home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

С севера на юг

На следующий день позавтракали, собрали лагерь и вновь тронулись в путь. Остановились в Сансе, где почтенные отцы города радушно приняли членов правительства, прибывших с миротворческой функцией. 17 марта снова отправились в дорогу и вскоре были в Труа. Королевский поезд уже при подъезде к городу встречали старшины из членов городской Ратуши и купеческих сообществ, а также епископ Труа в золоченом облачении, с посохом и в фиолетовой митре на голове, в окружении капелланов, пасторов и монахов. Все население города к тому времени уже собралось у городских ворот и запрудило близлежащие улицы, а на той, по которой должен был проехать королевский кортеж, из всех окон, с крыш, с деревьев выглядывали любопытные, мечтающие хотя бы один-единственный раз увидеть юного короля и членов его семейства. По случаю торжественного въезда у западных ворот города возвели две колонны со статуями Правосудия и набожности, украшенные цветами и разноцветными лентами, и триумфальную арку с Минервой [67]и святым Людовиком.

В эту ночь радушные горожане Труа пополнили свои кошельки звонкими парижскими монетами, ибо желающих переночевать в домах и на дворах, примыкающих к центру города, где располагалось здание городской Ратуши, было немало.

Утром купеческий старшина повел короля и королеву-мать по цехам и познакомил их с образцами шерстяных тканей, экспортируемых не только на внутренний, но и на внешний рынок: в Италию, Лотарингию и другие области и страны Европы. И, хотя зрелище для членов королевского семейства было явно малоинтересным, они выдержали это испытание, ибо их королевский статут предусматривал идти еще и не на такие жертвы. На прощание всем были подарены новые шерстяные плащи различных цветов, а королю Карлу преподнесли темно-зеленый охотничий костюм, обшитый золотым позументом.

Вдоволь наглядевшись на короля и разряженное в пух и прах придворное общество, народ стал понемногу расходиться, чтобы вновь собраться завтра.

Через несколько дней был дан сигнал запрягать лошадей. Процессия выехала из городских ворот в полдень и взяла направление на Лангр, оттуда на Дижон.

В Дижон прибыли уже под вечер, встретив там самый радушный прием, расположились на ночлег в домах именитых людей и на постоялых дворах. Утром следующего дня, показав себя горожанам во всем блеске, двор принял участие в турнире, организованном правителями Бургундии. Вскоре вновь собрались в путь и, миновав Шалон, правым берегом Соны направились по дороге, ведущей к Масону.

Как и предсказывал юный принц Наваррский, Жанна Д'Альбре не утерпела и, получив известие о выезде королевского двора из Парижа, выехала навстречу и нагрянула со всем своим войском как раз тогда, когда королева-мать показывала народу, собравшемуся сюда из близлежащих городов, деревень и сел, нового короля Карла IX.

Екатерина испугалась, когда ей доложили, что к городу приближается под предводительством своей Пентесилеи [68]туча всадников числом более трехсот, и приказала наместнику запереть ворота и приготовиться к обороне. Но слишком нерасторопными оказались здешние дворяне, и когда наконец стража, караулившая у ворот, получила такой приказ, то половина кавалькады вместе с королевой Наваррской уже въехала в город, где побывала еще три дня тому назад и оставила по себе нерадостную память, оскорбив процессию в честь праздника Тела Господня.

К замку наместника, где расположился двор, Жанна Д'Альбре подъехала с шумом и, не успела еще выйти из кареты, как уже побежали разыскивать ее сына.

Она лишь подходила к парадному крыльцу, как Генрих пулей вылетел из дверей и обнял ее, зарывшись лицом в складки ее одежды.

— Мама! Я знал, что увижу тебя здесь!

— Ты меня ждал, мой мальчик?

— Да, мама, я так скучал!

Она гладила его голову, не замечая слезу, скатившуюся по щеке.

В дверях показался Конде, рядом — сын и верный Матиньон.

— Ваше Величество! — Конде изящно поклонился и благоговейно поцеловал руку своей королеве.

— Принц, вы все так же галантны и неотразимы в обращении с дамами, — улыбнулась Жанна Д'Альбре.

— В обращении с вами, моей королевой, — ответил Конде.

— А с другими?

