— Если вышвырнут, я какое-то время попозорюсь на арене так называемой молодежной политики, среди опухших блядей и отсталых дегенератов, бредящих марксизмом, а потом, уверенно спиваясь, пойду в Интернет-издание на должность обозревателя. За тысячу долларов в месяц до конца своих дней.

— Ой, да ладно тебе, — сказала Даша, — главное — жить по-человечески. Чтобы были нормальные деньги, и занимайся, чем хочешь. А то ты уже прямо, как герой какого-то романа. Разочарованный.

— Интересно, почему официанты не идут? — вслух удивился Рыбенко.

— Я бы предпочел быть героем романа, чем так вот жить, в маразме, — Валера вдруг разозлился, — обслуживать тебя, покупать костюмчики и платьица. В книге есть хоть какая-то цельность, смысл даже иногда есть, а в моей жизни есть только костюмчики и цель, к которой, я знаю, я никогда не приду.

— Это у всех так, — успокоил Рыбенко.

Даша сосредоточенно рассматривала ногти, что-то время от времени подцепляя и откусывая.

— Это безволие, оно тотально, — говорил Валера, — на всех уровнях, оно победительно. Ничего настоящего просто не осталось…

— Все от человека зависит, — отвлеклась от ногтей Даша, — ты же можешь изменить свою жизнь.

— Изменить? — Валера усмехнулся. — Если только в сторону окончательного абсурда. Пойми, мне двадцать семь лет, и я достиг потолка. Во всем. Дальше мне предстоит только размазываться по этому потолку, двигаться к тому местечку, которое нынче занимает твой папа. Разумеется, я могу изменить свою жизнь. Например, сжечь себя на красной площади, это ведь вообще легче легкого. Могу еще продать квартиру и уехать в сраную жопу, и сидеть там на огороде. Могу убить вас обоих и сесть в тюрьму на двадцать пять лет. Могу жениться на негритянке и навсегда исчезнуть в Замбези. Что еще я могу? Как изменить свою жизнь?

— Валер, не начинай, — Даша скривилась.

— А я не начинаю, — парировал Валера, — я уже почти заканчиваю.


На банкете в честь создания молодежного отделения партии Любви было торжественно.

Заскочил даже спикер. Пожал ручки Рукаву и Владимиру Ивановичу, что-то быстро и шепеляво проговорил в микрофон. Потом в микрофон говорили по очереди Валера и Рыбенко в сверкающем костюме. Валера увидел за дальним столом прилизанного Бабина и Машу Лазареву.

Он стоял на эстраде и говорил, в какой-то момент подумал, что может говорить бесконечно. Что можно было бы устроить конкурс на выносливость, собрать, скажем, его, Рыбенко, Диму Бабина, может, еще Владимира Ивановича с Рукавом и посмотреть, кто сможет дольше всех связно говорить на политические темы. День, два, три дня…

Бешеных псов пристреливают…

Ему захлопали, и он сошел в зал. Все уже пили и жрали.

Владимир Иванович успокоительно мигнул со своего почетного места. Это означало, что все идет, как надо. Потом он быстро выпил две рюмки и испарился.

Валера громко ржал и что-то насмешливо-победительное высказывал сидевшим неподалеку чиновникам. Даша с Рыбенко на некоторое время пропали из его поля зрения, но потом он встал, чтобы идти в сортир, и увидел, как они танцуют, целуясь, у всех на глазах. Это зрелище почему-то совершенно не задело Валеру, он с тяжелой пьяной веселостью махнул им рукой. Стоя над унитазом, он думал, что его личное отчуждение от людей становится все более полным, абсолютным.

Когда он вернулся к столам, в самом разгаре был безобразный скандал с участием Бабина, Даши, Рыбенко и Маши Лазаревой.

Сильно поддатая Даша орала на Машу Лазареву и обзывала ее жирной блядью.

— Ты себя в зеркало, сучка, видела? — надсаживалась Даша. — Думаешь, я не читала твои смски? Ты посмотри на себя и посмотри на меня. Жирная корова! Блядь! Ой, еб твою мать, она ему даст! Счастье-то какое!

— Дарья, — встревал Бабин, — это какое-то недоразумение…

Маша Лазарева затравленно шептала:

— Идиотка…

— Сама идиотка, блядь! — неистовствовала Даша. — Ну, и как, отодрал он тебя? Счастье привалило? Не много радости, любовник-то он хреновый!..

Роль Рыбенко сводилась к тому, чтобы хватать Дашу за руки, когда она в очередной раз порывалась вцепиться Лазаревой в волосы.

К Валере подошел низкий, плотно сбитый человек и представился Батыром.

Этот Батыр был из Монголии и представлял там, в Монголии, какое-то смутно дружественное партии Любви объединение.

— Очень, очень хорошо, — часто повторял он.

— Монголия? — хохотнул Валера, тут же усаживая Батыра к столу и наливая водки. — Внутренняя Монголия!

Батыр согласно кивал.