— Только с теми, кто улыбается столь же обворожительно, как Ваше Величество.

— Ах, неисправимый льстец!

С Екатериной они встретились в коридоре, который вел в комнаты для гостей. Королева-мать не слишком торопилась: во-первых, из боязни уронить свое достоинство; во-вторых, понадобилось время. Дабы удалить с лица следы тревоги.

Они расцеловались как две добрые старые приятельницы.

— Вы не ждали меня, признайтесь, — проговорила Жанна.

— Я думала, испанцы хотят приступом взять город, — пошутила королева-мать.

Она лгала. Ей почудилось, что гугеноты, воспользовавшись моментом, решили захватить в плен короля. Как в Амбуазе. А испанцев она не боялась.

— Со мной всего лишь мои гугеноты, — сказала Жанна. — Вам нечего бояться, здесь не Амбуаз.

Екатерина вздрогнула. Как метко угадала соперница ход ее мыслей. Вот и не верь после этого в потусторонние силы. А ведь как было бы легко, вздумай Жанна повторить Амбуаз. И ей бы это удалось, потому что ее приезда никто не ждал. А тогда, при ее старшем сыне? Тогда все решило предательство.

Подумав об этом, вслух Екатерина сказала:

— Ну что вы, ведь мы с вами старые друзья. Но скажите, Жанна, зачем вы оскорбили процессию в честь праздника Тела Господня? Все полны возмущения, и особенно испанский посол.

— Я не прощу папе того, что он намеревался отдать меня на суд инквизиции и отобрать мои владения. Я еще потягаюсь с ним! — возмущенно воскликнула Жанна.

— Успокойтесь и постарайтесь воззвать к разуму. Не обостряйте отношений, они и без того накалены до предела. Я попытаюсь скрасить негативное впечатление и организую новую процессию, как того жаждут католики и посол.

— Вот уж ни к чему. Пусть знают, что королева Наваррская никогда не склонит перед ними головы.

— Вы должны быть благодарны мне, что я написала извиняющее вас письмо к папе, который полон негодования за вашу антииспанскую политику. Иначе дело обернулось бы весьма плачевно.

— Надеюсь, вы не станете утверждать, что действовали из чисто дружеских побуждений?

— И это тоже. Но главное в другом: Рим не должен распоряжаться французской короной. Отдав ему на растерзание вас, я тем самым поставила бы под удар престол Франции.

Жанна помолчала, отведя глаза в сторону:

— Что ж, может быть, вы и правы. В таком случае мне остается только поблагодарить вас, но обнадежить по поводу смены моей антикатолической ориентации не могу.

— Зная ваши убеждения и сильную волю, я на это и не надеялась.

В это время к ним подошли придворные, и Екатерина сразу сменила тему разговора:

— По правде сказать, я не ожидала вас так скоро.

— Вы сами мать и знаете, что такое разлука с сыном.

— О, мальчиком все весьма довольны, особенно Маргарита. Их повсюду видят вместе.

— Теперь я его не оставлю, хочу сама видеть, каков он стал.

— Вы поедете с нами дальше?

— В самый Париж. Ведь вы не прогоните меня?

— Напротив, ваше присутствие скрасит мое путешествие, а в Париже у меня всегда будет приятная собеседница.

Она снова лгала, эта хитрая лиса. Ей не хотелось лишнего усиления партии гугенотов при дворе, но она не могла отказать себе в удовольствии иметь близ себя свою постоянную соперницу. А главное, она была не прочь заставить своего любовника кардинала задуматься об усилении партии католиков при дворе. Она знала, что кардинал стремится к престолу и ради этого ведет переговоры с испанцами, но он не посмеет перешагнуть через нее, папа не простит ему. Однако, как бы там ни было, ей надлежит жить в мире с Филиппом Испанским. Нельзя злить его, это вызовет обратный удар в сторону Гизов, и вот тогда они протянут руки к трону. Она потому и сделала кардинала своим любовником, чтобы усыпить его бдительность, лишить желания действовать. А эта Жанна… Не Божье ли это провидение заставляет ее ехать с ними в Париж? Что скажет испанский посол? Каковы будут рекомендации Филиппа? Не настала ли пора?.. И как раз оба… оба вождя в одном месте, в одно время! Что касается ее, она бы не торопилась. Но что об этом подумают там, за Пиренеями? Однако мысль лишить гугенотов своей королевы хотя бы на время путешествия не была последней, была еще одна, самая важная и тревожащая.

В Масоне сели на корабли, пересекли границу Бургундии и поплыли на юг, любуясь красотами юной Соны, еще не загрязненной сточными водами и нечистотами городов, стоящих на ее сестре Роне ниже по течению.

Впереди был Лион.

Этот город изгнал католиков за пределы своих стен, и для восстановления их в правах туда был послан маршал де Вьевилль. Мятежные протестанты были усмирены, после чего католическое правительство даровало им льготы, показывающие заботу короля о чувствах иноверцев.

Жители Лиона шумно выражали свой восторг при виде короля и остальных членов королевской фамилии. Однако гугеноты выражали явное недовольство, и, чувствуя это, Екатерина решила оставить в городе небольшой гарнизон.

В Русильоне Карл сделал необходимые дополнения к эдикту о мирном урегулировании религиозного вопроса: отправление протестантского богослужения в запрещенных эдиктом местах будет наказываться наложением штрафа и конфискацией имущества. И тут же, в противовес этому, королевским наместникам в провинциях предписывалось восстановить протестантское богослужение в разрешенных местах.

После Русильона путешественники проехали Бар-ле-Дюк, потом Вьенну и одним прекрасным днем сделали привал под Балансом.

Местность, где расположились они на отдых, была поистине живописной. По правую сторону Роны расстилалось огромное поле, заросшее травой и луговыми цветами. Слева к полю примыкала ольховая роща, дальше начинался пригорок, пересеченный небольшими овражками и щедро освещенный солнцем. Выше за пригорком начиналась равнина, а за ней через дорогу — поле, желтеющее спелыми злаками.

Посреди вытянутой ольховой рощи, примыкавшей к маисовому полю, петляя между камней, протекал ручей с прозрачной водой.

На краю одного из лугов с цветами и сорняками, примыкавшего к роще с другой стороны, на берегу ручья и расположился королевский двор, скрывшись от солнца поглубже в тень высокого кустарника и одиноко стоящих деревьев.

Конде остановился, осмотрелся и заметил на лугу стадо коров. В центре стоял пастух с кнутом и таращился на необычное пестрое сборище людей.

— Смотри, Матиньон, — произнес Конде, — видишь этих коров? Что, если украсть это стадо и окружить им наших придворных? Вот была бы потеха.

— Презабавная мысль, принц, — ответил Матиньон, рассмеявшись. — Но, клянусь, это будет похоже на проделку Гермеса, когда он похитил стадо коров у Аполлона [69].

— А еще любопытнее будет, когда мы поставим ее фрейлин на колени и заставим доить коров.

— Браво, монсеньор! До такого не додумался бы даже я. Но, — Матиньон с сожалением глубоко вздохнул, — ничего не получится.

— Почему?

— Мы с вами никогда не пасли коров, и они тут же разбегутся в разные стороны. Кроме того, чтобы собрать стадо и пригнать его сюда, пройдет никак не менее получаса.

— Ну и что же?

— А то, что мы вскоре тронемся в путь. Королева-мать не любит таких вот остановок и делает их только по просьбе детей, которым хочется порезвиться. Так что давайте, монсеньор, оставим нашу шалость до другого раза, вот увидите, еще представится случай повеселиться.

Конде поразмыслил немного и согласился.

Матиньон оглядел окрестности и, шумно вздохнув полной грудью, изрек:

— Чудесное полотно, достойное кисти дель Сарто. Взгляните, принц, какой чистый и прозрачный ручей протекает здесь! Так и тянет на стихи! «От жажды умираю над ручьем, смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя». — Потом поднял голову, раскинул руки вширь и закончил: — «Куда бы ни пошел, везде мой дом, везде встречает Франция родная».

— Браво! — хлопнул в ладоши Конде. — Подозреваю, это Вийон.

— О да, Вийон кроме последней строки. Было время, когда я увлекался поэзией, однако это было так давно, что я уже ничего не помню.

— В таком случае послушайте другого поэта, друг мой:

А я в печали неизменной,

Гоним красавицей надменной,

Не знаю дня ни одного,

Когда б, доверившись обману,

Обманом не терзал я рану

Больного сердца моего.