— Это же потрясающе! Я вот лично всегда мечтал посетить Монголию…

— Да, очень хорошо, — сказал Батыр, — давайте ехать.

— Как? Можно прямо взять и поехать? — удивился Валера, который был уже практически невменяем.

— Да, да, — закивал монгол.

Они обменялись визитками.

— У вас там степь, кони, да? — спрашивал Валера.

Батыр бодро выпивал и закусывал солеными огурцами.

— Да, да, много конь, — отвечал он, улыбаясь, — очень хороший конь. Быстро бегает!

Подошли разгоряченные сварой Даша и Рыбенко.

— Здравствуйте, — сказала Даша, плюхаясь на стул, — а вы — китаец?

— Монголия, — ответил с прежней улыбкой Батыр.

— Ой, я так всегда мечтала съездить в Монголию, — Даша развязно закурила, — Федечка, принеси мне шампанского.

— Это моя жена, — сказал Валера, с силой хлопнув Дашу по спине, — как, красивая?

— Очень, очень красивая.

— А ее можно в Монголию с собой взять?

— Можно, — Батыр восхищенно посмотрел на Дашу, — в Монголии конь, много конь, хорошо!

— Я люблю кататься на лошадках, — рассказывала Даша, — я на ипподроме занималась, ну, раньше, еще когда в универе училась. Я с ними умею управляться, даже без седла ездить могу.

— Это, наверное, приятно, — вставил вернувшийся с двумя бутылками шампанского Рыбенко.

— Очень, очень приятно, — подтвердил монгол.

— Он такой прикольный! — засмеялась Даша.

— Друзья мои, — сказал Валера, чуть приподнимаясь над столом с дрожащей в пальцах рюмкой, — я приглашаю вас в Монголию!


Проснулся он дома, в кровати, но, правда, в одежде.

Солнце сияло в придвинутом к кровати стакане с недопитым, выветрившимся пивом.

Валера со стоном сел. Взгляд врезался в телевизор, демонстрировавший какую-то жуткую порнуху, почему-то без звука. Мозг услужливо предоставил воспоминание о вчерашнем, но Валера решил, просто не думать об этом. Следующая мысль была о том, что он спивается. И Валера воспринял это спокойно. «И что?» — подумал он.

Он принял душ, выпил кофе, выкурил пять сигарет. Дома было тихо, и Валера наслаждался этой неопределенной тишиной. Ему не хотелось даже выяснять, где Даша, где Рыбенко, спят ли они еще или давно встали и куда-то ушли. Ему было просто наплевать.

Три часа он провел за компьютером, выуживая свежие отзывы о вчерашнем событии. Это немного добавляло веры в себя. Потом позвонила Маша Лазарева.

— Валера, — лепетала она, — ради Бога, мне так стыдно…

— Ты ни в чем не виновата, — сказал Валера.

— Может, встретимся, — спросила она, — приезжай в гости, а?

Он собирался ответить привычным отказом, но вдруг решил поехать. Почему нет?

Поскольку Даша была вне досягаемости и некому было выбрать ему подходящую к случаю одежду, Валера напялил пропахший табаком синий костюм и вышел на улицу. Поймал такси, поехал в Ясенево.

Маша Лазарева открыла дверь в невнятном кимоно. Бабушка на этот раз отсутствовала, зато наблюдалась явно ненормальная мама. Она ненавидяще смотрела, как дочка ведет Валеру в свою комнату, и что-то бормотала.

В Машиной комнате все было по-прежнему, новым оказалось только то, что комната была непроветрена.

Валера сел на диван. Маша Лазарева в напряженной позе встала у подоконника.

— Ну, что, Мария, — вздохнул Валера, — ты хочешь, чтобы я тебя выеб?

Маша захлебнулась вздохом.

— Давай, если это так тебе нужно, я готов, Машенька. И после этого ты оставишь меня в покое.

Он встал, грубо сгреб ее и повалил на диван. Она не сопротивлялась, но почему-то начала плакать.

Валера задрал ее халат, спустил штаны и пристроился на ней. Диван был узкий, с колючей обивкой. В дверь застучала Машина мама.

Она неистовствовала под дверью, припертой стулом, она не отходила от двери целый час, пока Маша и Валера корчились на диване. Она пробовала даже вызвать отца, который, как шепотом сообщила Маша, давно их бросил ради закройщицы из ателье, от которой у него родился дебил.

Отец бы, конечно, пришел, но закройщица по-своему истолковала истошные вопли соперницы. Закройщица решила, что Машина мать ищет предлоги, чтобы вернуть мужа обратно, даже закройщице было диковато представить, что факт секса тридцатилетней Маши может вызывать такую бурю страстей, и потому она не подзывала отца к телефону.

Лазарева стонала, может, даже чуточку громче, чем требовало в тот момент ее либидо, мать из своего укрытия грозила ей наказанием от Бога. Потом началось что-то совсем уж скверное.