— Ронсар? А под «красавицей», верно, скрывается одна из ваших прелестниц, принц? Готов побиться об заклад, монсеньор, что ее зовут баронесса де Савуази.

— Она совсем не смотрит на меня, Матиньон, и, признаюсь, это разрывает мне сердце.

Матиньон усмехнулся:

— Полно, мой принц, вы становитесь лириком и даете меланхолии завладеть собою. Этак не годится.

— Сам знаю, но сделать ничего не могу.

— Выходит, вы и вправду никак не можете ее забыть? Почаще вспоминайте о встрече в Булонском лесу. Кстати, кажется, нам доведется посетить замок матери ее подруги — Дианы Ангулемской. Вряд ли Екатерина откажется щегольнуть перед Дианой де Пуатье своим нынешним положением и этим всадить еще одну булавку в сердце бывшей фаворитки ее мужа. Однако я слышал, что она захворала и будто бы серьезно.

— В таком случае, Диана непременно останется у матери в замке, а вместе с ней… и баронесса.

— Случай сам просится к вам в руки, принц. Отстаньте и вы от процессии, сошлитесь на недомогание…

— Матиньон, ты толкаешь меня на подлость!

— Прошу меня простить, монсеньор, я забыл, что мсье Лесдигьер — член нашей партии и вы дали ему слово…

— Вот именно, мой друг, вот именно. А ведь он еще спас мне жизнь, об этом ты помнишь? И самое страшное, — произнес Конде, обняв за плечи друга, — чем чаще я об этом думаю, тем больше ловлю себя на мысли, что, кажется, влюблен!

— Запретный плод сладок, мой принц, — назидательно промолвил Матиньон.

— А между тем помнишь, что предсказал мне Нострадамус, когда составлял мой гороскоп?

Матиньон вдруг смертельно побледнел и схватил принца за руку:

— Что вас погубит неразделенная любовь!

Они замолчали, глядя друг на друга и думая об одном и том же.

— Оставьте все помыслы о ней! — воскликнул Матиньон. — Клянусь небом, ни к чему хорошему это не приведет. Подумайте о нашей партии, вождем которой вы являетесь, о вашем сыне…

Он не договорил, в кустах послышалась какая-то возня, и через мгновение оттуда вышли юный Генрих Конде, Генрих Наваррский и Агриппа Д'Обинье.

— Ну, вот и твой отец, Анри, — провозгласил принц Наваррский, — а ты говорил, мы его не найдем.

Конде обнял подошедшего сына:

— Ну, как тебе путешествие, Генрих? Не слишком устал?

— Нет, отец, это все же лучше, чем находиться в этом каземате, называемом Лувром.

— Подожди, — воскликнул принц Наваррский, — ты еще не видел моих Пиренеев, не лазал по горам и не бывал в виноградниках. А какие там девчонки! Клянусь мечом моего деда, нет девчонок милее и нет уголка краше, чем в королевстве Наваррском.

— Ваша матушка, Генрих, надо полагать, покинет нас, едва мы окажемся близ ее королевства? — спросил Людовик Конде.

— Напротив, дядя, она будет сопровождать нас до самого Парижа. Таково ее желание.

— Всей душой жажду поскорее остаться с нею наедине: нам есть о чем поговорить.

— Папа, Генрих Гиз снова задирается, — заявил сын отцу, глядя на него снизу вверх. — По-моему, он ревнует свою кузину, все время встревает, когда нам случается завести с ней разговор. Правда, Генрих?

Принц Наваррский кивнул.

— Вам с Генрихом еще придется столкнуться с этим фанатиком на поле брани, — сказал Людовик Конде, обнимая обоих. — Сейчас вы еще юны, но каждый из вас уже воспитан в вере своих отцов. Главное, чтобы вы не изменили своим убеждениям и помнили, что ваша вера самая правильная и победит поповскую, насаждаемую инквизицией и иезуитами. Это ваше оружие, и вы будете им побеждать врага.

— То же самое говорил мне мой отец, — заметил Д'Обинье.

— Господин Д'Обинье был честным и мужественным воином, сумевшим через все перипетии войны и до конца своих дней пронести и отстоять наши убеждения.