Валера отодвинул от двери стул и вышел в коридор со стоячим членом. Он глумливо тряс им перед Машиной матерью, впавшей в почти безумное состояние, и говорил, что именно в члене (он называл его грубее) причина ее истерического бдения под дверью. Валера предлагал матери совершить с ним половой акт, который, с его точки зрения, моментально бы ее взбодрил и, возможно, даже бросил на осуществление более продуктивных действий, нежели стояние под дверью трахающейся дочери. Его человеколюбие зашло в тот день настолько далеко, что он готов был во имя блага этой незнакомой женщины сдержать отвращение перед ее поросшей седым волосом дырой и запахом кухни, который вся она источала.

Машины мать убежала в кухню и уже оттуда продолжала кричать, как подвергшееся психической атаке животное.

Маша Лазарева предложила Валере выпить чаю. Они покинули комнату, предоставив коридору право наслаждаться зрелищем дивана со скомканным бельем в мокрых пятнах известного вещества, выделяемого мужчинами. Маша привела Валеру на кухню и, не обращая внимания на мать, они принялись пожирать колбасу, хлеб и колбасный сыр — мать экономила и редко позволяла семейству насладиться другими сортами сыра.

— Что ж он тебя в ресторан не повел? — повизгивала мать. — Привела меня, пенсионерку, объедать? Вы знаете, молодой человек, какая у меня пенсия? Почему я должна твоих сожителей кормить? Плохо ты начинаешь, деточка, плохо. Других вон и в рестораны водят, и деньги им дают, а ты сразу ложишься под мужичков и отношение к тебе такое же. Подстилка! Еще и кормит его за мой счет! Ты просто блядь!.. — в таком духе она могла бы говорить еще несколько часов, но даже самые крепкие нервы однажды рвутся.

Вдруг Маша вскочила, как ужаленная, со стула и плеснула матери в лицо горячим чаем — мать ужасно завыла, и тогда Маша схватила кухонное полотенце, висевшее над раковиной, и начала хлестать мать по лицу и по сморщенным рукам, которыми она это лицо закрывала.

Валера невозмутимо жевал бутерброд с колбасой. Из коридора донесся плачущий голосок матери — она звонила в милицию. Маша вскочила, она уже немного устала от всего этого, и побежала к телефону, чтобы вырвать вилку из розетки и в очередной раз врезать матери по истерзанному лицу. Мать в распахнувшемся халате с полуоторванным воротником выскочила на лестничную площадку и стала бегать по этажам и звонить во все двери. Она рыдала и просила разрешить ей позвонить, но никто не хотел открывать.

— Выпить ничего нет? — спросил Валера.

Маша достала из буфета коньяк.

Довольно часто коньяк сопровождает воинственные семейные будни, и если его оказывается слишком много, он приглашает себе в компаньоны ножик. В общем, что-нибудь остренькое для простых смертных, и начищенное нарезное для служащих при оружии — такие частенько, если верить Рыбенко, расстреливают свои семейства, а затем и себя — в азарте. Трудно ответить, почему это происходит: от распущенности юных или чрезвычайной добродетели пожилых, и почему, хотя бы один подобный случай не заставляет молодоженов пораженно замереть над книгой брачных записей в Загсе, как они наверняка бы замерли перед щенятами на птичьем рынке, узнав из передачи «ЧП», что в зрелом возрасте эти щенята откусывают детям руки, а с одной старушки так и вовсе скальп сняли?

Люди, которые проводят свой век в пустоте и бессмысленных жертвах окружающим, склонны к обидчивости. Единственный их шанс сохранить лицо — это на старости лет послать всех неоплатных должников к чертовой матери и направить остаток сил на какое-нибудь причудливое бытовое извращение. Некоторые по несколько раз в день моют полы, а если кому-нибудь посчастливилось посетить их туалет, выпроводив гостя, сосредоточенно протирают сидяк смоченной в спирте ваткой. Другие прикармливают собачьи стаи и, подобно злобным псам, потом что-то лают соседям, вызвавшим живодерню, или, наоборот, борются с собаками в пользу помоечных кошек.

Машина мать, увы, не обладала достаточно самостоятельным воображением, чтобы придумать свое собственное увлечение в нише одиночества и увядания, а от любви к живому существу или хотя бы унитазу ее удерживал мазохизм. Вряд ли она сознательно желала зла своей дочери, скорее, недоумевала, почему ей должно быть хорошо, когда ей приходилось херово? Безнадежную эту херовость она в какой-то момент начала принимать за жизненный опыт и даже предназначение человека, и безотчетно желала, чтобы мордобойный скандал с вызовами милиции, ударяющим в морщины кипятком и рваным халатом длился как можно дольше. Всегда.

Так думал Валера по дороге домой.

— Мы больше не увидимся? — спросила журналистка Лазарева на прощание.

— Никогда, — ответил он, — знаешь, Мари, может, у меня плохая жена. Может, она шлюха, потаскуха, сука, но у нее есть одно совершенно неоценимое достоинство. У нее нет матери.

Он хотел сказать ей про компромат, но потом передумал.


Глава 10 Мир по Рыбенко | Люди с чистой совестью | Глава 12 Внутренняя Монголия