— Когда мы проезжали мимо Амбуаза, он бросил вызов тем, кто казнил наших братьев по партии и заклеймил их позором. Я поклялся, что не забуду его слов до конца моих дней.

— Ты достойный сын своего отца и нашей партии, мой мальчик, — растроганно проговорил Людовик Конде. — Помни, в моем лице, в лице Матиньона или адмирала Колиньи ты всегда найдешь преданного друга и отца.

— Благодарю вас, монсеньор.

— Я слышал, ты получил блестящее образование и обучен слагать стихи?

— Я пробую заниматься стихосложением, монсеньор, но пока это наброски, боюсь, весьма неудачные.

— Не прочтешь ли нам что-нибудь из своего творчества?

Мальчик слегка покраснел под взглядами, устремленными на него, и пробормотал:

— Охотно, если это вас не утомит. — И в наступившей тишине, нарушаемой лишь журчанием ручья да пением птиц, Агриппа прочел свои первые ранние опыты.

— Браво, юноша! — произнес Конде, когда Агриппа закончил, одобрительно похлопав его по плечу.

— Черт возьми, сынок, — растроганно произнес Матиньон, — да твои стихи достойны того, чтобы их заучить наизусть и читать на наших собраниях, чередуя с псалмами.

— Клянусь честью, Агриппа, — провозгласил Генрих Наваррский, — когда я стану королем Франции, ты будешь моим придворным поэтом. Раньше тебе это не удастся, твои строки явно придутся не по вкусу Валуа.

— А ты что же, собираешься стать королем? — недоверчиво спросил Генрих Конде.

— Да, — убежденно ответил Генрих Наваррский. — Так сказала моя мать.

— Тебе надо будет сначала убрать с дороги Гиза.

— Гизу до престола дальше, чем мне, но если он предъявит свои требования, мне придется обуздать его: я накину на него уздечку и поеду верхом, как на осле.

Все рассмеялись. Агриппа с поклоном сказал:

— В таком случае, сир, предоставляю себя пожизненно в ваше полное распоряжение. Заверяю также, что отныне буду вашим самым покорным слугой и телохранителем, ибо не каждый принц способен обещать своему верноподданному такое блестящее будущее.

Генрих Конде вместе с Матиньоном захлопали в ладоши, но Конде-старший неожиданно нахмурился и спросил, обращаясь к Д'Обинье:

— Под «кровавым кардиналом» ты подразумевал Карла Лотарингского?

— Да, монсеньор, это прозвище дали ему гугеноты, — ответил Агриппа.

— Выходит, он знал, что готовится в Васси?

— Не только знал, но и самолично послал туда своего брата с войском. Акция была заранее спланирована. Так сказал мне отец.

Конде и Матиньон переглянулись. Для обоих это было новостью.

— Этого я не знал, но я твердо верю твоему отцу. Человек, побывавший в Амбуазе, не станет лгать, — заметил Матиньон.

— Жан Д'Обинье был в Амбуазе? — удивился Конде. — Как же ему удалось спастись?

— Он чудом избежал смерти, притворившись мертвым во время побоища, — ответил Агриппа. — А ночью ему удалось бежать из замка. Потом он показывал мне свои раны, полученные там. Но вас, монсеньор, я слышал, взяли под стражу и поговаривали даже, что вас хотят предать смерти.

— Это правда, мой мальчик, — ответил Конде, кивнув головой. — Путем обмана они заманили в Лувр меня и Антуана Бурбонского, твоего отца, Генрих. Его они заставили перейти в католичество, а меня приговорили к смерти, объявив главарем мятежников. Спасла меня неожиданная смерть короля.

— Клянусь, что не прощу этого злодеяния Валуа! — пылко воскликнул Конде-младший. — И обещаю, что отныне это семейство всегда будет для меня врагом!

Генрих Наваррский пожал ему руку:

— Клянусь в том же!

— И я клянусь! — и Агриппа Д'Обинье накрыл своей рукой руки обоих принцев.

— Да услышит Бог ваши клятвы, дети мои, — сказали Конде и Матиньон, присоединяя свои ладони к этому тройственному союзу.


Глава 6 Путешествие четырех Генрихов | Гугеноты | * * *